Визит

Вместо того чтобы свернуть на дорогу, ведущую к моему дому, я делаю поворот вправо и с умеренной скоростью несусь к его дому. К дому Ричарда. И по мере того как я еду, меня не отпускает ужасно несовместимый симбиоз чувств – сладкое предвкушение и тревожное волнение. Я сегодня еду к нему не только как друг, но еще и как врач – Ричард ведь заболел! Этот невозможно упрямый, простите, баран вышел на работу тогда, когда и я, и остальные его друзья (но я ведь все-таки особенно близкий его друг!) в унисон пели ему: «Тебе стоит отдохнуть, ты на пределе, ты вот-вот и сляжешь». И слег ведь! Просто невозможный человек... Невозможно очаровательный, иначе я бы не вез с собой небольшие дополнения к моему визиту – мед, хороший чай (он покупает этот позор в пакетиках, когда есть травы), его любимый горький шоколад, мандарины, персики, малину и... небольшую головоломку, чтобы не скучал. Я приехал ровно вовремя, оказался у его двери минута в минуту – постучал ровно три раза и замер в волнительном ожидании. В последний раз, как я видел Ричарда, его бледность меня напугала. Ричард, всегда такой живой и яркий, был похож на приведение – это определенно ненормально и нездорово. Ричард открыл дверь и... нонсенс, полный нонсенс! Все еще бледный, закутанный в одеяло, в мятой пижаме, с лихорадочно блестящими глазами – о боже... Под глазами, как всегда, эти очаровательные морщинки, которые почему-то только его украшают, придают особенного шарма его грубоватым чертам лица. Тонкие искусанные губы при виде меня расплываются в улыбке. – О, вовремя, как всегда! Заходи скорее и старайся держаться не так близко – не хочу тебя заразить, – обеспокоенно, хриплым голосом пробормотал мой друг. От этой хрипотцы мое сердце сжалось. Ну нельзя, нельзя себя так доводить! Я был готов броситься, схватить Ричарда за плечи, встряхнуть его, потом обнять, крикнуть, что он себя губит, что так нельзя, что я за него переживаю, что он болван... Но нельзя. Останавливаю себя, напоминаю, что это неподобающе. Нельзя так себя вести, это попросту неприлично, чересчур откровенно, глупо, совершенно несдержанно. Джентльмены себя так не ведут.Совершенно нельзя вести себя как... как влюбленный мальчишка, когда ты просто благородный, может даже чувствительный, но гордый друг! Поэтому я подавил этот порыв, с подобающим мне королевским спокойствием зашел в квартиру и вручил Ричарду пакет с гостинцами. – Как близко мне держаться, Ричард, я решу сам, я все-таки больше врач, чем вы, – легкая, беззлобная усмешка сорвалась с моих губ. Ох, чудо в перьях, как ты не понимаешь, что все, что меня волнует, – твое состояние? Для меня высшая награда заботится о тебе, Я одарил Ричарда самой очаровательной улыбкой, что мог, с немалым удовольствием заметив, как его глаза чуть расширились при виде содержимого пакета, как в щеки ударил лихорадочный румянец. – Ого, ты тут притащил всякого... Спасибо, Линк! Он выглядел одновременно ужасно больным, словно слон в посудной лавке, так и одновременно растерянным, словно ребенок. Ричард вдруг открыл рот, словно хотел сказать что то ещё,но так ничего и не сказав отвёл взгляд. Улыбка на моих губах стала мягче.Я не требую от него размашистых речей, какие способен толковать я сам. Мне достаточно этого теплого, честного взгляда желтовато-серых глаз, взгляда, полного такой откровенной благодарности, от которого моя улыбка сразу становится мягче. – Это так, знаешь ли, скромные дополнения к моему визиту. Мелочь, самое необходимое, – я элегантно махнул рукой, словно отмахнулся от назойливой мушки. Щедрость – мое второе имя. Мне никогда не жалко денег, особенно на Ричарда. – Ничего себе мелочи! Да тебе эти мелочи в копеечку обошлись, так-то... И мой любимый шоколад! Я снова отмахнулся и фыркнул, прошел в его кабинет – как я и ожидал, хаос, беспредел и... фотография милой рыжей девочки. Его дочурка. Эри. Я улыбнулся, но улыбка тут же растаяла, утонула в этом полном хаосе – папки, бумаги, какие-то газеты – все разбросано по полу. Кружки! Со следами на них кофе – сколько он пьет его в день? Куча одежды на стуле.. Кошмар! – Не об этом речь, mon cher. Главное то, что вы болеете. И ладно что болеете, хотя могли этого избежать, если бы прислушались к моим рекомендациям. Так вы еще и постельный режим не соблюдаете, работаете, как я вижу, и живете в каком-то хаосе! Ричард, я понимаю, что вы человек дела, и все дела, но это переходит границы. Особенно во время болезни, когда ваш организм ослаблен... Мою речь прервал сухой, резкий кашель. Я повернулся, чуть нахмурившись. Ричард смотрел на меня так устало, чуть склонив голову на бок. Темные каштановые кудри падали на плечи, синяки под глазами пугающе синели, ресницы чуть подрагивали. Ричард прижимал к себе мой пакет и молча, внимательно слушал меня, мои упреки, стоял, хотя ему стоило лежать. И резко меня вдруг накрыло противное щемящее чувство. Оно укололо прямо в сердце, в самое нежное место. Я вдруг почувствовал себя просто дураком. Пафосным, надменным дураком.И я сейчас стою и отчитываю этого человека? Этого... смелого, самоотверженного, честного, искреннего человека, который заболел только лишь потому, что был предан работе до последнего? Вся ошибка Ричарда лишь в том, что он абсолютно бескорыстен и готов отдавать, пока не кончится. Да имею ли я право на такие слова, на эту... на эту проклятую надменность, боже, черт бы ее побрал! Я ведь пришел сюда не чтобы читать лекции... Я... Я здесь потому, что я волнуюсь за него. Потому что я вижу то, что Ричард не видит в упор. Потому что Ричард пугает меня каждый раз, когда его серые глаза так лихорадочно блестят, что затмевают все своим блеском. Потому что я боюсь потерять его и знаю, что это возможно – он раздаст всего себя и ничего не оставит себе.. нам. А еще больше я боюсь только показать ему слишком много, особенно сейчас, когда ему нужен не страстный неразборчивый светский дурак, а друг, искренний и теплый, которым я так жажду для него быть... Но разве получается у меня сейчас? Мне кажется, я лишь порчу все своей неуместной уместностью и выходящей за рамки приличия вежливостью. Каждый раз, как я нахожусь рядом с этим человеком, быть порядочным джентльменом у меня не получается... Каждый раз выходит умопомрачительная белиберда. Очаровательная улыбка получается смущенной, сладкие речи становятся слишком искренними, бархатный голос начинает звучать слишком уязвимо... Я замолчал, быстро подошел ближе. Молча положил руку ему на лоб – горячо, очень горячо. Ричард вдруг замер, застыл, будто если пошевелиться – я сгорю. Сердце сжалось болезненно. Как же ты меня мучаешь, Ричард. Если бы ты только знал... – Какая у вас температура? – спросил я тихо, без прежней холодности в голосе. – Тридцать восемь, – немного растерянно ответил Ричард. – Вам сейчас же нужно лечь. Я сделаю вам чай и немного приберусь, если не возражаете. Ричард открыл было рот, но я быстро, на опережение, добавил: – Даже если возражаете. Ложитесь, ничего не хочу слышать. Чтобы вы не скучали, я принес вам эту вашу любимую игрушку... Я вас умоляю, не вставайте. И вы возьмете отпуск, при мне. Никакой домашней работы. Ричард нахмурился, выпрямился, сузив глаза. Знаю я эти его повадки... О, снова этот упрямый блеск в его глазах! – Линкольн, ну подожди, ты же не моя горничная, в конце концов! Так не пойдет. Я безумно... Мне приятно, что ты пришел, даже слишком, ты первый, кто навестил меня... – здесь Ричард запнулся и нервно облизнул губы, – но я не хочу, чтобы ты делал тут все за меня. Я не беспомощный, да, я болею, но я все еще дееспособен. Я правда могу сам. Мне не сложно. Ты не должен... Ты уже сделал слишком много – пришел, купил что-то, остался дольше, чем чтобы просто передать... Его голос снова дрогнул. Глупый, такой умный и такой глупый. Я бы остался здесь навечно, если бы только позволяли приличия. – Прекратите ваше упрямство, Ричард. Возмутился я -Вы нездоровы, и все, что вы должны делать, – лежать. Я, может быть, отложу планы по генеральной уборке, если вы наконец ляжете, но чай я вам точно сделаю. Позволите старому другу хотя бы это или снова... оттолкнете? В моем тоне не было какой-то особой серьезности или дай боже трагичности, но последнее предложение резануло меня самого. Он ведь может. Пожалуйста, Ричард, пожалуйста, не отталкивай меня. Не закрывайся. Позволь мне быть рядом, хотя бы сейчас. Хотя бы недолго. Позволь мне заботиться о тебе, хотя бы даже поверхностно. Я хочу этого, от души, по-настоящему. Ричард вздохнул, но на компромисс все-таки пошел – ворча что-то себе под нос, лег в кровать. Я стал делать ему чай с медом, слушая, как Ричард ворочается и щелкает головоломкой-конструктором. Улыбка снова расцвела на моих губах. Теплое, нежное чувство захлестнуло полностью – я здесь, я рядом, я успел, я смог. Пусть мое влияние будет незначительно, но оно будет. И я... вспомнив слова Ричарда, я вздрогнул, будто меня ударило током. На секунду я замер, вспоминая, как Ричард отвел взгляд, когда говорил это. Я первый к нему пришел. Я... я самый первый о нем вспомнил. Я, Линкольн, я бросил все и прибежал, как только смог, лишь бы только побыть рядом. И Ричард это понимает. Он это ценит. И это осознание трясет и переворачивает все внутри гораздо сильнее, чем любой выигрыш любой суммы.