Просто.

Судьба, та ещё стерва, будто нарочно их свела. Специально подсунула друг другу, чтобы смотреть, как два яда в одной колбе вступят в реакцию. Два человека, от которых веяло такой отвратительной, липкой... Чем-то, что нормальным делалось не по себе. В школе и на улице их обходили за три версты, смотрели с таким презрением, будто они не люди, а что-то, что выползло из канализации. Особенно старшие – бабки у подъездов, завидев Антона с его белыми, как у привидения, волосами, глазами, словно две лужи чёрной смолы, и с железом на лице, крестились и шарахались в сторону, шепча молитвы. А Рома с его змеиным языком и цепями, звенящими при каждом шаге, и вовсе считался исчадием, материализовавшимся из кошмаров. И это они выглядели ещё скромно. А если уж кто-то решался копнуть глубже, заглянуть в то, что творилось у них внутри – там открывалась такая бездна цинизма, злобы и похуизма, что нормальному человеку хотелось смыться подальше и отмыться. Два черта, будто нарочно спущенных из преисподней, чтобы портить кровь обычным людям одним своим существованием. А эти два черта просто сошлись. Как и когда – хуй его знает, да и плевать. Может, их стошнило в один и тот же куст на задворках пьяной вечеринки. Может, они одновременно полезли в драку в одной и той же вонючей подворотне, даже не заметив сначала друг друга. Может, просто сидели на одной ржавой качеле на детской площадке глубокой ночью, когда всем нормальным людям давно положено спать. А может, пересеклись, прогуливаясь по кладбищу. Но факт в том, что утром они уже были неразлучны – валялись на холодной земле где-то на окраине, делили одну потную бутылку с тёплой колой и ржали до икоты, до слёз, абсолютно с ничего, просто потому что один неудачно крякнул, а другой фыркнул в ответ. Просто так. Без смысла, без причины. Почему продолжили общаться? Тоже загадка. Никаких договорённостей, никаких "давай дружить". Они просто начали маячить в одной и той же сомнительной компании, хотя на эту компанию им было глубоко похуй, как и этой компании на них, просто сборище таких же потеряшек. Их просто будто начало неудержимо тянуть друг к другу. И в какой-то момент они перестали отлипать. Стали ходить друг за другом хвостиком, как два уродливых спутника. Рома, сам не замечая, просто начинал сканировать толпу в поисках белой головы, просто начал таскать Антону этот его вишневый энергетик. Антон, делая вид, что увлечён телефоном, краем мутного от линз глаза следил, чтобы здоровяк в ошейнике не ушёл куда без него и не влез никуда. Как привязались? Да чёрт его разберёт. Просто так получилось. Само собой. Просто они начали делить на двоих одни проводные наушники, слушая один и тот же депрессивный трэш, даже не обсуждая, что ставят. Просто стало прикольно. Прикольно молча покуривать на крыше, прикольно смотреть, как один тупит, прикольно знать, что где-то там есть такой же ебанутый, как ты. Просто прикольно. Слишком много "просто" в их совместной жизни, которая никогда не была простой. Но эта паутина немых, грязных, случайных "просто" была единственной нитью, что связывала их в этом ебучем мире. И им этого хватало. Даже больше, чем хватало.

***

Очередная ночь. Очередной подпольный клуб. Клуб "Яма". Воздух здесь – это не воздух, а ядовитый бульон, которым невозможно надышаться, почти задыхаясь. Вонь дешёвого пива и водки – только верхний слой. Под ним гуляет сладковатый, тошнотворный запах гари от курительных смесей и тяжёлый, химический дух амфетаминовой пыли, что висит над толпой, как туман. От него першит в горле и слезятся глаза. Пары какого-то дерьма из пластиковых бутылок, которые передают по кругу, пахнут сожжённой пластмассой и смертью. Пол не просто липкий – он опасный. Он покрыт слоем грязи, в которой лежат окурки, раздавленные таблетки и использованные носовые платки. Под ногами постоянно что-то хрустит – то ли раздавленный шприц (тут их не стесняются), то ли стекло от разбитой бутылки. В лужах непонятной жидкости отражаются мигающие огни, как в масляной луже на асфальте. Музыка выжгла все мозги. Это тяжёлый, психоделический трэш, который не играет, а ввинчивается в череп, покачивая восприятие. Басы бьют в такт учащённым сердцам тех, кто под веществами. Свет бьёт синими и красными вспышками. Всё вокруг пульсирует – стены, пол, лица людей. И люди... Они здесь далеко не только просто пьяные. Глаза у одних – огромные, чёрные дыры, в которых плавает дикий восторг и паранойя. Они говорят быстро, путано, их руки дёргаются. Другие, наоборот, застыли у стен, их зрачки – булавочные уколы, они кивают головой в такт музыке, которую, кажется, слышат только они. Кто-то просто сидит на корточках, уставившись в одну точку на липком полу, и тихо смеётся сам с собой. В каком-то углу сомнительная компания будущих (если не нынешних) преступников: несколько парней в перемешку с полуголыми девушками. Что они там делают – и не разберёшься. То ли просто разговаривают, то ли пьют, то ли кого-то бьют, то ли кто-то там трахается. И всем всё равно Бар – это раздача. Помимо водки и пива, здесь наливают что-то мутное из канистр, что моментально сносит крышу. Но главное происходит не у стойки. Главное – в соседней комнате, в туалете, за шторкой из подвешенных на нитях старых темных деревянных бусин. Там идёт бойкая, громкая торговля. "Дай пробу!", "Это хуйня, а не скорость!", "Если нет денег – нет товара, всё!". Пакетики, таблетки, марки – всё меняется на грязные купюры, смятые в потных ладонях. Кто-то нюхает что-то прямо с грязной раковины с чьей-то блевотиной, не обращая внимания на лужи мочи под ногами. Кто-то колется в дальнем углу зала, прикрывшись чьей-то курткой. Это не унылое отребье. Это весёлое, гиперактивное, химическое отребье. Всё слишком громко, слишком ярко, слишком много. Отходняк завтра будет адским, но сейчас – всем всё равно. Антон плыл. Химия уже растворила в нём всё лишнее, оставив только тягучее, пьяное желание. Он обвис на Роме, закинув локти ему на плечи. Его руки в длинных рукавах чёрной водолазки, скрывающих кисть и часть пальцев, выглядели как беспомощные тёмные ленты, пальцы с облупившимся чёрным лаком едва сцеплялись где-то в воздухе за Роминой спиной. Рома одной рукой держал его за бок, ощущая под футболкой тонкий стан, а другой доставал таблетку. Грязно-белую, потёртую. Он зажал её между пальцев и прижал прямо к Антоновым губам, к размазанной вишнёвой помаде. Антон лениво поднял на него глаза. Его чёрные, мокрые линзы были непроницаемы, но лёгкий, похабный прищур говорил сам за себя. Он выждал секунду, растягивая момент, а потом вызывающе высунул язык. Не для таблетки. Он облизнул Ромины пальцы. Медленно, влажно, от самого основания до кончика, где находилась таблетка. Движение было таким откровенно шлюшьим, таким наглым, что по телу Ромы пробежала судорога. Антон обхватил таблетку губами, задержав их и вокруг пальцев на пару секунд, с лёгкой, насмехающейся усмешкой. Рома почувствовал жар его рта, скользкую влажность языка и леденящий холод металла шарика на его языке и двух колец в нижней губе, а особенно острые конусы "Ангела" – те самые, что Антон называл клыками. Они немного царапали кожу, оставляя невидимые, холодные царапины. Антон отстранился с таблеткой во рту, его глаза всё так же насмехались. — А себе? - скорее прочитал Рома по движению его губ. Он даже не успел ответить, просто опустил руку с влажными пальцами ему на бок. Но ответа и не нужно было. Потому что расслабленные руки Антона вдруг ожили. Они скользнули чуть вниз, снова вверх, обвивая Ромину шею, вцепляясь в волосы, притягивая его. Его язык снова высунулся – на нём, прямо над шариком пирсинга, лежала размокшая таблетка. Вызывающе, возбуждабще, пошло. Он потянул Рому на себя, не оставляя выбора. Горький привкус химии, таявшей на языке. Антон чувствовал это странное, двойное щекотание – раздвоенный кончик Роминого языка скользил по его собственному, обвивая его, как две отдельные, живые змейки. Это хоть и было привычно, всё равно ощущалось непривычно, отвратительно и сводило с ума. Холодок собственного пирсинга на языке, сталкивавшийся с горячей плотью. И сила – сокрушительная, грубая сила, что держала его, не позволяя отступить ни на миллиметр. Он был пойман, и это было сладко. Рома чувствовал всё это железо. Острые, холодные клыки "Ангела", которые впивались, царапали ему губы и кожу. Шарик пирсинга на языке Антона, глухо стучавший о его зубы. Вкус той же таблетки, но теперь смешанный со вкусом Антона – вишнёвой помадой, этим вишнёвым энергетиком, химией и чем-то неуловимо чистым, что пробивалось сквозь всю эту грязь. И сам Антон – этот хрупкий, почти невесомый вес в его руках, эта белая голова, запрокинутая в полной власти. Их поцелуй из совместного рассасывания этой чертовой таблетки стал просто грязным, мокрым, с обменом слюны, с хлюпающими звуками, с матом, который терялся в горле. Руки Антона, сильнее обвившиеся вокруг шеи Ромы, почти душили, но плевать. В ответ руки Ромы, до этого лежавшие на его боках, скользнули под эту мешковатую грязно коричневую футболку, вжались в тонкую, обтягивающую водолазку. Он притянул его к себе с силой, от которой у того захватило дух, и по инерции немного приподнял. Антон ахнул, вынужденно оторвавшись от его губ. Ему пришлось встать на носки своих массивных берцев, тело вытянулось в одну длинную, напряжённую, прекрасную струну. Он повис на Роме, полностью отданный на милость его силы. И тут же, с ещё большей наглостью, потянулся к поцелую снова. Так даже удобнее. Так даже лучше. Им было плевать с космической высоты. Весь этот клуб, весь этот мир сгорал в одном пожаре, где было только два горючих материала – их тела, их яды и это похабное, всепоглощающее "да", выжженное у них на губах. Кайф донёс их на вершину за несколько секунд. Мир снаружи размылся в кислотный гул, стены дышали, а свет стробоскопа резал пространство на дергающиеся кадры, как в сломанном проекторе. Они разъединились – не отрываясь, а будто разлепившись с влажным, громким чмоком, который перекрыл на секунду даже грохот басов. Слюна тонкой нитью тянулась между их губами, порвалась, оставив холодную полоску на подбородке Антона. Их лбы всё ещё были прижаты. Нос к носу. Дыхание – хриплое, горячее, абсолютно синхронное – билось в лица, пахло горькой химией и вишней. Эта самая вишня – она сейчас была везде. Рома вдыхал её туманным облаком с Антоновых волос, липких и мокрых на висках. Дешёвый, приторный шампунь его сестры, которым Антон начал недавно пользоваться, потому что свой кончился, а за новым сходить западло. Рома ненавидел этот запах. Он обожал этот запах. Потому что это был запах его, запах дома, которого у Ромы не было. Этот запах въелся в Антона насквозь, пропитал кожу под всеми этими слоями одежды. А на губах – тот же призрачный вкус. Вишнёвый тинт, который Антон мазал, не глядя в зеркало, размазывал его по губам пальцем, оставляя в уголках рта тёмные, почти синячные подтёки. И горечь энергетика, который тот хлестал литрами. Рома был уверен – если сейчас провести по Антону языком, на вкус он будет как эта самая банка: холодный, газированный, химически-сладкий и до блевотного едкий. «Сука, да он уже на 80% из этой дряни состоит» – пронеслось в голове Ромы, и эта мысль была такой же ясной и резкой, как удар кинжала. И такой же порочной. Потому что хотелось проверить. Прямо сейчас. Проверить и выпить его до дна. Он смотрел в эти глаза. В эти ебучие чёрные линзы, в которых сейчас плавала вся вселенная дерьмового клуба – отражённые вспышки, дым, его собственное перекошенное лицо. Сквозь них не было видно настоящего цвета, но Рома знал. Видел. Это был бледный, ледяной серо-зеленый, цвет леса перед бурей и грозой. Сейчас эти глаза смотрели на него без привычной насмешки, а с какой-то животной, химически обострённой концентрацией. Антон изучал его лицо, как слепой – кончиками пальцев. Его взгляд скользил по шарикам на брови Ромы, по лабрету в нижней губе, по септуму, дрожавшему от их тяжёлого дыхания. — Гляди, какой пиздатый. - выдохнул Антон, усмехнувшись. Его голос был низким, хриплым от недавнего крика и химии. Не комплимент. Констатация. Грязный, похабный факт. — Прямо урод ебаный. Иди на хуй. Рома фыркнул, и его губы тронула такая же дикая, нездоровая ухмылка. — Сам иди, креветка бледная. — Я тебе комплимент, а ты мне – говно это? - возмутился со смешком Антон, снова проведя Роме по волосам. — На призрак ебаный. Нравится? - Рома немного ослабил хватку, чтобы Антон встал на всю стопу. — Бля, давай без своих ебучих одолжений. - Антон цокнул языком, закатив глаза. — Сука, а. Они говорили матом, как дышали. Это был их единственный язык нежности. И сейчас, на кайфе, каждое слово обретало вес, вкус, фактуру. Они видели друг друга в каком-то гиперреалистичном, отвратительном и прекрасном свете. Все недостатки стали достоинствами. Всё уродство – высшей эстетикой. Рома видел, как у него скатилась слеза, потому что за линзами своими не смотрит и они ему уже глаза раздражают так, что ослепнет скоро, идиот. Размазанная вокруг глаза чёрная тушь потекла за ней, оставляя грязную дорожку на мертвенно-бледной коже. Как же он до тошноты красив. Каждый пирсинг на его лице и ушах был как гвоздь, вбитый в икону. А этот пиздатый пирсинг языка, который Рома только что чувствовал во рту… Он хотел снова. Сейчас. Но не в рот. Но... Нет. Его руки, всё ещё обвитые вокруг Антоновой талии, поползли вниз. Грубые пальцы в кольцах нащупали пряжку широкого ремня. Металл был холодным, но кожа под ним – огненной. Антон не шелохнулся. Только прищур его чёрных глаз стал ещё уже, ещё похабнее. Его собственные руки, с чёрным, облупленным лаком, медленно, как в замедленной съёмке, спустились с Роминой шеи. Ладони легли ему на грудь, на агрессивный принт растёгнутой зипки. И остановились. Не отталкивая. Просто лежали, чувствуя под тканью дикую, учащённую дробь сердца. — Чего, змей, охомутал тебя уже? - Антон кивнул вниз, туда, где пальцы Ромы уже отстёгивали пряжку. Голос был тихим, но каждый слог резал воздух, как лезвие. — Или уже так, с голодухи, на всё бледное и воняющее вишней клеишься? Рома в ответ лишь щёлкнул языком. Его раздвоенный кончик на мгновение мелькнул между клыками, быстрый, как змеиное жало. — Молчи, призрак. А то сам заглотишь. Звук расстёгивающейся молнии был оглушительно громким в их маленьком мире. Рома уже касался пальцами края его джинс, чувствуя под ними напряжённую линию таза, когда Антон вдруг качнул головой, будто отгоняя назойливую муху. — Бля, давай не здесь, может? - выдохнул он, и его голос звучал не как просьба, а как брезгливое замечание. Рома приподнял проколотую бровь. Ухмылка медленно поползла по его лицу, обнажая нарощенные клыки. — Ого. - прошипел он с преувеличенным удивлением. — Наш павший ангел испугался зрителей? Боишься, что кто-то твой перформанс заценит? Снимет на телефон, выложит в сеть? Антон фыркнул, и в звуке было столько презрения, что им можно было плюнуть в лицо. — Застеснялся, да. - отрезал он, закатывая свои мокрые чёрные глаза к потолку, залитому синим неоном. — Мечтаю о романтике. Особенно среди простыней с лепестками роз. Нет, дурак, у меня просто от этого стробоскопа уже глаза, как два выжженных пятна. И я не хочу, чтобы последнее, что я видел перед тем, как ты начнёшь своё примитивное действо, было лицо этого лысого уебка у бара, который пялится на нас, как на экспонаты, с явным стояком. Он кивнул куда-то через плечо Ромы. Тот даже не обернулся. Просто впился взглядом в Антона, читая между строк его язвительного бреда. Это был не отказ. Это была просьба о другом сценарии. Более интимном. Более ихнем. Молча, почти нежно, Рома опустил на место его футболку, спрятав на секунду от мира полоску бледной кожи. Потом его рука скользнула вниз и сомкнулась на запястье Антона. "Идём.", – говорило это прикосновение. Рома развернулся и потянул его за собой, не оглядываясь. Антон, спотыкаясь о собственные берцы, поплёлся следом, но не сопротивляясь – его пальцы слабо шевельнулись, приспосабливаясь к хватке, и это было почти что держание за руку. Их видали и в более странных конфигурациях. Они продирались к выходу, и толпа расступалась перед Ромой, как красное море перед чем-то неотвратимо чёрным и звенящим цепями. Чёрный выход выплюнул их в гулкую подворотню, заваленную пустыми пачками от сигарет и окурками. Воздух был прохладным и пах дождём с асфальта, смешанным с вездесущей городской пылью. И тут же, в паре метров, у стены, кучковалась компания. Парни в таких же оверсайз-худи, девчонки с сигаретами, вся банда громко ржала над чьей-то шуткой, пуская кольца дыма в жёлтый свет фонаря. Музыка из клуба доносилась сюда приглушённым, ровным гулом. Рома, не замедляя шага, повёл Антона прямо мимо них. Всё его существо излучало "не ввязывайтесь". Антон же, наоборот, поднял голову. Его волосы, липкие от пота, падали на лицо, но взгляд из-под них был ледяным и оценивающим. Он провёл этим взглядом по компании – медленно, с ног до головы, будто рассматривал марку насекомых под стеклом. На его губах играла та самая, знакомая Роме, язвительная усмешка — половина презрения, половина скуки. — О, смотрите-ка, Змей своего Призрака на поводке выгуливает! - кто-то гаркнул из толпы, сорвавшись на хриплый смех. Рома даже не повернул головы. Его пальцы лишь чуть сильнее сжали Антоново запястье. Но Антон отреагировал. Он замедлил шаг на долю секунды, повернул голову к говорившему и, подняв руку, показал средний палец. Его губы сложились в откровенно похабную гримасу, железные "клыки" блеснули в свете фонаря. В компании на секунду стих смех. Потом рванули с новой силой, но уже как-то нервно. Антон, удовлетворённо хмыкнув, позволил Роме увести себя дальше в темноту. Рома свернул за угол, в узкую щель между клубом и соседним заброшенным зданием. Здесь было тише. Свет фонаря сюда не доставал, только отблески его падали на верхние этажи, оставляя низ в глубокой, почти осязаемой тени. Стены были покрыты облезлой штукатуркой и граффити. Под ногами – асфальт, потрескавшийся и поросший бурьяном у стены. Он прижал Антона спиной к холодной, шершавой поверхности. Здесь пахло мусором и мочой, старым камнем и влажной землёй. — Ну что. - прошептал Рома, придвигаясь так близко, что их лбы снова почти соприкоснулись. Его дыхание пахло химией и мятной жвачкой, но здесь, на свежем воздухе, это было иначе. — Устроил тебе приватный зал? Достаточно темно для твоих нежных глаз? Антон, прислонившись головой к стене, смотрел на него. В темноте его чёрные линзы были просто двумя тёмными лужами, но в них отражались редкие отсветы с улицы. — Сойдет. - выдохнул он, и в голосе не было ни капли благодарности, только знакомая, раздражающая снисходительность. — Только вот пейзаж... Ни тебе заката, ни моря. Одна говняная стена. Эстетизма – ноль. Рома фыркнул, и его губы растянулись в широкой, настоящей улыбке. Он опустил руки на его пояс. — Да заткнись уже, художник. - сказал он тихо, и в этих словах звучала вся их грязная, язвительная, безнадёжная романтика. Рома не стал церемониться. Одним резким движением стащил с него всё вниз – и джинсы, и подштанники, и этот его чёртов ремень, звякнувший железякой об стену. Антон ёкнул, когда холодный воздух обжёг горячую, уже влажную от возбуждения кожу. Он вжался спиной в шершавую стену, будто пытался провалиться сквозь неё, его член, вздрагивающий и твёрдый, выпрямился против воли, будто выставив напоказ всю его постыдную, животную готовность. Сверху, с высоты своего роста, Рома секунду смотрел на это – с таким видом, будто оценивал инструмент перед работой. Потом хрипло хмыкнул и опустился на корточки, а затем и на колени. Берцы Антона, массивные и грязные, оказались перед ним. Рома с силой упёрся в них коленями, чтобы не пачкать штаны в какой-то засохшей, липкой херне на земле. Поза получилась неудобной, вымученной, но Роме было плевать. Он был уже там, в своей зоне, где существовал только этот кусок бледной плоти перед его лицом и дикий, солёный запах кожи, смешанный с приторной вишней. Он не стал тратить время на прелюдии. Не стал смотреть Антону в глаза, чтобы прочитать там разрешение или насмешку. Он просто наклонился и, широко открыв рот, взял его в себя. Не только головку, а сразу, глубоко, до самого корня, так что головка с силой ткнулась в заднюю стенку его горла. Антон взвыл. Не стон – именно взвыл, дико и хрипло, и его руки, с чёрным, облупленным лаком, впились в грязные волосы Ромы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы приковать к месту, чтобы этот рот никогда не отпускал. И началось. Рот Ромы – это была какая-то хуёвая, идеально отлаженная машина для пытки и наслаждения одновременно. Его губы, обтянутые над зубами, создавали тугое, влажное кольцо у самого основания. А внутри… внутри творился ебаный ад. Его раздвоенный язык – эта пиздецовая анатомическая аномалия – работал как две отдельные, извращённо ловкие твари. Будто два языка одновременно. Они исследовали. Одна половинка прижималась всей поверхностью к пульсирующей вене на нижней стороне и вела вверх, медленно, с таким давлением, будто хотела продавить кожу. Вторая крутилась вокруг головки, её кончик с ювелирной, ебучей точностью долбил в самую чувствительную точку – ту самую щель, от которой у Антона подкашивались ноги. Антон не дышал. Он захлёбывался воздухом короткими, судорожными глотками. Каждое движение Ромы било по нём током, но не одним – а десятками мелких, разрядов, бегущих от копчика к затылку и обратно. Он чувствовал всё. Чувствовал, как кончик языка скользит по тончайшей кожице крайней плоти. Чувствовал холодок металлического кольца у Ромы на нижней губе, когда тот проходил по самому чувствительному месту. Чувствовал, как слюна – горячая, густая, уже смешанная с его собственной смазкой – течёт по его стволу, капает на яйца, на трясущиеся бёдра. Чувствовал, как его собственная, ебаная химическая кровь гудит в ушах, и весь мир сузился до этой тёмной щели между зданиями, до стены в спину и до этого чёртова рта, который методично, безжалостно высасывает из него душу через самое постыдное место. Рома отстранился на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и Антон чуть не закричал от протеста. Но крик застрял в горле, потому что Рома тут же вернулся, и теперь он работал не только ртом. Его рука, грубая, в кольцах, обхватила то, что не помещалось во рту, и начала двигаться в том же бешеном ритме. Сжатие было почти болезненным, кольца впивались в кожу, и это добавляло ещё один, чёткий и ясный слой боли к каше из наслаждения. Другой рукой Рома сжал его яйца – не лаская, а сжимая, перекатывая, и эта власть, это ощущение, что все его самые уязвимые части зажаты в одном кулаке, сводило Антона с ума. — Ром… а... - выдохнул он, и имя сорвалось с губ хриплым, разбитым звуком. — Сука… я щас… Рома в ответ лишь глухо заворчал что-то, и вибрация прошла по всему его члену, как последний, решающий толчок. Антон не видел ничего. Перед глазами поплыли чёрные и фиолетовые пятна. Он откинулся назад, бьющийся в немой судороге, его пальцы с такой силой вцепились в волосы Ромы, что, казалось, вырвут клок. Всё его тело напряглось в одну струну, и из горла вырвался сдавленный, хриплый стон, больше похожий на предсмертный хрип. Он кончил. Кончил глубоко в глотку Роме, судорожными, болезненными толчками, которые выбивали из него всё остатки разума и воли. Рома не отстранился. Он принял всё, каждую каплю, его горло работало, сглатывая, а его язык, этот ебаный раздвоенный язык, продолжал свои мелкие, ласкающие движения у самой головки, выжимая последние спазмы, пока Антон не обмяк, сползая по стене, весь в дрожи, с безумными, ничего не видящими глазами. Дыхание вырывалось из него прерывистыми, хрипылыми рывками, паря белым облачком в холодном воздухе. В ушах стоял оглушительный звон, и только через несколько секунд он начал различать отдельные звуки: далёкий грохот басов, собственное сердцебиение и влажное, чавкающее сглатывание Ромы. Рома поднялся с колен. Движение было тяжёлым, чуть неуклюжим. Он вытер тыльной стороной ладони рот, смахивая с подбородка остатки слюны и спермы. Потом потянулся возвращать всю одежду на место. Его лицо в полутьме было нечитаемым – тень, падавшая сверху, скрывала выражение. Но в позе чувствовалась какая-то странная, завершённая усталость. Он кивнул в сторону клуба, коротко и безразлично: — Ладно. Пойдём. И развернулся, чтобы уйти. Но не успел сделать и шага. Антонова рука, всё ещё дрожащая, но уже с привычной цепкостью, впилась ему в запястье. Хватка была не сильной – он был выжат как лимон, – но неотвратимой. Рома остановился, медленно обернулся. Его бровь с пирсингом снова поползла вверх в немом вопросе. Антон, всё ещё прислонившись к стене, смотрел на него снизу вверх. Его лицо было бледным и разбитым, но в чёрных, мокрых линзах снова зажглась та самая, знакомая, ядовитая искорка. Он слабо дёрнул Ромину руку на себя. — Куда собрался, Змей? - его голос был хриплым, как наждак, но в нём уже пробивалась знакомая издевка. — Дал – получи. Чего, думал, я в долгу останусь? Он намеревался опуститься. В ту же позу, также опереться коленями на его обувь. Ответить той же монетой. Сделать всё так же методично, так же грязно, так же безжалостно, чтобы стереть с Роминого лица это выражение законченного дела. Но Рома не дал ему даже начать движение. Он лишь фыркнул, коротко и резко, как пёс, и его губы растянулись в кривую, невесёлую усмешку. — Отвали. - буркнул он, но не вырывал руку. — Бесполезно. Антон замер, его пальцы ослабли хватку. Он прищурился. — Чего ещё? - выдохнул он с преувеличенным раздражением. — Капризы? Рома посмотрел куда-то поверх его головы, в темноту проулка. Сказал на выдохе, будто констатируя погоду: — Я, в общем-то… с некоторых пор импотент. Так что не утруждайся. Тишина повисла на секунду. Даже далёкая музыка как будто притихла. Антон медленно моргнул. — …В смысле? - спросил он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не язва, а чистое, необработанное недоумение. Рома пожал плечами. Движение было слишком небрежным, чтобы быть правдой. — Побочка. От этой… - он мотнул головой в сторону клуба, имея в виду всё: и наркоту, и алкоголь, и весь их образ жизни. — Баловаться надо меньше, говорят. Херня, в общем. Он сказал это так спокойно, так буднично, что это звучало страшнее любой истерики. Антон смотрел на него, и его мозг, заторможенный химией и только что пережившим оргазмом, с трудом соскальзывал с этой информации. Потом его лицо исказила гримаса – не смеха, а скорее дикого, бессильного бешенства. — А нахуй ты мне тогда нужен? - выпалил он, и в голосе зазвенела хрустальная, ледяная злоба. Он не нашёл слов. Просто показал рукой в пространство между ними, будто указывая на невидимый, но осязаемый акт, который только что произошёл. Рома наконец вырвал запястье из его ослабевшей хватки. Он посмотрел на Антона прямо. В его глазах, обычно угрюмых, сейчас плавало что-то странное. Не обида. Не злость. Скорее… усталое понимание. — А хер его знает, нахуй. - ответил он тихо, почти задумчиво. И вдруг его кривые губы дёрнулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Может, чтобы тебе не было скучно. Просто чисто потусить. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, в сторону жёлтого пятна света у выхода из проулка. Его силуэт растворялся в темноте, цепи на джинсах позванивали при каждом шаге. Антон остался у стены. Он не двинулся с места. Ветер, гуляющий между зданиями, обдувал, заставляя вздрагивать. Он смотрел вслед уходящей спине. Потом медленно, с трудом, начал приводить себя в порядок. Движения были механическими. Застёгнуть ремень, который Рома проигнорировал. Поправить водолазку и футболку. Провести рукой по липким от пота волосам. Где-то внутри, под слоями химического кайфа, злости и опустошения, копошилась мысль. Глупая, простая, как все их "просто". Да, сука. Импотент. Ага, щас. Он знал Рому. Знал эту ухмылку. Это была очередная поехавшая, грязная шутка. Или не шутка. Или и шутка, и нет. Неважно. Он знал, что если сейчас догонит его, схватит за шиворот и проверит – там, под тканью этих чёрных джинс, всё будет как всегда. Готово, жёстко и без вариантов. Но он не побежал догонять. Он просто стоял, пока холод не начал пробирать до костей. Он знал, что Рома ждёт его у чёрного входа. Скорее всего, уже достал сигареты и закурил, делая вид, что смотрит в телефон. Или просто тупит в стену. Ждёт. Потому что у них было "просто". Просто потусить. Просто быть рядом. Просто знать, что где-то в этом ебучем мире есть такой же конченый, сломанный и прекрасный урод, который не сбежит, даже если ты наговоришь ему самого страшного и постыдного дерьма. Даже если ты соврёшь про импотенцию. Даже если только что разобрал его на молекулы в вонючем проулке. Антон сплюнул на асфальт, потрогал языком холодный металл клыков на губе и, спотыкаясь, поплёкся туда, к жёлтому свету, откуда уже доносился знакомый, едкий запах дешёвого табака. Да. Просто.