За кулисами

Дорогие люстры расцветали огнями, разливая свет по сводам величественных залов. Музыка лилась отовсюду, мешаясь с звонким смехом, кашлем и цоканьем дорогих каблуков. Смесь праздничных ароматов сразу же ударяла в нос: пудра, воск, виноградный ликёр и множество, множество парфюма. Юные девицы в нежных, дымчатых оттенках проплывали мимо, словно первые лилии на водной глади, дамы в золотом и бордовом же отяжеляли пространство своим блеском и медлительной уверенностью. Кавалеры, не снимая незамысловатых масок, сновали туда-сюда, стремясь угодить каждой особи женского пола. Элизабет скользила по залу, неумолимо выделяясь — белая фигура на фоне бесконечного цветного парада. Дорогой корсет отливал перламутром, а лицо было сокрыто паутиной серебряной вуали поверх белоснежной маски без каких-либо изяществ. Эта простота, весьма нарочитая, лишь подчёркивала её — она знала, как нужно себя преподнести. Виктор Франкенштейн не отрывал от неё цепкого взгляда. Он долго наблюдал, стоя на балконе и ловко укрываясь в тамошней тени. Тёмные глаза из прорезей угольной маски внимательно следили за каждым движением девушки: за её бесконечной чередой улыбок, поклонов и тактичных рукопожатий. Особенно крепко взор цеплялся за её собеседников: каждый мог стать потенциальной жертвой ревнивца. Минуты тянулись чудовищно медленно. Музыка едва ли меняла мотив, въедаясь в череп. Вскоре, терпение подошло к концу. Призрак ловким движением покинул балкон, уверенно продираясь сквозь толпу. Алый костюм с чёрной вышивкой производил неизгладимое впечатление на гостей, заставляя невольно расступаться. К таинственному дерзкому аристократу попросту боялись проявить интерес, даже если и испытывали его. Когда он наконец нагнал Элизабет у периферии зала, где музыка стала сходить на нет, а гостей практически не встречалось. Сердце зашлось в бешеном ритме. Его волнение было схоже с тем, что испытывает артист, выходя на сцену. Юная мисс Харландер не затрагивала глубоких струн его души, лишь их поверхность. — Элизабет… — Прошептал он, беря её за запястье. Она вздрогнула. Только сейчас призрак заметил её особенную хрупкость. Сейчас, в праздничном свете, девушка ещё сильнее походила на хрустальную статуэтку. — Виктор… сейчас не время. — Прошептала девушка, стремительно бледнея в тон платья. — А когда оно будет?! Ты обещала мне, Элизабет!… Обещала, что станешь моей!… Смуглые руки в кожаных перчатках грубо легли на корсаж, обвивая её стан и притягивая к себе. Франкенштейн интуитивно нащупал цепочку на тонкой шее. Его семейное кольцо привычно легло в хозяйскую ладонь. — Я ничего тебе не обещала, Виктор! Ты видишь лишь то, что тебе хочется видеть. Ровно также, как ты и углядел какую-то связь между нами!… — Недовольно воскликнула та, все же не пытаясь отстраниться. — Вот твое обещание… оно всегда с тобой… — Почти прорычал призрак. В её внешности было что-то по змеиному хладнокровное: линии лица строги, но грациозны. Эта кукольность и беззащитность, граничащие с мягкостью и лаской почти уподобляли его животному. Это зажигало в нем бушующий огонь и заставляло терять голову. Он ловил себя на том, что разглядывает её все дольше, не в силах оторваться, наслаждаясь этим состоянием. Но вместе с этим приходило и иное: благоговение, граничащее с раздражением. Её красота не просит одобрения и не требует его присутствия, и это злит. Ярость обуревала его при мысли, что все это сплошь театральность и Элизабет никогда не нуждалась и не будет нуждаться в нем. Иногда ему казалось, что он почти ненавидит её за эту завершённость, за то, как легко она удерживает власть над его вниманием, ничего для этого не делая. Однако, ещё большая злость тут же завладевала разумом при мысли, что это Генрих заставил его страдать. Именно он познакомил их, именно Харландер старший придумал несчастную легенду о трагичной любви, которую ему приходится разыгрывать так долго, что Виктор сам невольно начинает в нее верить. Призрак рывком потащил не сопротивляющуюся девушку вновь сквозь толпу. Он небрежно вытолкнул её на центральную лестницу, заставляя тихо ахнуть, и потереть пострадавшее запястье. Роскошный наряд Франкенштейна вкупе с белой фигуркой мисс Харландер привлек всеобщее внимание тут же. На них воззрились сотни глаз, испуганно перешептываясь. Несколько джентельменов устремили недовольные взгляды, заметив дискомфорт дамы. — Я пришел сюда, чтобы забрать свое!— Воскликнул Виктор, вновь кладя руку ей на талию. — Мне не помешает никто из присутствующих. Пусть все зрители здесь станут свидетелями — она моя невеста! Виктор зубами снял алую перчатку и, не удержавшись, с неким исступлением огладил обнаженную, благодаря декольте, выступающую ключицу. Пальцы скользнули по мягкой коже, вызвав пламенный трепет изнутри. Едва обуздав себя, призрак рывком сорвал с её шеи цепочку с родовым кольцом. Музыка и шепот стихли. Повисла тишина, показывая, как ужас, так и вовлеченность публики. Они застыли в нерешительности, не осознавая: реальность ли это, или все же часть какого-то праздничного представления. Вдруг, изумленная толпа постронилась. На середину вышел высокий светловолосый юноша в аккуратном фраке. Он двигался резко, не обращая внимания на попытки остановить его. Ясные глаза метали молнии праведного гнева, губы были плотно сжаты, а руки дрожали так, будто он едва сдерживал себя. — Убирайся, Виктор! — Выкрикнул он, и голос сорвался, выдавая, как сильно его трясёт. — Ты сеешь хаос повсюду, где ни появляешься! Ты не имеешь права устраивать это… здесь… при всех! Что-то внутри болезненно сжалось от слов брата. Они никогда не были особенно близки. И всё же мысль о том, что сейсас он отбирает женщину, которая принадлежала ему, наполняла грудь мрачным, почти сладким торжеством. Но завидев неподдельную ярость Уильяма, Виктор ощутил, как привычная волна самоуверенности пошла на спад, оставляя после себя странное, колкое замешательство. — Уйди с дороги, Уильям! Ты извечно против меня! — Ответил призрак, инстинктивно крепче прижимая к себе девушку. — Элизабет, разве ты не видишь?! Я — все, что ты могла когда-либо желать! Ты со мной была счастлива! Я больше заслуживаю быть подле тебя, чем любой из этих пустоголовых глупцов!… Элизабет лишь опустила взгляд, сохраняя молчание. Обоим Франкенштейнам лишь на миг показалось, что пухлые губы тронула ехидная усмешка. Кажется, мисс Харландер вовсю наслаждалась накалом страстей, бушующих вокруг нее. — Виктор, мы с ней обручены! Это попросту абсурд. Твое мимолетное влечение — истинная глупость! Хотя, что это я… — Он горько усмехнулся. — Тебя уже давно нельзя назвать человеком, который в своем уме… — Что уж поделать, если ты привык получать самое лучшее, не глядя, подходит ли оно тебе! — Ответил тот выпадом на выпад. Старший Франкенштейн резко поддался вперед с явным намерением проучить младшего брата. Но был остановлен мягким, даже плавным движением. Директор театра появился темной тенью, загораживая Уильяма собой. Ощущалось, словно он появился ниоткуда. Безупречная непроницаемая улыбка, как и всегда застыла на губах. Взгляд же оставался холодным и внимательным, подмечавшим каждую деталь: сжатые пальцы Виктора, неясное выражение лица Элизабет, дрожь в плечах Уильяма. Он видел всё и не торопился вмешаться, пропуская в собственные жесты нотку вальяжности. — Тише, мой вспыльчивый призрак. Вы слишком увлеклись ролью. — Генрих был мягок, словно уговаривал расшалившегося актёра, а не удерживал человека на грани страшного срыва. — Оставьте бедную девушку в покое. — Прохладный наконечник трости предупреждающе коснулся обнаженной выемки на груди. — Моя племянница сообщила, что у нее уже есть жених. Она сделала свой выбор. Ярость, ещё мгновение назад бушевавшая во Франкенштейне, дрогнула. Этот голос, знакомый до боли, окутанный убаюкивающим тоном, действовал безотказно. Виктор отшатнулся назад. — Все верно, мой дорогой. — Склонил голову мужчина, не сводя с него льдистых глаз. — Идите… Мы ещё поговорим с Вами, в более подходящее время. Франкенштейн старший ловко увернулся от руки в замшевой перчатке, стремящейся коснуться щеки под маской, но ослушаться не посмел. Всколыхнулся алый плащ и призрак оперы исчез, будто его и не было. Харландер проводил его взглядом лишь на мгновение. Затем повернулся к залу, и улыбка на его лице стала в разы теплее. — Прошу прощения, дамы и господа, — Произнёс он, слегка приподняв трость. — Театр любит страсть, но предпочитает, чтобы она оставалась на сцене. Музыку! Однако, зал ещё долго не мог прийти в себя. Музыка вернулась не сразу — несколько тактов прозвучали неловко и фальшиво, словно сами музыканты все еще пребывали в замешательстве. Шёпот, прежде сдерживаемый испугом, начал медленно просачиваться сквозь ряды гостей, неоднократно множась. Элизабет всё ещё стояла на лестнице, прижав руку к груди. Тонкая цепочка, только что сорванная, оставила на коже едва заметный след, розовую линию, болезненно контрастирующую с белизной платья. Она ощущала на себе десятки взглядов, но ни на один не отвечала: её взор был устремлён в пустоту, туда, где ещё мгновение назад метался от ярости Виктор. Уильям первым нарушил оцепенение. Он осторожно шагнул к ней и, сняв перчатку, коснулся её плеча. Девушка вздрогнула, возвращаясь в тело. — Ты в порядке? Все уже позади. — Произнес он негромко, но достаточно уверенно. Она кивнула, но этот жест был механическим, лишённым осмысления. Внутри всё ещё гудело, как после удара: слова Виктора, его прикосновения, жар ладони, тяжесть взгляда. К сожалению, воспоминания не могли рассеяться вместе с ним. Директор театра уже отдавал распоряжения. Он был человеком дела, привыкшим управлять и сценой, и людьми на ней. Музыкантам велено было продолжать, гостям — вернуться к веселью, словно ничего не произошло. И действительно, бал медленно, но всё же начал оживать. Смех снова зазвенел, дамы потянулись к кавалерам, разговоры стали громче. Само общество решило вытеснить неловкий эпизод из коллективной памяти. *** Пламя свечей неровно подрагивало, отбрасывая желтоватые отсветы на стены. Порождая гулкое эхо, по подземной части оперы разносились мелодичные стоны исступленного удовольствия. Благо, в столь поздний час в театре мало кто присутствовал, и тем более мог слышать звуки, исходящие из катакомб. Полумрак царил в покоях призрака оперы. Лишь несколько канделябров тускло отбрасывали тени и играли в зеркалах причудливыми бликами. Сам хозяин оперы присутствовал здесь, предаваясь желаниям, что считаются непотребными ни для его статуса, ни возраста. — Мой призрак… — Хрипло прошептал Генрих, прижимая тело возлюбленного ближе. — Вы сказали ей, что она принадлежит Вам… На самом деле, она Ваша лишь с моего позволения. Я готов отдать Вам все на свете лишь потому, что Вы принадлежите мне. Вы мой. Все, что Вы сотворите также в моей власти. — В порыве экстаза мужчина сорвал с таинственного гостя угольную маску. — Нет!… — Закричал Франкенштейн, прерывая очередной стон удовольствия. Но вырваться из цепких рук директора театра было очень не просто. — Я обожаю, я вожделю Вас. Вы прекрасны, Вы моё счастье. — Беспрекословно отсек Харландер, покрывая сторону лица, испещренную ужасными бороздами рубцов, влажными поцелуями. Он наконец стал двигаться быстрее, свободной рукой нещадно сжав бедро любовника. — Громче, мой Виктор, громче. Позвольте мне насладиться лучшим голосом, что я слышал в этой опере. Юноше ничего не оставалось, как поддаваться хаотичным поцелуям и горячим рукам. Призрак привык к некоторой бесцеремонности жестов, но все еще терялся от его любви к снятию маски. Это ощущалось как отдельный уровень интимности и обнажения перед ним, что одновременно раздражало и сводило с ума. Его пожелали возлюбить прямо на рабочем столе, не слушая отговорок. Генрих был в восторге от недавнего перформанса и не желал терять ни секунды, чтобы поскорее насладиться каждым дюймом излюбленного поджарого тела. Мужчина одним взмахом руки смел все со столешницы, прижимая призрака к холодному дереву. И сейчас, он не обращал внимания на извечные соприкосновения с жесткой поверхностью. Харландер попросту не оставлял ни единой возможности для того, чтобы задуматься. Виктор развел ноги, отдаваясь движению. Он поддался на встречу, слегка прогибаясь в спине. На смуглой коже проступала и поблескивала испарина, волосы чёрной копной облепили шею. Стоны раздирали грудь в ответ на изощренные ласки. Мужчина терзал его прелюдиями уже достаточно долго. Сладостная пытка явно была затеяна неспроста. Он уже достаточное время не навещал его, был завален работой, да и призрак намеренно не показывался на глаза. Невообразимо изголодавшись по своему Ахиллу, покровитель наконец вымещал свои желания в полной мере. Франкенштейн всем был обязан этому человеку. Но было ли то вожделение? В какой-то момент их развлекательной программы он действительно успел поймать себя на чувствах к Элизабет. Генрих знал. Видел все. Поэтому, сейчас он беспощадно экспозирует свою ревность на нем. Это было жестоко, очень жестоко. Легенда о призраке действительно стала излюбленной народом, трагическая история любви расходилась на цитаты. Однако, эта девушка действительно была первой женщиной в беспросветной жизни гения. Появлялось такое ощущение, будто Харландер попросту сам создавал себе повод, чтобы лишний раз наказать его. Казалось, его тело таяло под напором сильных толчков и опаляющих прикосновений. Юноша готов был рычать от унижения и млел от решительности мужчины, что брал его. Генрих был невероятно умелым любовником, что крайне прекрасно гармонировало со страстной, но неопытной натурой Франкенштейна. — Совершенство… Вы совершенство, Виктор. Ваше тело…Разведите ноги… Принимайте… Да, вот так… — Уверенно направлял его мужчина, мягко оглаживая член возлюбленного. Виктор обнял его за шею, естественно содрогаясь и изливаясь жемчужной жидкостью себе на живот. Он громко остаточно заскулил, все ещё ощущая любовника внутри. Сердце колотилось в груди, а мир плыл разноцветным калейдоскопом. Любовь к своему невольному избраннику преисполнила сердце. — Генрих… — Да? — Спокойно ответил Харландер, покидая тело любовника и языком очищая рельефный низ живота. Его кончик обходил каждую мышцу, любовно касаясь кожи. Мелкая дрожь пробирала Франкенштейна, даруя слегка болезненную истому и бескрайнее наслаждение. — Вы знаете, чем сейчас Вам надлежит заняться, Виктор. Почти отцовская мягкость в любимом голосе, не знакомая до встречи с ним, оживила его, призывая к действию. Юноша вновь поймал себя на невозможности и нежелании сопротивляться. Он покорно опустился перед своим покровителем на колени, начиная с нежностью ласкать его языком. Генрих зачастую специально доводил Виктора до раннего финиша, лишь бы великий и ужасный призрак встал перед ним на колени. Это приносило ему какую-то особую форму удовольствия, а возможно он всего лишь наслаждался красотой возлюбленного, стоящего пред ним на коленях. Мужчина попросту сходил с ума от блестящего, слегка слезного темного взора, смотрящего снизу вверх. Виктор почти любовно обводил кончиком языка каждую венку, оставляя мягкие поцелуи вокруг головки. Ему хотелось выказать безграничную привязанность и любовь к этому человеку, он алкал похвалы и нежности. Но вместе и с тем ненавидел власть. Точнее, его безграничную власть над ним. С довольным стоном Генрих излился прямо ему в уста. Франкенштейн был готов поклясться, что он сделал это намерено. Мужчина одарил своего возлюбленного удовлетворенным взглядом сверху вниз и взял за подбородок, оглаживая большим пальцем нижнюю губу. — Кому Вы принадлежите, мой мальчик? — Без сомнения Вам, Генрих… — Выдохнул Виктор, полностью облизывая губы. — Умница. — С улыбкой бросил директор театра, огладив выразительный подбородок.