годам седым желаю юность встретить.

— Сатору, нет. — Сугуру, да. — Сатору, сейчас час ночи. — Ну, Сугуру-у, — несильно дёргает за прядь волос, — я хочу газировку.  — Так выбери из тех, что есть! — Не хочу я выбирать из того, что есть, мне нужна та самая, понимаешь? Сугуру понимать не хочет. Сугуру устал, чисто по-человечески за-е-ба-л-ся. Сугуру отчаянно хочет спать и послать этого взрослого ребёнка к чёртовой матери с его капризами, но Сатору хлопает ресничками белёсыми и глядит так жалобно, что губы против воли расчерчивает улыбка. Ну, дитё же. Даром, что одним фактом своего рождения заставил весь мир содрогнуться. И мрачно охуеть. Но инфантилизм и абсолютное могущество – это, видимо, сиамские близнецы, у которых жизненно-важные одни на двоих, посему разделению и не подлежат. Гето трёт большим и указательным пальцами переносицу, потом проводит и всей ладонью по лицу, сбрасывая сонливость и вздыхает. — Ладно. Пошли в магаз, что с тобой делать. Сатору подпрыгивает от радости — ну точно щеночек, только хвостом не машет — и кивает головой, уже убегая в сторону своей комнаты. Сугуру снова вздыхает, нашаривает между матрасом и стенкой контрабандную пачку сигарет с зажигалкой и встаёт с кровати со скрипом пружин, проходя к шкафу, чтобы выцепить там что-то, что не форма техникума. Впервые за последний месяц, но Сугуру так отчаянно не хочется об этом думать.  Хочется украсть эту ночь у одичалой реальности. Им с Сатору всего по шестнадцать, ради всего святого. А в комнате пахнет некрепким чаем, немного табаком, терпкостью парфюма Сугуру и.. Сатору, который тусуется здесь уже сутки, как и всегда после особо сложных или опасных заданий. Каждый раз, когда Гето поглощает какое-нибудь тяжёлое проклятие, а потом блюёт живописно полночи чёрной жижей пополам с желчью, мрачно матерясь и обессиливая только под рассвет — Сатору никуда не уходит, остаётся поблизости. В такие моменты нечто в нём неуловимо меняется, будто что-то такое мягкое, маленькое, придушенное, но дышащее находит выход. Он гладит Сугуру по спине, таскает воду, мурлыкая тихонько колыбельные, и сторожит сон, сидя рядом с кроватью, когда он, наконец, вырубается. Далеко за полдень, когда Гето с трудом продирает опухшие от сна глаза, тащит крепкий кофе без сахара и сендвичи и ведёт себя, как всегда — легко и бескомпромиссно заполняя пространство собой, будто ничего и не было.  Сугуру чувствует тепло от этой мысли, натягивая толстовку поверх той же майки, в которой спит, и завязывает волосы в низкий пучок небрежно.  Белая голова, покрытая фиолетовым капюшоном, просовывается в щель дверного проёма и, с видом преступника, идущего на дело, сверкает бликами на тёмных очках, шепча громко: — Ну? Идём? Сугуру улыбается. — Ага. 01:13am. ~~~ 02:11am. — Доволен? — Весьма. Сатору сёрбает вырвиглазно-розовой газировкой в прозрачной банке, жмурясь от удовольствия, и тут же вздрагивает, когда холодная капля падает ему на нос. Сугуру мрачно улыбается, затягиваясь сигаретой до треска, облокотившись на стенку остановки, выступающей сиротливым островком суши посреди хаоса из воды и грязи. За те несчастные полчаса, что они шатались по круглосуточному, ища ту самую газировку и дурачась, катая друг друг в продуктовой тележке, ветер с моросью превратились практически в ураган и небо низвергло на грешную землю целый океан. Мировой, по ощущениям.  — Да ладно тебе, Сугуру, не куксись, дождь такой силы не может идти вечно. Сейчас иссякнет. Гето лишь невпечатлённо приподнимает брови, тут же морщась от щекотки от налипших на лоб волос, когда Сатору, звуча при этом достаточно оптимистично, шаг за шагом отходит поближе к нему спиной, спасаясь от решительно наползающей на него лужи, подпитываемой потоком воды с дырявой крыши. — Ну-ну. И тут же сверкает молния, грохочет гневно гром. Классика.  Сатору, тем временем, уже совсем близко, лопатками почти вжимается ему в плечо. — Она меня преследует, что ли?  Сугуру аж дымом давится от смешка. — Конечно. Такой ты прекрасный и невообразимый, что даже лужа к тебе клеется. Эго сдуй, места и так мало. Сатору с локтя заезжает ему под рёбра, сёрбая газировкой многозначительно, и выбивает остаток сигареты из пальцев. — Ну ты сволочь, Сатору. Последняя же. — А нечего меня травить. Воняет страшно, как ты вообще эту пакость в рот тянешь? Или у тебя, как по Фрейду, оральная фиксация? Годжо хохочет ровно до того момента, пока Сугуру мстительно не выпихивает его из-под крыши под дождь и намокает до нитки меньше, чем за секунду, забыв даже про Бесконечность, отфыркивается от воды недовольно и одновременно пытается вытащить Гето к себе и спасти газировку. Падают в итоге втроём и все в одну лужу. — С-сука. — Это ты виноват. — Я?! Это ты захотел именно ту сладкую пакость, которой не было в автомате! — Да кто же знал, что Господь решит во второй раз устроить нам Великий Потоп именно сегодня! Хватит меня обвинять, ты мог вообще не идти.  — Ой, бля. Вставай давай, — закатывает глаза и протягивает руку, за которую, впрочем, тут же хватаются. — Не дуйся, красоту попортишь. И тыкает в холодную мокрую щёку пальцем игриво. — Иди ты. Мне теперь холодно. Сатору мелко дрожит, выжимая рукава испачканной толстовки, обнимает себя за плечи, весь как-то сжимаясь, шмыгает носом. Сугуру смотрит на него и думает: какой же придурок. Вздыхает. И раскрывает руки: — Иди сюда. Сатору приглашение дважды не требуется, хотя он для вида, конечно, закатывает глаза, приспустив очки на кончик носа, и цокает языком, подходя ближе и вжимаясь в тепло чужого тела, обнимает за пояс, кладёт голову на плечо, весь как-то разом стихая. Сугуру обнимает его за плечи, снова думает: ну какой же придурок. Мысль на вкус отдаёт сахарным обожанием, ливень барабанит по крыше, а редкие машины пролетают мимо на скорости, пронзая реки на дороге. — Яга отдаст нас на растерзание своему плюшу, если узнает, что мы сбежали. — И орать будет. — Громко. Сбежать среди ночи из общежития за газировкой, толкаться у зеркала возле уличного стенда с очками, цепляя только самые безумные, ставить друг другу подножки прикола ради, громко смеяться с тупейших шуток, дурачиться в кругляке, выбирать фильм, на который пойдут на днях, вымокнуть под дождём и чувствовать выжигающее щёки до зубов смущение от желания поцеловаться.   Это и есть те самые sweet sixteen, о которых все говорят? У Сугуру такое ощущение, что сердце сейчас вылетит из груди беспокойной пичугой к чёртовой матери прямо через глотку, когда Сатору жмётся к нему ещё ближе и жарко дышит в шею, уткнувшись в неё контрастно холодным носом, чувствует чужую дрожь и как его руки обнимают крепче. В этих объятиях он ощущается Долорес Дей – самой чистой невинностью, самой желанной наивностью, самой сладкой нежностью. Он ощущается светом. — Сатору.. Годжо мычит вопросительно, поднимает на него свои волшебные глазки в ареоле снежных ресниц и это чувствуется, как жгучий лёд прямо за шиворот. Гето стягивает с него очки, засовывая в карман судорожно. — Эй, ты зач..? Сугуру целует его, как с обрыва прыгает – резко, неаккуратно, жмуря глаза от восторга, потому что чужие губы мгновение спустя приоткрываются в ответ податливо, двигаются тоже в ещё по-мальчишески очаровательной неумелой манере, но с той же жадностью, пылкостью. Счастье лопается под кожей пузырьками газировки, ощущается грёбанным всемогуществом, бессмертием и пахнет черешнево-мятной жвачкой, безусловным теплом. Будоражит и кроет нереально. Сугуру берёт его щёки горящие в чашу ладоней, гладит скулы выразительные, слегка прикусывает губы в поцелуе и чувствует, слышит, как он тихонько стонет в ответ, наваливаясь на него так сильно, что Гето спиной ударяется о стенку остановки, шумно выдыхая. Сатору шарит руками по его торсу беспорядочно и резко, будто никак не может определиться с положением, желая коснуться везде сразу. Сугуру улыбается против воли, отстраняется немного, перемещая одну руку ему на затылок и слегка тянет за волосы, приоткрывая глаза, чтобы посмотреть на реакцию. Сатору смотрит в ответ. И они так и замирают – в миллиметрах от поцелуя, дыша одним воздухом на двоих. — Ты сладкий, — губы облизывает медленно. — Мне нравится. Сатору почему-то краснеет ещё ярче, шипит ругательство и утыкается лицом ему в шею, прикусывает кожу мстительно, и Сугуру смеётся, жмурясь от удовольствия. Дождь продолжает идти, а эхо мысли пронзает две головы разом – «Я люблю тебя». 02:30am.