Третье желание

***

«…ведь людям, кажется, не избежать злых бед.»

(Одиссея, XIII 122)

— Ну и что тебе нужно на этот раз?       Цирцея подняла глаза на Гермеса, сидящего на дереве, примерно в трёх метрах от земли. Он сидел боком к стволу, удерживаясь за одну из ветвей. Гермес беззаботно болтает ногами в воздухе и улыбается ей своей самой яркой улыбкой из всех. Цирцея была знакома с ним уже не первую сотню лет: Олимпиец был первым из богов, кто в прошлом посетил Цирцею на острове Эайе. Гермес занимал свою скуку молодой волшебницей, в то время как она, Цирцея, — искала в нём неиссякаемый источник знаний всего, что происходило за берегом её острова нимф. Возможности самой узнать об этом у неё не было, и поэтому, Гермес был тем, кто поведал её во многие тайны мира. В прошлом их не связывало ничего, кроме мимолётной симпатии. И, возможно, она могла бы в него влюбиться, если бы Гермес не был заинтересован в вечной подпитке собственной “потребности во всём интересном”. В итоге, они быстро устали друг от друга: Цирцея — от его непостоянства, Гермес — от её стабильности. Цирцея собственноручно положила конец их так и не окрепшей связи, ведь понимала, что ей не привязать Гермеса тем, что она имела. Всё, чего она желала, — это сохранность её подопечных и защита острова Эайе, земли которого она не собиралась покидать. А Гермес, в свою очередь, был слишком беспечен для такой, как она. Цирцея знала, что он жаждал приключений, азарта и новых знакомств. Приземлённые желания волшебницы никак не равнялись с божественным естеством одного из олимпийских богов. Поэтому, она нехотя, но всё же, отпустила его.       А сейчас, — он снова неожиданно явился перед ней, как гром среди ясного неба. Пришел, всё такой же как и раньше. Та же улыбка, тот же настрой. Неосознанно, мысли Цирцеи вернули её в объятия того дня, когда она впервые увидела перед собой Гермеса. Чувство былых беззаботных дней накрыли волшебницу с головой: их нескончаемые разговоры о самых незабываемых историях, звонкий смех Гермеса, тёплые руки на теле, вся сладость его губ. Еще немного, и сердце бы сжало от непонятной тоски, но Цирцея опомнилась раньше, и сейчас угрюмо уставилась на улыбающегося Гермеса. Подобная его улыбка никогда не предвещала в её жизни ничего, кроме безрассудного веселья. Она уже заранее устала от него, и единственное, чего она сейчас хочет, — вернуться во дворец, где её ждут нимфы. Она впервые оставила их, своих драгоценных девочек, одних с незнакомцами, которые неожиданно остановили свой корабль несколько дней назад на берегах Эайе. Цирцея приняла их к себе во дворец как личных гостей. Многие из мужчин были ранены, и, как оказалось, по их словам: они возвращались к себе на родину после долгой войны, но им пришлось остановиться на Эайе из-за нехватки еды и отсутствия целебных снадобий. Цирцея решила довериться несчастным спутникам, и постараться сделать все, чтобы помочь им добраться до своих родных краев. В лес она пришла за ингредиентами для лечебного отвара, и в её корзинке уже лежали листья алтея, áрники и тысячелистника. Цирцея оставила гостей под присмотром своих нимф, так как поиск трав не должен был занять у неё самой много времени: отправь она кого-то из своих девочек, дело бы могло затянуться, а это им сейчас ни к чему, — путникам нужна была скорая помощь. Так что, Цирцея решила быстро разобраться с Гермесом, и поскорее покинуть его. — И тебе здравствуй, моя дорогая. — Цирцея и забыла, что его голос всегда ощущался так, будто мёд тек по каждому из сказанных им слов. Даже не увидь она его лица, все равно бы поняла, — улыбка не сходила с него ни на мгновение. — Я задала у тебя вопрос, Гермес, — имя бога, произнесённое ею же вслух спустя столько лет вышло скомканным, отдавая горечью на языке. — Что тебе нужно? Быстрее начнем, быстрее закончим. — А ты куда-то спешишь? — он склонил голову набок, и выглядел как маленькая глупая пташка, сидящей на фоне зеленых листьев высоких деревьев. — Да, и мне бы хотелось поскорее избавиться от тебя. — Ну же, Цирцея, не ври себе. — звук собственного имени из его уст больно укололо. — Я знаю, что ты соскучилась по мне. — А тебе, как я вижу, стало просто скучно. — Цирцеи не удалось сдержать в себе ту давно затаённую обиду на олимпийца, и с раздражением она продолжила, — Раз ноги твои вновь коснулись моей земли. Его звонкий смех внезапно ударил по ушам, и он смеялся столь искренне, что Цирцея разозлилась пуще прежнего: — Чего ты смеешься? Гермес спрыгнул с ветки, крылья на щиколотках вспорхнули, подхватив его. Он приземлился почти беззвучно, колени пружинисто приняли вес, а лёгкий ветерок от его крыльев закружил сухие листья вокруг. Оказавшись к ней вплотную, Гермес произнес: — Вот теперь, – точно коснулись. — уголки его губ поползли вверх. “Такой же, как и раньше.” Подумала Цирцея. Всё такой же, каким и был. Тем, кто когда-то умело очаровал её, и тем, кто оставил. Цирцея смотрела на него, уже вблизи, и не могла остановить себя от мыслей, полных сожаления и утраты. Между ними ничего не было. Тогда почему даже просто видеть его – пытка для Цирцеи? Его присутствие тяготило, и Цирцея тяжело вздохнула: — Гермес, я серьёзно: Что тебе нужно? Он отошел от Цирцеи на несколько шагов. — Скажи-ка, волшебница... если бы ты могла на один день стать не Цирцеей, а кем-то другим — кого бы ты выбрала? Услышав вопрос, Цирцея измученно простонала и отвернулась от Гермеса, собираясь оставить его одного с этими идиотскими играми. — У меня нет на это времени, Гермес. Прошу, уходи. Олимпиец сравнялся с ней, зашагав по левую сторону от неё. — То есть, ты предпочла бы быть... кем? Той же волшебницей? Островом? Такой же могущественной, как и сейчас? — Гермес был похож на назойливую муху, которая маячила перед носом. — Или, может, Цирцеей, которая хоть иногда смеётся? Его последняя фраза — почти невинная. Но раздраженная Цирцея отреагировала на неё молниеносно: — Я же сказала – оставить меня! Гермес подхватывает её руку на пути, останавливая. Он коснулся почти невесомо, но и этого хватило, чтобы вверх по предплечью, казалось, прошёлся ток от малейшего прикосновения. — Тогда давай сыграем так: каждый из нас должен назвать три желания другого, о которых тот никогда не скажет вслух. Ты — мои. Я — твои. — У меня нет желаний. Губы его расплылись в лукавой полуулыбке, и Гермес проговорил чуть тише: — Знаю. Именно поэтому и пришел. — он отпустил её руку из своей, но теперь мягко водил по ней кончиками пальцев. — Пора их вернуть. Игра. Вся его жизнь — это сплошное веселье, приключение и страсть. Всё, от чего Цирцея бежала, как от огня. И вот, его свет вновь пытается заставить её закружить в бесконечном жарком танце. Тем временем, Гермес все ближе к ней. — Первое твое желание: быть свободной хотя бы на один день — настолько, чтобы забыть, кого ты должна защищать. Её девочки. Её драгоценные девочки. Прекрасные нимфы острова Эайе. Каждую из них Цирцея считает своей дочерью. Перед глазами образ малышки Фармелии, которая еще утром объявила ей, что стойко решила пойти по стопам Цирцеи, и выпросила разрешение на изучение зельеварения. Энханта, Люцидра, Нексия, Фанарея... Цирцея знает каждую вдоль и поперёк. Знала, что они любят, их нрав, их поведение... У каждой из десятки нимф, живущих у неё под крышей, — есть своя история, свои мечты и желания. Смотря на своих дочерей, Цирцея поклялась самой себе, что постарается исполнить все, к чему так стремятся их чистые, невинные души. Каждую из нимф она будет защищать ценой своей собственной жизни. Кем бы ни был враг. Каждую из дочерей Цирцея закроет своим телом, спрячет в израненном сердце: поможет, сбережёт, спасёт, избавит от боли... От боли, которую когда-то пережила сама. Боль, которая по сей день сжимала её в тисках. Чувство тоски по их прошлому с Гермесом была несравнима с тем, какой груз девушка несла с собой с самого рождения. Неприметная дочь Гелиоса, слабейшая из своих бессмертных родственников. Уродливая и никчёмная. Она выросла одинокой, заниженной в собственных глазах. Цирцея — всего лишь полубогиня-отшельница, изучающая колдовство и травы. Не имеющая ничего и никого, — кроме острова Эайе и ее сокровенных дочерей. Но да, даже так, Цирцея понимала — забыться всего на один день — это и правда то, чего бы ей хотелось. Гермес встаёт за неё, и Цирцея чувствует, как он грудью прижимается к её спине, наклоняясь к изгибу девичьей шеи. — Второе: чтобы хотя бы один из богов пришел не за твоей магией... а за тобой. Не “за помощью”. Не “с поручением”. А за ней. “За чем же тогда пришел ты, Гермес?” хотелось спросить у него. Разгадать его очередную тайну: выпутывать из него по нитки скрытые мотивы, о которых, возможно, не догадается и сам Гермес. Сердцебиение участилось, когда его руки легли ей на живот. — И третье... Его губы почти касались её шеи, когда Гермес тихо произнес свои слова. Шёпот лег на её кожу тонкой вибрацией, а за ней последовало холодное дыхание, пробегающее по коже Цирцеи лёгким, эфемерным касанием. От контраста между теплом его близости и прохладой его дыхания у неё пробежали мурашки, и весь мир вокруг будто стал тише, — замер, — позволив Цирцее сосредоточиться лишь только на этом мгновении. На руках Гермеса на её теле, на его словах. Словах, которые, возможно, не несут в себе ценности для самого олимпийца, — но такие нужные для неё самой. Даже если Цирцея никогда вслух не признается об этом. Будет и дальше той сильной, хитрой волшебницей, которую все знают. Она прикрывает глаза, полностью отдаваясь ему. — ... чтобы кто-то напомнил тебе, каково это — захотеть жить для себя, а не только для этого острова. Гермес делает паузу. Натянутую, тихую. А потом – привычное, игривое: — Ну? Попала ли стрела хоть раз, или я совсем потерял форму? И отходит, выпуская её из своих рук. Чувство резкой потери опоры заставляет её отшатнуться, и исчезнувшее прикосновение, — Цирцее показалось хлёстким ударом по коже. Цирцея разворачивается к нему лицом, сожалея, что снова попалась на его уловки. Гермес выпрямился, и стоял как ни в чём не бывало. Его улыбку Цирцее хотелось стереть в порошок в своей ступке, смешать с ядовитыми травами, а после, — скормить ему самому же эту отраву, смотря на то, как этот индюк корчится в мучениях! — Молчишь? Неужели я попал во все три из мишеней? — Я – не мишень. И мои чувства — не забава для тебя. — Я никогда и не относился к ним, как к “забаве”. Это всего лишь игра, моя дорогая. Внезапно ей стало смешно. Смешно от самой себя, ведь Цирцея поймала себя на мысли о том, что ей захотелось поверить его словам. “Идиотка.” — Игра, говоришь? — Цирцея положила на землю плетённую корзинку. Так уж и быть. — Разве может быть игра, в которой не участвуют хотя бы двое? Моя очередь угадывать твои желания. Гермес победно улыбнулся, и небольшие крылья за его ушами затрепетали. — Первое твоё желание: чтобы все считали тебя легким, забавным и беззаботным. — Цирцея сделала шаг в его сторону. — Ты всю жизнь прячешь свои мысли за шутками и фокусами, да? Хочешь, чтобы никто не видел, что за этой улыбкой скрывается усталость, скука ко всем и ко всему, неутолимая тяга ко всему новому. Ты не можешь её подавить, она тебя душит. Заставляет пребывать в вечных поисках недостигнутого. И знаешь, почему это происходит? Улыбка на его лице начала угасать, — было видно, что это не то, чего он ожидал. — Потому что тебе всегда будет мало. Мало приключений, мало веселья, мало ощущений! — несмотря на всю агрессию в её словах, Цирцея двигалась на Гермеса плавно, мягко. Как хищница, она подбиралась к нему. — Тебе ведь было мало и меня. — Цирцея, остановись. — Я не закончила, Гермес. Ведь, по правилам, у него еще оставалось два желания. — Второе: чтобы никто не знал, что тебе хочется быть значимым. — кончики крыльев у его головы задрожали, по-видимому, Гермес не мог контролировать это. — Ты все время бегаешь, суетишься, выполняешь поручения богов... Но на самом деле, хочешь доказать себе, что тебя ценят за что-то большее, нежели просто за твоё божественное начало. — Она нагнала его в свои сети, так, если бы он был её жертвой. — Ты ведь такой... предсказуемый, Гермес. Слова, полные обиды, так и продолжали литься из Цирцеи бесконечным потоком. Так бы и продолжилось, если бы в следующую секунду Гермес не заткнул её смазанным поцелуем. Он просто прижался к её губам, но и этого Цирцее хватило, чтобы осознать то, как же она этого хотела. Гермес оторвался от неё, видимо, чтобы что-то сказать, спросить, — но она грубо притянула его обратно к себе. Цирцея провела ладонями по бокам Гермеса, медленно, будто отмечая для себя каждую линию его тела, и пальцы сомкнулись на его талии. Она вклинилась коленом меж его ног, и Гермес отозвался на это низким, сдержанным звуком — почти стоном, почти смехом — который растворился в их поцелуе. В ответ на её дерзость, Гермес ответил ей своей, нежно прикусив её нижнюю губу. Цирцея прижала его к стволу дерева, и оно отдало встречной вибрацией на силу волшебницы. По коре выше их голов пробежала вспугнутая птица, но Цирцея не заметила этого: она не отрывала губ от его губ ни на секунду, будто боялась, что этот желанный момент может развеяться, если между ними появится воздух. Гермес положил руки ей на плечи, и его пальцы ощутимо сжались — не как сопротивление, а как просьба остановиться на миг. Он нехотя разорвал поцелуй, ловя её дыхание: — Ненасытная... — Ты сам когда-то сделал меня такой, — выдохнула она Гермесу прямо в раскрытые губы. Цирцея чувствовала, как внутри закипает желание снова овладеть им, — его божественным великолепием, обуздать олимпийца прямо на траве своей земли, своего острова. Острова Эайе, могущественной Цирцеи. Малой Богини, которая редко позволяла себе желать чего-то так открыто... Она хотела Гермеса всего. Почувствовать на себе его чарующую сущность, напиться его свободы так, чтобы в собственных жилах зазвенел ветер. Никакой ответственности. Никаких оков. Только он — Бог легкомыслия и хитрости — мог дать ей это ощущение. Заставить её вновь почувствовать себя настоящей. Живой. Способной любить и быть любимой. — Хочешь бóльшего? — спросил он, уже зная ответ. — Да. Гермес улыбнулся — опасно, обещающе. — Но бóльшее нужно заслужить. Её брови сошлись. — А разве я не заслужила? — Нет, — сказал он почти ласково, но непреклонно. Цирцея резко убрала руки, отступая. На несколько шагов. Холод земли под босыми ступнями чуть остудил пульс. Она посмотрела на него — и не удержалась от тихого смеха: опухшие от их поцелуев мужские губы, растрёпанные волосы, блеск в глазах — не божественный, а совершенно человеческий. Цирцея наигранно надула губы, скрестила руки у груди, изображая обиду, хотя прекрасно знала: это всего лишь одна из их бесконечных игр. И она позволит себе сыграть и в этот раз. Гермес шагнул вперёд, но не приблизился вплотную — будто давая ей пространство, хотя его взгляд говорил, что он не отпустил её ни на миг. — Но ты можешь попробовать доказать мне, что действительно хочешь… большего, — произнёс он, и в голосе была тень вызова. Олимпиец не стал ждать её ответа. За его спиной распахнулись крылья, которые были невидимы до этого момента, — мощные, почти сияющие. Их белизна ударила по глазам, как вспышка солнечного света между облаками. Воздух вокруг него дрогнул; от взмахов опавшие листья поднялись вихрем, зазвенели ветки, и несчастные птицы разлетелись в разные стороны. — Тебе не кажется, что нам пора развеяться, моя дорогая? — задорно сказал Гермес. — Самое время для прогулки! Давай, беги за мной! Не дожидаясь её ответа, он взлетел в небо, со смехом направляясь вглубь леса. — Гермес? Гермес! “Вот дурной!” И она побежала, забыв об плетённой корзине за своей спиной. Сначала — неуклюже от неожиданности, потом быстрее, и еще быстрее! Ветер бил, хлестал её по лицу. Сердце Цирцеи билось, колотилось, — а смех рвался наружу. Настоящий смех: звонкий, детский, — как будто она снова была маленькой девочкой, отпущенной побегать в саду. — Ты слишком высоко! — выкрикнула Цирцея, задыхаясь от бега. Волшебница уже даже не видела Гермеса и его фигуру в воздухе, — Цирцея ориентировалась на звук его крыльев, рассекающих воздух. На шум перьев, которыми он задевает кроны деревьев при полёте. Она полностью отдалась моменту, ведомая Богом веселья и безрассудства. — А ты слишком медленная! — раздался голос Гермеса. Она фыркнула, ускорилась, чуть не упала — и рассмеялась еще громче. Как же ей этого не хватало! Отдаться кому-то, перекинуть груз ответственности хотя бы за свою жизнь на кого-то другого. На того, кто будет оберегать и защищать именно её. Кто не бросит, увидев слабость Цирцеи, кто позволит ей немного побыть собой. Вот какая она становилась рядом с Гермесом: капризной, озорной, счастливой до невозможности. Он был тем, кто умел вытащить её из её собственного тяжелого мира — туда, где нет боли, нет страха. Только смех, бег и лёгкость. — Гермес! Подожди! — кричала она. Гермес больше не отвечал ей. И она продолжила бежать, Бежать, Бежать, Бежать.... С каждой секундой бега знакомый ей лес будто менялся. Цирцея не узнавала собственных земель, как если бы не она была той, кто сотни раз проходила по этим местам. Деревья тянулись вверх, высокие и стройные, их верхушки переплетались, образуя над её головой золотисто-зелёный свод. Сквозь него пробивались солнечные лучи — они падали на землю длинными полосами света, пересекающими путь Цирцеи. Каждый луч ощущался ею как тёплый поцелуй, кто-то невидимый касался её кожи, подталкивая вперёд. Лес становился глубже и шире. Стволы деревьев казались старше, кора — шероховатой и тёмной. Где-то далеко кричала птица, и её пение звучало слишком ярко, будто мир был выточен из чистого звука и света. Под ногами земля то становилась упругой, как моховая подушка, то мягко хрустела от сухих веточек. Иногда ей казалось, что корни сами отодвигаются с дороги, словно лес острова Эайе приветствовал её и расчищал путь. А впереди — впереди не было ничего, кроме тонкой золотой полоски света, уходящей всё дальше среди деревьев. Гермес был там. Цирцея не видела его. Не слышала. Но ощущала — как то, к чему волшебница хотела бы протянуть свою ладонь. Запустить пальцы в белоснежные перья крыльев Гермеса, удержать рядом с собой подольше…. Воздух вокруг становился прохладнее, освежал щёки. Цирцея слышала собственный смех — лёгкий, высокий, как звон колокольчиков. Он отдавался между стволами так, будто лес сам смеялся вместе с ней. Весь мир смеялся с ней! Весь тот огромный, необъятный мир, о котором ей столько рассказывал Гермес! Как же Цирцея жаждала оказаться героиней одной из героических историй, о которых он ей ведал перед сном. Стать воительницей, путешественницей, принцессой в опасности… Да хоть кем угодно, кто мог бы по-настоящему называться свободным! Перед глазами проносились рощи, где деревья росли кругами, как будто кто-то посадил их специально, чтобы обрамить её путь. Неожиданно, дикий лес стал казаться ей не опасным для безумного бега, которому она полностью отдалась. Цирцея бежала через чащи, где ветки свисали так низко, что касались плеч, но ни разу не поцарапали её нежную кожу. Через травы, чьи острые кончики только щекотали ноги и пахли свежо, как после весеннего дождя. Но с каждой минутой свет менялся.. Зелёный становился мягче, медленнее, теплее. Золото сгущалось. Она вдруг поняла, что тени вокруг стали длиннее — почти вдвое длиннее, чем должны быть. Солнце опускалось, а она всё бежала и бежала, будто время само тянулось, не желая нарушать её счастья. Лес впереди порозовел — нет, не лес, а свет между деревьями. Потом — зажёгся оранжевым. Снова — и медленно сменился красным. Далёким, ярким, как раскалённые угли под языками пламени костра. Цирцея замедлилась только тогда, когда поняла: небо покраснело. Закат. Она стояла, прижимая ладони к груди, пытаясь понять: — Я… как… я бежала… так долго…? Она шагнула между двумя деревьями на пригорке — и лес внезапно расступился. Перед ней открылся простор, полный золотого и красного света, как будто сама земля вспыхнула от тех шагов, что она сделала. Цирцея услышала шорох позади себя, и обернулась: — Гермес! Но там никого не было. Ни Гермеса. Ни его медового голоса. Только её собственное дыхание и отблески заката на стволах. За её спиной виднелся безупречный дворец нимф. Гермес вывел её обратно домой. “Зачем ты привел меня сюда? Где же ты сам, Гермес?” Её сердце все еще бешено колотилось, но голову не посетила ни одна из тревожных мыслей. Цирцея слишком хорошо знала Гермеса, чтобы расстроиться его внезапному исчезновению. Он сам по себе был “внезапностью”, которую никто не смог бы контролировать. Цирцея давно смирилась с его ветреностью, она любила Гермеса таким, как он есть. Не идеализировала его, не пыталась оправдать его природу. Волшебница была готова к тому, что может быстро потерять его интерес, увлеченность собой. Но даже так, Цирцея готова принять его любым: приставучим, дурашливым, обезумевшим. Она просто любила Гермеса. Гермеса. Её Гермеса. Не бога хитрости, коварства, торговли.. Не божьего посланника, нет. Цирцея любила Гермеса. С этими мыслями где-то высоко, далеко вперёд — там, где небо полностью окрасилось красным — мелькнула едва заметная искорка золотого света. Он не вернулся к ней. Но его магия ещё держала её — мягко, заботливо, так, как умел только он. Цирцея широко улыбалась, возвращаясь к себе домой. Впервые за долгие годы, она чувствовала, как всё её тело отдохнуло. Она окрепла от внезапного прилива сил, энергии и адреналина, бегущего по венам. Возможно, Гермес вновь пробудил ту скрытую часть в ней, о которой позабыла и сама Цирцея.

***

      Дворец встретил свою хозяйку несвойственной для этого места тишиной. Цирцея ожидала услышать привычный ритм дома — смех нимф, шелест их одеяний и скрип ступеней под их сандалиями. Но не было ни единого звука. Чувство, с которым она возвратилась после встречи с Гермесом сменилось тревогой. “Что-то не так.”       Когда Цирцея вошла в глубь дворца, мир вокруг ватным, приглушённым — тишина будто пульсировала у неё в висках. Волшебница все еще мысленно держалась за утренние голоса своих дочерей, за их образы в своей голове. Казалось, будто вот сейчас — и эти дурные девчонки выпрыгнут из за угла, и скажут, что решили напугать её. Она делает шаг вперед, и понимает — тело будто налито свинцом, что тянет Цирцею к земле. Каждое действие был как попытка проснуться от тревожного сна, который не желает кончаться. В первом зале она увидела тело бездыханного мужчины, — одного из её гостей. Его лицо было залито кровью, горло перерезано. Цирцея моргнула. Лик её самообладания начал трескаться. Она прошла дальше. Надежда, крохотная надежда не позволяла ей растеряться в панике, но она чувствовала, как с каждой секундой давящая атмосфера в воздухе начала оседать на её легких. Но когда она пересекла порог второго зала, надежда оборвалась. Её взгляд упал на следы ярости, расползшиеся по комнате. Воздух был густым, чужим. В нём не было жизни. Стол был опрокинут, подушки разорваны, на полу — клочья ткани. В одной из таких, Цирцея узнала ленту Люцидры, которой та закрепляла свои рыжие волосы. Цирцея услышала собственный шепот: — Девочки... — голос сорвался, треснул. Она не узнала его. Это кошмар. Лишь иллюзия зрения. Стоит только моргнуть, повернуть голову — и всё станет как прежде. Но с каждым шагом становилось только холоднее. Только страшнее. Все вокруг — несло чужой, грубый след. След тех, кому она слепо доверилась. Кому дала еду, кров, защиту. Первой она нашла Люцидру. Её глаза были открыты, но больше не видели. Огненные волосы были перепачканы кровью и раскинулись по мраморному полу, словно еще хранили движение, которое резко оборвалось. На Люцидре не было одежды. Во взгляде ни света, ни отзвука её прежних мечтаний. Лишь пустота. Цирцея остановилась. Мир под ней качнулся. — Нет, — выдохнула она, в попытке оттолкнуть жестокую реальность, не дать ей войти в свое сердце. Но эта реальность уже лежала перед ней. Она увидела вторую нимфу — в тени, словно та пыталась укрыться, спрятаться. Третью, малышку Фанарею — у дверей сада. Её пальцы всё еще были вытянуты вперед, будто искали спасения. Другие — там, где они жили, работали, смеялись. Каждая была застывшим мгновением доверия, которое было растоптано мужчинами. Цирцея вернулась слишком поздно. Заигралась, забылась, замечталась. Забыла о том, кем она обязана быть. Кого она должна защищать. Цирцея не сразу поняла, что дышит рывками, будто воздух резал лёгкие. Колени подогнулись, и она ухватилась за стену, чтобы не упасть. — Простите... — слова сами вылились из неё. — Я... не должна была вас оставлять. Цирцея чувствовала, как внутри всё рушится — не внезапно, а трещина за трещиной. Медленно, мучительно. Горе было таким тяжёлым, что становилось почти физическим, давило на грудь, выворачивало внутренности. Её дар, её магия, её сила — все стало бессмысленным. Цирцея не смогла сделать самое главное — защитить тех, кто верил ей. Кто верил в неё. Цирцея не уберегла своих дочерей. Дом вокруг оставался тем же, а она — нет. Она прошла по залу, опускаясь на колени к каждой из своих девочек, касаясь холодных пальцев, шепча то, что когда-то говорила при вечернем свете — слова успокоения, заботы, любви. Но теперь её голос звучал так, будто звучал не для живых, а в память о них. И в её шепоте начало подниматься то, что она сразу узнала. Сожаление. Цирцея осознала свою главную ошибку в мгновение ока. — Я не должна была, не должна была оставлять вас... — Цирцея раскачивала мёртвое тело Нексии у себя на руках из стороны в сторону, будто мать, пытающаяся убаюкать своё дитя. Цирцея корила, ненавидела и проклинала саму себя. Все, что происходит сейчас — это цена за встречу с Гермесом. Цена — за те часы, проведённые рядом с ним, — показывающая ей, что она не заслуживает счастья. Что отец был прав насчет неё: она глупая, никчёмная, безобразная дура. За её слабость расплачиваться пришлось нимфам. Нимфам, которых она клялась защищать и всегда быть рядом. Но, в момент когда они нуждались в Цирцее больше всего, — она теряла себя в объятиях того, кто наигрался ею и оставил. Как и раньше. Так уже происходило. Цирцея уже проживала тот сценарий, в котором Гермес терял к ней интерес. Он произошёл вновь. Цирцея лицом зарылась в волосы Нексии, истошно закричав. И было не понятно, был ли это крик ярости, или стон боли.

***

      Когда Цирцея достигла берега Эайи, где убийцы её дочерей пытались скрыться от её гнева и уплыть на своём корабле, она медленно вышла к ним из леса. Послышался треск канатов, грохот опускаемого на воду корабля. Они бежали. Мужчины торопливо отталкивали судно от песка, спотыкаясь и ругаясь. Цирцея подошла ближе, не скрываясь. Её взгляд обвёл каждого, и она заметила: не все из них остались невредимыми. Некоторые из них были исполосованы царапинами, на их лицах и руках виднелись синяки — имена нимф звучали в её голове с укоризненной болью: они защищались. Сражались так, как могли, и хоть какая-то часть насилия всё же смогла вернуться тем, кто это начал. Цирцея сделала шаг вперёд, и воздух вокруг словно сжался. Лёгкий ветерок больше не существовал; была только тьма, плотная и глухая, которая растекалась под ногами. Она не кричала — её голос сорвался ещё раньше, когда она увидела тела своих нимф. — Вы думали, — прошипела она, — что сможете просто сбежать? Сбежать после всего, что вы сделали? Некоторые из мужчин вздрогнули. Животные. Один из них держал у себя в ногах связанную Фармелию, которая расплакалась, стоило ей только увидеть свою госпожу. Нимфа, до этого обессиленная и потерявшая надежду, — внезапно забилась в истерике, пытаясь вырваться из плена. Звери. – М-мама! Мамочка! – завопила Фармелия. Через секунду грузный, тучный мужчина вырубил её одним точным движением в висок. Нимфа, потеряв сознание, рухнула на землю. Свиньи. От увиденного, в голове Цирцеи будто произошел щелчок. Цирцея не ответила словами. Она шагнула ближе, и гнев, который копился внутри, вырвался наружу как буря. Её руки дрожали, дыхание стало прерывистым. В её глазах больше не было жалости, только искрящаяся, почти слепящая ярость. — Вы убили их! Мои девочки! Мои нимфы! — крик вырвался наружу, пронзительный. Крик, полный скорби, ненависти. Она подняла ладони. Золотая магия вспыхнула своим светом вокруг её силуэта змеящимся терновником, — сияющим, как расплавленный солнечный металл. Ветви спиралью разрастались в воздухе, шипы вытягивались всё длиннее, всё смертоноснее. Терновник ринулся к кораблю. Его ветви оплели мачту, борт, верёвки, и корабль застыл, будто пойманный в гигантскую рыболовную сеть. Мужчины в панике бросились к воде, но золотистые плети охватили их. Острые шипы её ядовитой магии впивались им под кожу, сдирали её кровавыми ошметками. Тех, кого настигла участь попасть под её гнев, — завопили от адской, невыносимой боли. Цирцея выкручивала их конечности, сгибала, — она делала с ними всё, чтобы они на собственной безобразной шкуре смогли прочувствовать то же, что чувствовали убитые ими же нимфы. Цирцея стояла посреди берега, дыхание — тяжелое, прерывистое, руки дрожали. Она была на грани истерики. Мощный поток силы Цирцеи быстро иссякал, она чувствовала — еще немного, и она рухнет на землю. Она действовала из чистых, искренних эмоций. Скорбь и желание мести заполонили её голову, Цирцея просто не могла действовать рационально. Она потеряла их. Цирцея потеряла своих дочерей. Она не могла в это поверить… Её голос треснул, когда она шептала имена своих детей: каждое слово раздирало её изнутри. Она назвала по имени каждую. Цирцея будет помнить руки нимф, их доверие, их смех — и будет знать: люди не умеют ценить то, что им дают. — Вы не заслуживаете прощения… — это был не шёпот, не крик. Это была боль. Материнская, женская боль. Только когда очередной путник замер, оцепенев от ужаса, Цирцея, обессиленная, опустилась на колени. Её тело тряслось, а глаза блестели от слёз. Она поняла, что её гнев, её месть — не вернут её девочек, не исправят произошедшего. Ну и пусть. Цирцея — уже не женщина, верящая людям. Она — богиня, которая знает цену доверия. И цену предательства. Ещё миг — и она уничтожит их всех. Но вдруг…. Но вдруг — чьи-то руки обвили её со спины. Тёплые. Сильные. Слишком реальные, чтобы быть иллюзией. — Цирцея, — тихо, почти шёпотом, сказал Гермес, прижимая её к себе, будто боялся, что она разлетится на куски. — Слушай меня, и дыши. Слушай только меня. Цирцея попыталась вырваться из его крепких объятий. — Не мешай мне! Не смей! Они… они заслужили… — голос сорвался, стал почти детским, беззащитным. — Они убили.... Они убили моих нимф... Моих девочек... Золотистая магия снова рванулась вперёд, но Гермес только крепче обнял её, удерживая в своих руках. — Послушай, — сказал он, и голос у него был непривычно серьёзным, без тени привычной насмешки. — Ты сейчас разорвёшь себя вместе с ними. Ты думаешь, что наказываешь их, но ты уничтожишь себя. Он чуть повернул Цирцею лицом к себе, его ладони легли ей на плечи. — Я знаю, боль невыносима. Я вижу её, Цирцея. Она сжала зубы, и слёзы потекли сами. — Я должна… — Нет, — мягко, но твёрдо сказал Гермес. — Сейчас ты должна только одно — помочь тем, кто ещё жив. Цирцея вздрогнула. — Выжившие? — Да. Они напуганы. Ранены. Им нужна их хозяйка, их защита. Гермес слегка накрыл её дрожащие пальцы своими. — Пусть я разберусь с теми, кто сделал это. Мне хватит сил. И холодной головы — той, что сейчас нужна. Она закрыла глаза. Её тело дрожало. Лицо было мокрым, дыхание — тяжёлым. Магия внутри неё всё ещё бурлила, но уже не рвалась наружу — не с такой яростью. — Я не смогу… оставить их без наказания… — прошептала она. Гермес наклонился ближе. — И не надо. Я сказал: я сам. И поверь — я не буду милосерден. Он расслабил объятия, но не отпустил полностью. — А ты… иди к своим. Они зовут тебя, даже если слишком слабы, чтобы говорить. Они живы, Цирцея. Для них ты — свет среди этого мрака. Цирцея замолкла, дыхание дрогнуло. Но она кивнула. Медленно, тяжело, но кивнула. Гермес убрал одну руку, оставляя вторую на её спине — как опору. — Забери малышку Фелонию и уходи. Цирцея встала с колен, и в глазах её было всё — боль, опустошённость, ненависть. Но ярость больше не застилала ей разум. Теперь её магия шла туда, где она была нужнее всего — к выжившим нимфам, к тем, кто ещё цеплялся за жизнь. А позади неё Гермес шагнул вперёд — туда, где его ждали оставшиеся звери.

***

      Спрятав Фелонию в безопасное, скрытое от чужих место, Цирцея шагнула в коридор дворца, едва удерживая себя от дрожи. Магия в ней ещё пульсировала — не яростью теперь, а тревогой, зовом. Она слышала её, как тончайший звук, звенящий где-то на грани восприятия. Они живы… кто-то ещё жив… — Девочки… — голос её был хриплым. — Отзовитесь… В спальнях было пусто. Цирцея прошла мимо комнаты, где когда-то стоял их смех. Теперь там валялись разбросанные ткани, разбитые кувшины, сорванные цветы. Вид каждого цветка, растоптанного в грязь, бил её по сердцу, будто это были не растения, а их маленькие жизни. “Они боялись. Они бежали. Они прятались… одни… без меня.” Цирцея резко вдохнула, заставляя себя идти дальше. На полу — тёмный след от крови. След шагов нимфы — лёгкий, едва заметный, зигзагообразный, как у того, кто едва держался на ногах. Она пошла по нему. — Пожалуйста… позвольте мне найти вас… — шёпот Цирцеи дрожал. Она услышала тихий звук. Совсем слабый. Словно лёгкое дуновение. Но это был не ветер. Это было дыхание. Цирцея бросилась на звук. В маленькой нише рядом с садовой дверью сидели две нимфы, прижавшись друг к другу. Одна — в беспамятстве, с закрытыми глазами. Другая держала её, пытаясь согреть собственным телом, хотя сама едва дышала. Увидев Цирцею, она моргнула — очень медленно, будто веки её были тяжелее камня: — Госпожа… — выдохнула она почти неслышно. И Цирцею словно ударило. Слово «госпожа» никогда ещё не звучало так… беспомощно. Она опустилась рядом, не чувствуя пола под коленями, и осторожно коснулась их волос: — Тише, тише… я здесь, — голос её сорвался на хрип. — Вы не одни, слышите? Я с вами. Нимфа, что была в сознании, попыталась что-то сказать, но губы её дрогнули и не нашли слов. Слеза скатилась по её щеке. Цирцея прижала её к себе мягко, бережно, как если бы нимфа была хрупким стеклом: — Шш… всё уже прошло. Вы в безопасности. Я не дам никому больше причинить вам боль. — пальцы Цирцеи дрожали, когда она провела ладонью по лбу той, что была без сознания. Магия отозвалась — слабым, но готовым к исцелению теплом. Она почувствовала дыхание нимфы — слабое, но ровное. Она жива. Жива. — Держись, маленькая, — прошептала Цирцея, её голос сорвался. — Вернись ко мне… пожалуйста. Она подняла взгляд — и по щеке покатилась первая настоящая слеза с тех пор, как всё началось. Не слеза ярости. Не слеза вины. Слеза облегчения. Но магический зов ещё звучал — где-то дальше, слабый, тонкий, отчаянный. Ещё одна… Есть ещё одна. — Я скоро вернусь, — сказала она нимфам, укрывая их своим плащом, будто это могло защитить от жестокого мира. — Гермес рядом. Он присмотрит. Вы не одни. Цирцея поднялась, сердце стучало глухо и тяжело. Магия вела её дальше по коридору, словно ниточка, натянутая между сердцами. Там, впереди, в оранжерее, дышала ещё одна жизнь, едва-едва. Цирцея пошла к ней почти бегом.

***

      К рассвету того же дня, всех уцелевших нимф Цирцея поселила в сохранившемся крыле дворца, — туда, до куда вчера не добралась человеческая жестокость. Цирцея бережно залечивала их раны своими чарами, пока Гермес наблюдал за ней из другого конца комнаты. Он распорядился тем, чтобы на всём острове не осталось ни единого следа чужого, уже бывшего присутствия. Истерзанные человеческие тела исчезли вместе с полуразрушенным кораблём. “Как же тебе тяжёло, моя дорогая.” Гермес следил за её ласковыми руками и вслушивался в мелодичную колыбель, которую Цирцея напевала Фелонии. Самочувствие нимфы было плохим, и Цирцея старалась сделать всё, чтобы облегчить её боль. Когда Фелония наконец уснула, Цирцея поднялась с постели, и вышла из комнаты. Гермес направился за ней. С тех пор, как он вернулся с берегов Эайе — Цирцея даже не взглянула на него, нарочно избегая. Цирцея резко остановилась, видимо, услышав позади себя его шаги. Гермес остановился вместе с ней. Проходит несколько секунд, прежде чем она говорит: — Тогда… Ты вывел меня из леса специально? Ты знал, что это произойдет? — … Я не знал, что именно случилось. Я только заметил людей, в спешке выбегающих из твоего дворца. Во время полёта. — он остановился, прежде чем продолжить. — И сразу же вывел тебя, решив, что это серьёзно. Цирцея молчала. — Цирцея, я ни за что бы не помешал тебе в спасении твоих нимф! — Но ты уже сделал это, Гермес. — Цирцея, послушай меня…. Она грубо перебила его властным тоном. — Ты так и не ответил мне: зачем ты вернулся, Гермес? — она обернулась к нему. — Что тебе было нужно? Тяжесть её подозрений пригвоздила его к полу под ногами, а слова, до этого уверенные и четкие — рассеялись. Цирцея смотрела на него, как на незнакомца. И это, черт возьми, было тяжелее всего. Лучше бы она кричала, ругалась. Но Цирцея молча ждала его ответа. И Гермес не долго раздумывал насчёт него. Он всегда предпочитал оставаться таким, каким он был известен. И поэтому, с его губ сорвалось: — А ведь наша игра так и не завершилась! — он с трудом натянул на свое лицо улыбку. — Ты ещё не назвала моё третье желание. Цирцея сверлила его взглядом, по ощущению, целую вечность. Но после, лишь устало прикрыла глаза, и сказала: — Я искренне благодарна тебе, Гермес, за твою помощь. — она провела ладонью по своему лицу. — Однако, я от всей души прошу тебя…. Нет. Прошу тебя, Цирцея. Не говори этого. — …. Больше никогда не возвращайся на Эайю. — Третье желание, Цирцея! — истеричный смех непроизвольно вырвался из него. — Уходи, Гермес. — Я вернулся к тебе из-за него, Цирцея. — Гермес сделал к ней шаг, и чувствовал, как стены вокруг покрываются трещинами, образуя между ними разлом. — Моё третье желание… Слова застряли в горле, когда он увидел слёзы Цирцеи. Она спрятала свое лицо в ладонях, и её плечи мелко задрожали. — Моё третье желание — это быть твоим, Цирцея. Она замотала головой, расплакавшись сильнее. — Я вернулся, потому что скучал по тебе. Потому что, как оказалось, мне мало тебя, моя дорогая. — Гермес подходит к ней, но не прикасается. — Я… я уже выбирала тебя! И чего мне это стоило!? — Цирцея отшатнулась от него, как от огня. — Мои девочки… они мертвы! Мертвы, потому что я вообразила себе, что имею право на счастье с тобой. Что смогу быть по-настоящему счастливой… Гермес впервые видел её такой. Она была сломана. Его дорогая, любимая Цирцея. Его прекрасная богиня, которую он так и не смог забыть. Она дарила ему счастье, хотя сама была глубоко несчастна. — … Но я совершила ошибку. И поплатилась за неё. — женский голос снова стал ровным, стальным. — Я ни за что не совершу её вновь. С последним словом Цирцея прошла мимо Гермеса. Через несколько секунд, её тонкий силуэт исчез в длинном коридоре.