Птичка

      Дождь за окном падал равномерно, будто время решило двигаться в такт этим каплям. В комнате было тихо, и только редкие всхлипывания нарушали эту обречённую тишину.       Гермиона сидела на подоконнике, вжавшись лопатками в холодную стену. Казалось, что сама ночь наблюдала за её болью, и даже луна, спрятавшись за плотными тучами, боялась светить ей в глаза. Её пальцы дрожали. Не от холода — от пустоты. Внутри неё всё будто обвалилось. Она много раз думала, что способна выдержать любое испытание, любую несправедливость, любую боль, любую войну, если рядом будут люди, которых она любит. Но эта любовь — запретная, тяжёлая, неправильная, — оказалась сильнее всех щитов, какими она привыкла защищаться. Она смотрела на маленькое фото — из тех редких, которые они когда-то сделали вдвоём, тайком, будто совершали преступление против мира, где им не полагалось быть вместе.       Драко ушёл из её жизни жестоко. Не так, как в книгах — не с трагическим поцелуем, не с обещанием вернуться. Он ушёл резким словом, как клинком. Его голос — быстрый, сорванный, злой — всё ещё преследовал её, будто эхо в пустом коридоре. Он говорил то, что она не могла забыть, что разрывало изнутри: будто призывал её жить дальше, с кем-то другим, будто отрезал нить, которая связывала их с самого начала.       Снаружи Хогвартс дышал спокойствием. Ночные совы, едва слышно хлопающие крыльями, свет факелов в коридорах, далёкие шаги сторожа — всё продолжало идти своим чередом. Только она остановилась. Мир перестал быть целым. Всё перестало быть прежним. Она чувствовала себя, как гостья в собственной жизни.       Гермиона закрыла глаза. В темноте за веками снова возникало его лицо — чуть упрямое, чуть усталое, но такое родное. Она вспоминала моменты, когда он смотрел на неё не так, как смотрят враги. Искренне, почти нежно. Как будто в нём вспыхивало что-то человеческое, то, что он всю жизнь прятал под маской злости и гордости. Но сейчас, вспоминая это, она чувствовала не тепло, а только разрывающее сердце сожаление.       Она бы многое ему сказала. О том, что их любовь могла бы стать спасением, если бы он позволил. О том, что она готова была бороться, терпеть, идти против всего мира — ради него. Но он выбрал другой путь. Он оборвал их связь, как будто боялся, что если задержится хотя бы на секунду, то больше не сможет уйти. А уйти ему было жизненно необходимо. Но она поняла это слишком поздно.       За окном сверкнула молния, на секунду освещая комнату. Гермиона чуть вздрогнула. В этот миг она увидела себя в зеркале напротив — с красными глазами, растрёпанными волосами, с выражением полного бессилия. Ей стало страшно. Она всегда была сильной — логичной, уверенной, собранной. Но сейчас она выглядела так, будто в ней не осталось ни капли той прежней Гермионы.       Она смотрела на фото в своих руках так, будто внутри неё одновременно жили две противоположные силы: желание сохранить последнюю вещь, где он улыбается ей, и отчаянная потребность избавиться от воспоминаний, которые сжигали сильнее огня. Её пальцы дрогнули от очередной вспышки молнии — и фото упало на пол. Через несколько секунд на полу оказалась целая россыпь чёрно-белых обрывков их короткого «счастья». Она собирала их, раз за разом прижимая к груди, словно просила прощения у прошедших моментов. Но затем медленно встала, подошла к свечe и молча поднесла к огню первую фотографию.       Края начали чернеть, заворачиваться, и за секунду лицо Драко окуталось пламенем, будто исчезало в небытии. От каждого листочка поднимался лёгкий дым, пропитанный запахом бумаги и горького прошлого. Она смотрела на это, не отводя глаз, как будто пыталась убедить себя, что так уничтожит и ту боль, что поселилась внутри.       Но боль не уходила. Она только крепла.       Когда последняя фотография стала пеплом, Гермиона присела у окна и достала сигарету — редкую привычку, появившуюся после разрыва. Она никогда не курила. Всегда считала это слабостью, чем-то несерьёзным, чуждым. Но теперь ей казалось, что дым — единственное, что хоть немного заполняет пустоту внутри.       Она вдохнула глубоко, чувствуя, как горячий дым медленно обжигает лёгкие, и выдохнула, словно вместе с дымом выпускала наружу свою боль. Тишина вокруг будто сгущалась, обволакивая её мягким, холодным коконом. Любая искра огня напоминала ей о другом огне — том, что жёг её изнутри, когда она думала о нём.       Она вспомнила их последнюю встречу. Как он стоял, выпрямившись, словно боялся показать слабость. Как в уголках его глаз блестело что-то похожее на боль, хотя губы произносили жестокие слова. Как он почти шёпотом сказал ей: «Не ищи меня». И как она стояла, едва удерживаясь от крика, понимая, что он уже принял решение — и никакие просьбы не изменят его.       Она тогда не плакала. Стояла прямо, сжав зубы, пока он уходил. А когда дверь за ним закрылась — весь мир провалился в черноту.       Теперь эта чернота не уходила. Она окутывала её каждую ночь. Днем Гермиона ещё пыталась вести себя как обычно — учиться, разговаривать, двигаться. Но стоило ей остаться одной, как всё внутри сжималось, рвалось, болело.       Иногда ей казалось, что любовь — это заклинание, которое не снимается даже мощнейшими контрчарами. Она пыталась отвлечься, заставить себя забыть, думать о будущем. Но её мысли неизбежно возвращались к нему. К его хрипловатому голосу. К его пальцам, осторожно касавшимся её руки. К его взгляду, который говорил больше слов.       Одно она знала точно: если Драко сейчас напишет ей хотя бы одно слово… Она сорвётся. Даже если будет ночь, даже если пойдёт ливень, даже если весь мир скажет «нет». Она полетит к нему. Быстро, бесстрашно, глупо — как птичка, увидевшая открытое окно в клетке.       Потому что её свобода всегда была там, где он. И её разрушение — тоже там. Она прекрасно понимала, чем это закончится. Понимала давно, ещё тогда, когда он впервые назвал её по имени так, будто она была запретным заклинанием.       Драко был её солнцем — ярким, жестоким, тёплым. Слишком близким для того, чтобы выжить. А она — Икаром, который знал, что погибнет, и всё равно поднимался всё выше.       Любовь к нему уничтожала её медленно и красиво, как лучи, плавящие восковые крылья. Она осознавала это, но даже эта обречённость была ей дорога. В его присутствии она чувствовала себя живой. В его исчезновении — словно тенью самой себя.       Гермиона стряхнула пепел с сигареты и снова посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Её взгляд был пустым и одновременно наполненным безмолвным криком. Она больше не узнавалa ту самую девочку, которая любила книги, верила в справедливость и умела улыбаться без боли. Теперь перед ней стояла чужая, взрослая, сломанная версия самой себя. Любовь к нему не дала ей крыльев — она их вырвала.       Гермиона снова взглянула на пепел от фотографий. Мелкие обрывки, разрушенные огнём, казались слишком похожими на её сердце. Она стянула с себя кардиган и прижала руки к груди, будто пыталась удержать внутри то, что давно рушилось. Дождь продолжал падать. Сигарета медленно тлела в её пальцах, и девушка тихо подошла к окну и прижала ладонь к холодному стеклу. Дождь всё ещё шёл — тяжёлый, бесконечный. И она смотрела в эту темноту, как будто искала ответы. Сейчас ей казалось, что вся эта буря — это отражение её собственной души. Что небо плачет вместе с ней, что оно знает её боль лучше, чем кто-либо другой.       Она закрыла глаза, глубоко вдохнула и попыталась принять, что так будет ещё долго. Что страдание — её новый спутник. Что сердце будет болеть, пока наконец не устанет. Но даже в этой боли была тихая, мучительная правда: она всё ещё любила его. Слишком сильно, чтобы ненавидеть. Слишком глубоко, чтобы забыть.       И потому её ночи стали похожи на дождь — холодные, бесконечные, наполненные звуком собственного сердца, бьющегося о пустоту.       А где-то далеко, за стенами Хогвартса, её любовь ходила по миру, делая вид, что больше не помнит её. Она знала: Драко где-то там. Где-то далеко, где она не сможет его найти. И, возможно, он тоже не спит. Возможно, стоит у своего окна, тоже вспоминая, как держал её за руку. Но он сделал свой выбор. И Гермиона осталась одна — с любовью, которая стала для неё пыткой.