Новый председатель ТСЖ

      Вечерний воздух во дворе был густ от предвкушения и сплетен. Солнце клонилось к закату, окрашивая старые стены домов в теплые, медовые тона, но жители собрались не ради заката. Новость о новом председателе ТСЖ витала здесь весь день, как назойливая оса, и теперь все ждали его появления. Скамейки и принесенные стулья были заняты: кто-то нервно поглядывал на часы, кто-то оживленно обсуждал последние дворовые новости, кто-то просто сидел, втянув голову в плечи, надеясь, что его не заметят. На центральной скамейке, будто на троне, восседала Российская Империя. Рядом с ней, ссутулившись и явно не в духе, сидел СССР, а чуть поодаль, наблюдая за происходящим с легкой иронией в глазах, расположился Россия.       РИ стоял перед большим, слегка потускневшим зеркалом в золоченой раме. Его движения были точны и величественны. Он аккуратно поправил воротник сорочки, а затем взял флакон с дорогими, терпкими духами с нотками кожи и ладана. Несколько капель – на запястья, на шею под кадыком. Аромат сразу заполнил комнату, смешавшись с запахом старой мебели и пыльных книг. Он обернулся к Союзу, который мрачно копался в папке с бумагами у стола, его лицо было хмурым, брови сведены.       — Союз, – голос РИ звучал спокойно, но в нем явно читался приказ, – ты не забыл, что сегодня встреча с новым председателем ТСЖ? – Он сделал паузу, давая словам вес. – Веди себя хорошо. Чтобы мне не позориться… как в прошлый раз. - Последние слова он произнес с особой строгостью, и взгляд его стал тяжелым, как свинец, напоминая о каком-то неприятном прошлом инциденте. Союз даже не поднял головы. Он лишь глухо рыкнул, как раздраженный медведь, и швырнул папку на стол так, что бумаги рассыпались веером.       — Я помню. – Его голос был низким, натянутым, как струна перед разрывом. РИ вздохнул, раздраженно махнув рукой, будто отгоняя назойливую муху:       — Не начинай. – Слова прозвучали как предупреждение.       Союз резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло знакомое упрямство и обида.       — Батя! – вырвалось у него, но РИ уже повернулся к двери, игнорируя сына.       Напряжение в воздухе двора сгущалось с каждой минутой. Шепотки затихли, когда в калитку уверенной походкой вошел Германская Империя. Он был одет в строгий, почти военного кроя костюм, его осанка выдавала привычку командовать. Взгляд его, холодный и оценивающий, скользнул по собравшимся. На лице – ничего, кроме деловой вежливости.       — Здравствуйте, собственники жилья, – голос ГИ был громким, четким, резал вечернюю тишину, как нож. – Я новый председатель ТСЖ. – Он слегка кивнул, больше похоже на отдание чести, чем на приветствие.       Сразу же со скамейки, где сидели Третий Рейх и его приспешники, раздался звонкий, слишком громкий и неестественно радостный возглас:       — Ура! Мой отец председатель ТСЖ! – Рейх подпрыгнул, его глаза сияли восторгом и триумфом. Он уже предвкушал новые привилегии. Рядом с РИ Союз глухо заворчал. Он не стал кричать, но его слова, брошенные словно камень под ноги, были отчетливо слышны в внезапно наступившей тишине:       — О, обрадовалась, гнида фашистская. – В его глазах горели презрение и старая, незаживающая ненависть. Возмущение вспыхнуло тут же. Королевство Сербия, сидевший рядом со своим внуком Югославией и правнуком Сербией, вскочил. Его лицо побагровело от негодования, он ткнул пальцем в сторону ГИ:       — О, сука! ГИ новый председатель ТСЖ! – Его голос дрожал от обиды и гнева, накопленных за десятилетия. ГИ лишь слегка поднял бровь, игнорируя выкрик. Он взял слово обратно, его тон стал еще более властным:       — Я буду следить за порядком. – Он обвел взглядом двор, словно осматривая плацдарм. – Если у кого есть вопросы – задавайте. – Ударение на "вопросы" звучало как предупреждение: вопросы должны быть строго по делу.       Тишина повисла на мгновение. И тут Союз поднялся. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел твердый, неумолимый огонь. Он выпрямился во весь рост, глядя прямо на ГИ:       — Вопрос. – Голос его прозвучал громко и отчетливо, нарушая наложенное ГИ молчание. – По поводу девятого мая.       РИ рядом с ним содрогнулся, как от удара током. Он схватил Союза за рукав, шипя сквозь зубы, его лицо исказила смесь стыда и раздражения:       — Союз! Опять ты про девятое мая?! – Шепот был резким, почти злым. Он пытался втянуть сына обратно на скамью. Союз резко дернул руку, освобождаясь. Он обернулся к отцу, и в его взгляде читался вызов и обида:       — Батя! – Это было уже не просто обращение, а обвинение. Но тут случилось нечто неожиданное. Третий Рейх, только что ликующий, вдруг забился в истерике. Он уткнулся лицом в ладони, его плечи тряслись от рыданий. Голос его был полон театрального отчаяния:       — Отец! Упаси меня! – он всхлипывал, глядя на ГИ молящими глазами. – Этот Совок! Он каждое девятое мая мучает меня! – Он указал дрожащим пальцем на Союза, изображая абсолютную жертву. Союз не выдержал. Глухой, неприятный смех вырвался у него из груди. Он покачал головой, глядя на рыдающего Рейха с нескрываемым, ледяным презрением:       — О, неудачник заныл. – Слова были как плевок. ГИ резко хлопнул в ладоши, звук гулко разнесся по двору. Его лицо было как каменная маска, но в глазах вспыхнуло раздражение. Голос зазвучал как удар хлыста:       — Давайте мы не будем говорить про девятое мая! – Это был не просьба, а категорический приказ. Он бросил острый взгляд на Союза, затем на Рейха, требуя немедленного прекращения. Напряжение не спало, а лишь замерло, как вода перед плотиной. Росс, наблюдавший всю эту сцену с самого начала, тихо вздохнул. Она откинулась на спинку скамьи, и в ее глазах читалась глубокая, вековая усталость