the whisper of parchment.

      Под тихое шуршание дубовых листьев у берега черной озерной глади, орлиное перо, зажатое между тонких пальцев, украшенных серебряными обручами колец, выводит на пергаменте витиеватые буквы, что складываются в слова и строчки, раскладывая волнующие мысли по некому подобию порядка в голове. Запись всех своих концепций и впечатлений на бумаге дарит иллюзию высказанности. Нет надобности устно выражать свои тревоги и лепетать о наболевшем. Отсутствует потребность делиться чувствами, что теплятся глубоко в сердце, которые ты ненавидишь всеми фибрами своего существа. Отрицание и сокрытие создаёт впечатление небытия чего-либо свербящего под ребрами, при виде полюбившегося образа.       Такаши справлялся со своими тревогами и чувствами молча, изливая душу лишь на бумаге. Наблюдая визуальный облик своего беспорядка в голове в виде написанных строчек, ему казалось, что все становится на свои места. Все скачущие без последовательности мысли словно принимали свою позицию, позволяя их лучше понять и разобраться в них.       Застывшие в раздумьях пальцы нависают над желтоватым пространством пергамента и жирная капля густых чернил ставит уродливую кляксу, растворяя нацарапанные буквы.       «Меня никогда должно не интересовал квиддич. Когда я был младше, я думал, что буду дышать этой соревновательной и командной игрой. Мои попытки влиться в этот спорт лишь подарили мне перелом ноги на третьем курсе и сплошное разочарование в себе. Наблюдать за происходящим на поле оказалось более увлекательным, чем непосредственное участие в игре. В теплые солнечные дни я часто прихожу на трибуны, садясь на последний ряд и просто слежу за ходом тренировок других факультетов.       А он очень любит квиддич. Я не единожды ловил себя на мысли, что любуюсь его сосредоточенным выражением лица. Как светлые брови хмурятся на переносице, а острый взгляд фиолетовых глаз внимательно следит за лавирующим мячом. Я чувствовал, как на мои губы ложится тень улыбки, когда он радуется новым очкам в пользу своей команды. Его лицо будто бы светится изнутри, а глаза превращаются в две узкие щелочки от широкой улыбки. В нем горит страсть к этой спортивной игре и он чувствует себя как рыба в воде, сидя на метле и размахивая деревянной битой.       Иногда мне думается, что это единственные моменты, когда я могу видеть его искренние и чистые эмоции. Когда игра заканчивается, он вновь надевает на себя ублюдскую маску высокомерия. В такие случаи я его больше ненавижу, чем восхищаюсь. Вечно задраный кверху подбородок, нахальное самодовольное подобие ухмылки и взгляд. Этот взгляд вызывает лишь раздражение во мне.       Очень жаль, что тебе нечем похвастаться кроме как успехами в квиддиче и своей чистотой крови. Мне не хочется верить, что настоящий ты тот, что выпендривается перед девчонками, накручивая на палец одну из крашенных косичек, и презирает маглорожденных, желая потешить самолюбие. Я свято верю, что настоящий ты с той самой радостной теплой улыбкой, которая мне так полюбилась когда-то.       Не так давно я заметил, что в каждой моей даже самой короткой записи есть мимолетное напоминание о нем. Словно влекомый неведомой тягой я нахожу повод съехать с самой отдаленной темы к его упоминанию. Извечно наблюдая за его привычным для слизеринца поведением, я ощущал лишь отторжение. Его лик плавился в моих глазах, превращаясь в отвратное месиво, отражающее заносчивость и надменность. Я не помню точный день или даже приблизительный, когда все кардинально изменилось. Как в тошнотворных романтических романах я испытал смешанные чувства при виде его отличных и искренних эмоций. Мне больше не хочется от презрения воткнуть ему его же палочку в шею, я чувствую лишь разочарование, тоску и жалость. Жалость к себе или к нему – я не еще не разобрался. Но я точно осознаю свое сильное желание познакомиться с этой его настоящей, как мне кажется, стороной поближе. И я все еще не желаю давать этим ощущениям какое-либо название. Я сомневаюсь, что когда-нибудь стану готовым признать, что он волнует меня "по-особому", что у моего незванного интереса существует какой-то определенный волшебный, по мнению романтиков, подтекст.»       Слышится шорох сухих дубовых листьев у поджатых ног, а по черной озерной глади проходит мелкая рябь. Дуновение чуть прохладного осеннего ветра просачивается через тонкую мантию и путается в сиреневых прядях волос. Такаши прячет нос в мягкости теплого повязанного вокруг шеи полосатого шарфа, не торопясь складывая исписанный пергамент, бурого цвета перо и пузырек с чернилами в свою сумку на длинной плечевой лямке.       На слегка обветренной коже бледных пальцев контрастно выделяются яркие пятна пролитых в процессе написания чернил. Настроение принимает некий меланхоличный окрас. Такаши никогда ранее не страдал осенней хандрой или апатией, но по какой-то неведомой ему причине сейчас он чувствует себя опустошенным и одиноким как никогда. Он тоскливо улыбается, признавая, что лучше наличие белого шума в голове, чем беспрестанные эмоции и мысленный беспорядок, когда размеренный шагом плетется по ступеням в сторону башни когтеврана.       Остаток вечера он проводит в тишине со слипающимися от сонливости веками, пытаясь вникнуть в темы утренних занятий по нумерологии и зельеварению. Буквы плывут перед глазами как мелкие рыбки в пруду, а тяжелая от усталости голова кренится набок. Одно остается неизменным, что несказанно радует и успокаивает – внутри него все так же теплится ощущение высказанности и удовлетворения. Излишние эмоции вредят концентрации внимания на более важных вещах, а Такаши терпеть не может отвлекаться на ерунду. Утопать в себе, пропускать мимо ушей все устно адресованное тебе или бессмысленно перечитывать один абзац бесчисленное количество раз лишь напрягает еще больше и дарит разочарование в себе. Неужели ты настолько сильно не можешь совладать над собой и своими никому не сдавшимися эмоциями?       «Мы редко пересекаемся в узких коридорах, но все же это случается. Я всегда после этих встреч ничего кроме огорчения не чувствую. Мне больше по душе продолжать мариновать свои воспоминания о нем на поле для квиддича, чем быть свидетелем его повседневной манеры поведения. Он словно не замечает меня, его взгляд даже не скользит по моему лицу. По логике вещей я должен быть этому рад, ведь не становлюсь даже на минуту центром язвительных шуток с его стороны или же его друзей. Это не значит, что я не становлюсь свидетелем подобных спектаклей. Не принимая в них участия, до моих ушей все равно доходит все то дерьмо, которое летит в сторону моих товарищей. Я никогда не влезаю, не принимаю попыток выставить себя защитником слабых или гером в чужих глазах. Меня с ног до головы покрывает липкое чувство неприязни и я не делаю ничего, кроме того, что прибавляю скорости шагу, лишь бы поскорее покинуть это гнилое общество. Мне становится невыносимо печально, но я прилагаю все усилия, чтобы сосредоточиться на занятиях. Если бы он узнал, что является таким огромным разочарованием для меня, какова была бы его реакция? Насколько громким был бы его смех?       Я прекрасно осознаю, что являюсь ничем большим, чем пустым местом. Вряд ли он помнит или знает на каком я курсе и какого факультета. Как вообще меня зовут. Я часто задумываюсь и пытаюсь понять, какие эмоции у меня вызывает этот недоказанный факт, но никогда не прихожу к чему-то однозначному. Возможно, будет на благо мне твоя неосведомленность обо мне. Но я все еще не стопроцентно уверен.       В том, что ты и вправду меня не замечаешь.»       Ранним вечером следующего дня у черного озера становится ветреннее обычного. Немигающим взглядом сверля сгущающиеся сумерки за окном, Такаши принимает решение пойти в библиотеку, где царят извечные тишина и спокойствие. Идеальнее места для времяпровождения наедине с собой не придумаешь. Кто знает, может ему удастся отыскать какой-то легкий в прочтении любовный роман, не содержащий какой-либо смысловой нагрузки. Такаши никогда не имел тяги к подобному чтиву, предпочитая захватывающие приключения или же сборники легенд и мифов различных народов. От чего-то именно сегодня был непривычный настрой. Хотелось тошнотворной романтики, молочных рек и кисельных берегов, от прочтения которых на каждом абзаце он не упустит закатывания глаз. Ну потому что не правдоподобно, потому что не как в жизни. Такаши очень сомневается насчет существования чистой и светлой любви. Особенно взаимной.       В моментах анализа собственных чувств и эмоций, он часто задается одним и тем же вопросом. Был ли он когда-то счастливым? В книгах всегда это чувство описывается как внутренняя удовлетворенность и благополучие, легкая форма непрекращающейся эйфории, когда положительных эмоций вдвое больше отрицательных. Но как понять, что именно в этот момент ты счастлив, а не просто испытываешь радость от обстоятельств? Какова длительность этого чувства? Мгновение или целый день? А может месяц или даже год? У Такаши совсем не укладывается в голове, как такое вообще возможно испытывать и ему скорее кажется, что это явление больше смахивает на проблемность со стороны человеческой психики.       Проводя кончиком пальца по пыльным корешкам книг, выстроенных в ряд на деревянном стеллаже, Такаши берет ту, у которой название гласит уж слишком слащаво и приторно. Садясь за большой стол посреди библиотеки, он раскрывает роман с неким предвкушением. Есть же вероятность, что ему все же понравится подобный жанр произведений и он откроет в себе новую читательскую сторону. Девочкам ведь нравится, а чем он хуже? Он изредка слышал в Большом зале перешептывания своих однокурсниц за обедом, которые увлеченно лепетали о захватывающем сюжете прочитанного и безграничных чувствах главных героев, что друг за друга "и в огонь, и в воду" во имя любви.       На свое же собственное удивление, роман затягивает спустя несколько страниц и Такаши не замечает скоротечности времени. Чтение дается легче, чем попытки вникнуть по вечерам в азы зельеварения или тонкости трансфигурации, строчки летят друг за другом с неведомой скоростью. Он даже не замечает тихих шагов позади себя, увлеченно продолжая плыть по течению повествования, не отводя от желтоватых страниц внимательного взгляда.       – И вот, когда мир за пределами их взгляда исчез в легком тумане, их губы встретились. Сначала осторожно, как будто боясь... – Такаши выпрямляется в осанке, отрываясь спиной от стула и резко захлопывает книгу в своих руках, поднимая мерцающее облако пыли над догорающими свечами. Он резко оглядывается назад и его глаза расширяются, когда он видит за спиной явление того, кого никогда вообще не ожидал. – Ну ты чего? Я ведь не дочитал. – белозубая улыбка, обрамленная чуть обветренными и покрасневшими губами от тренировок на поле для квиддича даже в самую суровую погоду. Его тело чуть наклонено и согнуто в корпусе, вероятно, чтобы четче видеть буквы в книге, стоя за спиной Такаши, а короткие обесцвеченные хвостики на тугих косичках почти касаются чужих плеч в форме когтеврана. Его лицо непозволительно близко и Такаши в это же мгновение отстраняется, обеспечивая комфортную дистанцию.       – Какого дьявола ты здесь делаешь? – он не знает, но предчувствует, что его бледная кожа на щеках покрывается предательским румянцем, поэтому он отворачивается, упираясь взглядом в лакированное пространство библиотечного стола. Позади слышится прыскающий смешок и совсем не ясно – это реакция на выбор книги для вечера или же у Такаши весьма забавная манера поведения в данный момент.       Ран Хайтани вновь улыбается и улыбка в этот раз у него совсем иная, ранее невиданная глазами Такаши. Лицо его расслабленное и умиротворенное, будто бы он и вовсе не вкинет сейчас свои привычные колкости из гниющего сборника всех слизеринцев. Взгляд его фиалковых глаз ленив и скучающ, он скользит по затертой обложке книги, что крепко сжата в чужих тонких пальцах. Не спешащим шагом он обходит широкий стол, садясь аккурат напротив, и подпирает изящной ладонью подборок. Такаши напрягается всем телом и совершенно не имеет понятия как действовать дальше. Стараясь держать всю серьезность лица, он сквозь опущенные ресницы смотрит на все еще забавляющегося чем-то парня.       – Совсем не думал, что ты любитель розовых соплей. – слышится усмешка в голосе и Такаши мысленно сопротивляется своему желанию демонстративно закатить глаза. Все же язвительных комментариев не удастся избежать. – Неужели тебе интересно что-то кроме заучивания скучнейшей учебной литературы? – крашенные косички чуть покачиваются, когда Ран с напускным интересом склоняет голову в сторону, без зазрения совести рассматривая Такаши перед собой.       Чужие слова хриплым эхом проносятся в голове. Откуда ему вообще известна такая информация? Всю продолжительность своей необъяснимой тяги к парню напротив, Такаши существовал с мыслью, что передвигается словно сгусток тени по древним стенам школы, ничуть не заметный для высокомерного взгляда фиалковых глаз. Внутри извечно теплилась противная надежда, что он все же видимый, что его хоть краем глаза, но замечают. Такаши не терял попыток подавить в себе это глупое наивное чувство, стараясь спуститься на землю и признать, что чистокровному покорителю девичьих сердец нет ни малейшего дела до него.       – Тебе тоже не помешало бы с чего-то начать. Например, с азбуки. – слова сочатся ядом и Ран выгибает тонкую осветленную бровь, словно совсем не чувствует себя оскорбленным. Уголки его губ чуть дергаются в подобии улыбки, когда Такаши принимает позиции нападения первый в их диалоге.       Слышится шуршание страниц, сосредоточенный и более напряженный взгляд вновь принимает попытку вникнуть в сюжет любовного романа, решая полностью игнорировать чужое давящее присутствие рядом. Такаши уверен и для него это ясно как день, что он будет переживать этот случай еще бесчисленное количество вечеров, исписывая чернилами в своем дневнике в красочных подробностях все свои прожитые эмоции в одно мгновение. Внешне он всеми силами старается выглядеть непринужденно, но внутри него словно вьется вихрь из возбужденных чувств.       Такаши в третий раз перечитывает одно и то же предложение, так и не поняв его смысла, и мельком скользит взглядом по покоящемуся дневнику на краю стола. Ран не упускает этот мимолетный еле заметный жест и на его скучающем лице растягивается уже ехидная ухмылка.       – Для чего этот дневник? – его голос тихий, не спешащий, но библиотечную тишину он разрезает звонкими острыми клинками.       – Нумерология. – первая мысль, что посещает голову. Рану никогда не была интересна подобная сфера, поэтому Такаши ожидает разочарованного чужого фыркания и потерю какого-либо любопытства.       Но Ран действует абсолютно неожиданно, чем в мгновение выбивает почву из-под ног, вызывая резкий выброс адреналина в крови Такаши. Он подрывается со своего места, отбрасывая от себя потерявшую увлечение книгу, и пытается выхватить из цепких рук Рана свой дневник. Ран будто бы назло, завидев бурную реакцию, сжимает крепче в ладони записи и отодвигается на стуле, увеличивая дистанцию, при которой Такаши даже при сильном желании не сможет до него дотянуться.       – Нумерология, говоришь? – голос приобретает недоверчивые нотки, а в глазах появляется заинтригованный блеск. Такаши выдал свой обман с потрохами и теперь ему ничего не остается, кроме как вырвать свой дневник с руками, если то сымеет надобность. Рану нельзя даже одним глазом лицезреть написанное, ведь каждая страница буквально кричит только о нем одном.       Резкое движение в сторону, отчего деревянный стул громко падает на пол спинкой, сотрясая царящую тишину помещения. Рана забавляет ситуация, он доволен происходящим как никогда и это видно по его удовлетворенной ухмылке. Он так же подрывается со своего места, увеличивая ранее сокращающееся расстояние между собой и разозленным парнем. Брови Такаши нахмурены, ему совсем не до веселья, он бесконечно взволнован и зол как черт. Они бегают друг за другом вокруг удлиненного стола, в сжатых пальцах Рана сминаются хрустящие страницы дневника и он продолжает довольно улыбаться. На его лице цветет интрига и азарт, он даже чуть прикусывает нижнюю губу, искренне забавляясь разворачивающейся ситуацией. В момент, когда Такаши удается коснуться кончиками пальцев ткани слизеринской мантии, Ран меняет траекторию своих движений. Оттолкнувшись от стола двумя руками, он стремглав вылетает из библиотеки, минуя высокие стеллажи, словно те и вовсе не послужили ему преградой. В груди Такаши сердце бьется беспокойной птицей и на лбу выступают крошечные капли испарины. Перепрыгивая через опрокинутый на пол стул, он бежит вслед за Раном, изредка останавливаясь посреди пустующих в такой поздний час коридоров, дабы прислушаться к эхом раздающемуся чужому топоту.       Перепрыгивая сразу несколько каменных ступеней, Такаши почти кубарем катится вниз по угловатой лестнице. Взглядом он мимолетно ловит в ночи быстро передвигающийся на окном силуэт и две развивающиеся за спиной крашенные косички. Ран будто бы даже не думает на секунду останавливаться и не сказать, что он бежит особенно быстро или прилагает какие-либо усилия. Словно для него эта погоня не более чем утренняя пробежка.       Такаши даже подумывает психануть и бросить идею вернуть себе свой дневник, наполненный доверху попытками распутать свои сбитые в клубок беспокойные мысли и противоречивые чувства. Пусть Ран удовлетворит свое эгоистичное извращенное желание порыться в чужом грязном белье, пусть впитает в себя жадно каждую исписанную о нем же строчку. И плевать хотелось бы на то, что он надумает себе после и каким взглядом он окинет в завершение. О том, что он может как-то прокомментировать, даже задумываться на мгновение нет стремления. Такаши сгорит заживо от стыда как влекомый светом мотылек, летевший навстречу языкам безжалостного пламени.       Он чуть ли не вываливается из замка, чувствует, что постепенно задыхается от неправильности своего дыхания во время бега, но ноги его сами несут вслед за неуловимым слизеринцем. А Ран громко и заливисто смеется, убегает со двора прямиком в Зачарованный Сад, огибая все препятствия перед собой с ловкостью кошки. Он слышит непрекращающееся шуршание опавшей листвы под ногами Такаши позади себя и его это лишь сильнее подстегивает и забавляет. Колючие ветви деревьев цепляются за мантию, чем существенно замедляют движения, когда они забегают в темнеющие глубины Зачарованного Сада. Такаши кажется, что с минуты на минуту он либо грохнется во влажную после дождя траву без сознания, либо его сердце разорвется в груди на мелкие клочья. Ни в одном варианте исхода событий он не выходит победителем, поэтому он вытягивает руку вперед, ощущая кончиками пальцев скользящую мимо его хватки ткань слизеринской мантии. Такаши не удается его догнать, но Ран тормозит сам. Тот спотыкается мыском ботинка о невидимое в ночи бревно, скрытое густой травой, и Такаши буквально влетает лицом в чужую спину. От резкого и неожиданного толчка сохранить равновесие не удается, поэтому Ран плашмя летит в траву, прижатый всем весом тела Такаши. Дневник, что все время покоился в его руках, вылетает из ослабевшей хватки, теряясь где-то вне поля зрения.       Чужое крепкое тело под Такаши еле слышно скулит от удара после столкновения и последующего падения. Внутри закипает ранее утихшая на мгновение злость и Такаши усаживается поверх Рана удобнее, склоняясь над его ухом, чтобы гневно прошептать:       – Весело тебе, я смотрю, да? – слова цедит сквозь плотно сжатые зубы и прижимает к мокрой траве сильнее, не позволяя шевельнуться. Ран дергается и он оказывается физически сильнее Такаши, поэтому, приложив долю усилий, он переворачивается под тяжестью сдерживаемого его тела, откидываясь спиной на влажную землю. На его лице отображены нечтимые эмоции, взгляд испуганно бегает по хмурому лику, что нависает аккурат над собственным. Такаши готов поклясться всем, что у него имеется в жизни, что он никогда ранее не видел такого даже близко похожего поведения Рана. Он не предпринимает попытки выползти из-под тяжелого тела или оказать сопротивление, дабы сохранить свою драгоценную репутацию чистокровного аристократа и не позволить ее даже запятнать подобными выходками со стороны какой-то полукровки.       Такаши сдается, что он и вовсе позабыл как дышать. Он не чувствует трезвенности своего разума, словно смотрит какой-то слишком реалистичный и бредовый сон. Ран ведет себя не естественно своим бездействием. Такаши молчаливо ожидает, когда его резко скинут с себя в сторону и он звучно шлепнется в лужу грязи. Ожидает желчи в свой адрес, слетающей с подрагивающих от оскорбленности из-за произошедшего губ. Ожидает хотя бы тень осуждения в чужих глазах и ясности эмоций, но не видит ничего из вышеперечисленного. Ран лишь рвано глотает ртом влажный воздух, простираясь под телом Такаши, и смотрит. В его глазах застыли блики от свечения полной в небе луны, что вышла из-за тяжелых грозовых туч. Под вспотевшим ладонями, распротертыми на пространстве его широкой груди, ощущается чуть сбившееся со спокойного ритма сердце.       Такаши не предпринимает попыток спешно подняться, он лишь продолжает завороженно глядеть в блестящие глаза напротив. Рана будто бы и вовсе не смущает холодность влаги под собой, что жадно впитывается в ткань слизеринской мантии. Он также не открывает своего взгляда и не сталкивает с себя, продолжая молчать и еле слышно вдыхать через приоткрытые обветренные губы. Такаши позволяет себе неслыханную дерзость, начав рассматривать чужое красивое лицо под собой. Он медленно мажет взглядом по впалым щекам и ровному носу. Замечает длинные чуть подрагивающие ресницы и свежеосветленные изящные брови. Маленькую, почти незаметную родинку на впалой и гладкой щеке. И вновь эти подсохшие губы с еле видимыми ранками, по которым Ран медленно проводит блестящим в лунном свете влажным кончиком языка.       На ощупь эти губы оказываются мягче и ласковее, чем представляются на первый взгляд. Они касаются невесомо, прикосновением легким, словно перышко, выбивая из груди Такаши весь застывший несколько мгновений назад воздух. Внезапность момента вызывает мелкую дрожь в пальцах, что машинально сжимают чужую мантии под собой. Ран не напорствует, лишь задерживает соприкосновение на миг, поддерживая опору на согнутых локтях. Такаши глупо моргает единожды, ощущая себя полностью парализованным неожиданностью поворота событий, и чувствует, как мозг медленно, но верно превращается в вязкую кашу. Он напрочь сбит с толку и теперь, кажется, совсем не улавливает сути.       В ушах слышится лишь собственное взволнованное сердцебиение и шелест листвы, шуршащей над головой от дуновения ветра. Сдается, что время проходит длину в вечность, прежде чем Ран медлительно отстраняется. Его лицо остается все так же неприлично близко, он нагло мажет взглядом по чужим чертам, словно впитывает в себя каждую деталь и мелочь. Уголки его губ едва заметно вздрагивают намеком на улыбку и Такаши ловит себя на мысли, что, как бы не старался, он не может оторвать от него своего взора. Тот самый Ран, о котором он исписал бесчисленное множество страниц в своем дневнике, что позабыто выброшен мокнуть в гущу сырой травы. Ран, которого он грезил увидеть вне игры на поле для квиддича, будучи в центре всего его внимания. Это были лишь бестолковые сопливые мечты, о которых даже задумываться было стыдно. Но сейчас этот самый "настоящий" Ран лежит под ним посреди Зачарованного Сада, он смотрит ему прямиком в глаза, а на его губах расслабленная улыбка. Не та привычно счастливая и сводящая с ума, а совершенно новая и незнакомая ранее Такаши. Он вглядывается ответно в красивое лицо, стараясь отпечатать в памяти именно этот его образ, боясь, что Ран может в миг опомниться и вновь надеть на себя маску надменности.       – Мне тяжело дышать... – Такаши читает слова по губам, совершенно не слыша шепота из-за шипящего шума в ушах. Волшебность мгновения рассеивается, возвращая в обыденную реальность. Приходя в смятение, он часто хлопает ресницами и отводит взгляд в сторону, суетясь и предпринимая попытки приподняться. Ботинки скользят по размокшей после дождя грязи, затрудняя подъем с чужого теплого тела, и Такаши проклинает возникшую неловкость и растерянность. Он первым же делом подходит к брошенному дневнику, к которому Ран наконец потерял свой интерес. Обложка чуть вздулась от влаги, а чернила потекли по пергаменту, превратив написанное в нечитабельные разводы. Вздох смеси разочарования и в каком-то роде облегчения срывается с губ. Даже если и было что-то скрывать от посторонних глаз, то уже вовсе нечего.       Ран молча отряхивает мантию от прилипших кусков земли и травинок, стоя позади Такаши. Его будто бы не смущает насквозь промокшая и грязная одежда, в которой вероятно холодно и зябко находиться. В голове у Такаши творится полнейший хаос, он без понятия что думать и что говорить. И стоит ли вообще что-то произносить? Опасение все испортить сильнее, но и неловкость момента крепко впивается острыми когтями в горло, побуждая предпринять что-либо.       Зачем вообще Ран это сделал? Внутри Такаши происходит когнитивный диссонанс и ситуация кажется совершенно необъяснимой. Каковы мотивы он преследовал и что послужило его порывом? Хочется выпалить все вопросы в одно мгновение на голову отчего-то спокойного парня, но Такаши смиренно молчит, продолжая сверлить расфокусированным взглядом поплывшие буквы на полупрозрачных страницах дневника.       – Так что это за тетрадь? – раздается тихий хрипловатый голос прямо над ухом, от которого Такаши вздрагивает от неожиданности и машинально захлопывает дневник. Словно эффект дежавю, ситуация вновь повторяется, как некоторое время назад в библиотеке, когда Ран так же беззвучно приблизился со спины, только в руках Такаши был бестолковый любовный роман. Возникает желание усмехнуться, ведь по сути своей сейчас он держит подобное же чтиво, только с односторонними чувствами и с повествованием от первого лица.       – Не твоего ума дело. – Хочется звучно шлепнуть себя же по лицу, ибо вышло уж слишком резко и грубо, но Такаши все же заверяет самого себя, что ответ был очень даже мягким. В конце концов, Ран вторгся в его личное пространство, выкрал его вещь и сбежал вместе с ней, как последний засранец. За такое стоило бы даже дать по чужой морде, но никак не по своей.       Рана попытка огрызнуться никак не цепляет, потому что он всего лишь звучно усмехается и скрещивает руки на груди. Такаши разворачивается к нему всем телом и смотрит хмуро в чужое лицо. В нос ударяет незнакомый ранее аромат и он вдыхает глубже, улавливая ускользающие нотки чего-то цитрусового и шоколадного. Именно так пахнет Ран и Такаши удивлен, что не ощутил его парфюма ранее, когда находился к нему намного ближе физически. Видимо, в кислороде он вовсе не нуждался, задержав дыхание как под водой, либо же дышал через рот, совсем позабыв, как правильно выполнять базовые функции.       Ноги сами несут его к выходу из Зачарованного Сада, а по пути он немо проклинает себя за трусость и решение сбежать. Ему кажется, что он несется со скоростью ядра из пушки, шагая широко и почти бегом сокращая расстояние лестниц в замке. Он не оборачивается, смотря только себе под ноги и сжимая до побеления костяшек свой испорченный дневник, ведь знает, что Ран не последует за ним. Ему это попросту не нужно. Такаши все еще пустое место и глупо думать, что возникшая близость может иметь какое-либо значение для слизеринца.       А для него это значило буквально все. Он не спит до самого рассвета, разгрызая поцелованные единожды губы в кровь и ворочаясь в постели как заведенная юла. В мыслях заезженной пластинкой прокручивается одно и то же мгновение, заставляя влюбленное сердце болезненно сжиматься в груди. Перед глазами до сих пор плывет чужой очаровательный образ с двумя окрашенными косичками и такой пленительной улыбкой. Ран, сам того не подозревая, лишь подкинул сухих дров в пылающий костер прогрессирующих чувств Такаши. Ему хочется выть в подушку от внутреннего парадокса безысходности и зарождающейся надежды. До нелепости глупо вообще на что-то уповать, ведь нет абсолютно никакой гарантии того, что Ран чуть ли не каждый вечер целует разных девочек и мальчиков в садах и для него это так же просто, как пожать кому-то руку для приветствия. Он никогда не был обделен чужим вниманием и самодовольно принимал все адресованные ему комплименты, отвечая на них местами мерзким флиртом. Полагать, что Ран придерживается образа невинного и неприкосновенного бутона весеннего цветка - безрассудно.       Заженная на прикроватной тумбочке свеча едва заметно коптит, а ее пламя вьется, отбрасывая прыгающие тени на поверхностях спальни. Такаши напрягает уставший взор покрасневших глаз и выводит орлиным пером по все еще сырым страницам новые строчки, начиная писать с чистого нетронутого пространства листа.       «Я хотел бы найти здравое объяснение его действиям, но я нахожусь в полнейшем непонимании и тупике. Он не имеет ни малейшего представления, какую ошибку совершил и какое влияние она на меня оказала. Я не могу спать и спокойно дышать. В моих мыслях лишь его голос раздается эхом, а перед носом все еще витает аромат его парфюма. Слишком сладкого и приторного, но так идеально ему подходящего. Я трепетно храню в памяти все его редкие улыбки, но та, которую он подарил именно мне, заставляет мое сердце пропускать удары лишь от одного воспоминания о ней. Я никогда ранее и думать себе не позволял о его прикосновении, но сегодня превзошлись все мои смелые мечты. Я все еще стараюсь себя убедить в том, что это ничего не значит и мне стоит думать об этом, как о приснившемся накануне сне, оставившим после себя лишь приятные мимолетные эмоции.       Я все еще сильно ненавижу его за идею своровать мой дневник. Будто бы напоминаю себе о том, что он все еще тот самый придурок, каким и был до этого вечера. Что он вообще ожидал узнать и почему его никак не удовлетворил мой ответ, что это все лишь записи по нумерологии? Мне хочется думать, что это действие было совершено лишь с целью разогнать появившуюся скуку и развеселить себя любимого, наблюдая за моими изменившимися эмоциями на лице. Я никогда не был сторонником идеализирования, а он очень далек от идеала. Будто бы даже наоборот, негативные черты ощутимо перевешивают положительные, но меня все еще необъяснимо к нему тянет. Даже после абсолютного понимания таких простейших вещей, я все еще ничего не могу сделать со своими трепещущими бабочками в животе. Их словно стало в разы больше и они часто машут своими хрупкими крыльями, раздражая все мое нутро своими жалкими попытками выбраться наружу.       У меня никогда не было тяги к отрицательным персонажам и я не был любителем тех самых харизматичных "плохишей" . Подобный образ имеет отличное сходство в моем представлении с ним, но словно по взмаху волшебной палочки, у него получилось покорить мое сердце. Мне противно от того, как я звучу в данный момент и мне сразу вспоминаются все те же девичьи шепотки за обеденным столом, что с головы до ног облизывают уже не закрученные сюжетные повороты прочитанных романов, а кого-то из несносных задирающих нос слизеринцев. Прямо сейчас я чувствую себя точно такой же вздыхающей влюбленной девчонкой и мне даже тошно от того, на каком месте я оказался.       Ты противоречишь всем моим принципам и взглядам. Ты их разрушаешь, сам того не подозревая, а я легкомысленно позволяю тебе это сделать, абсолютно не отдавая себе об этом отчет. Я словно тону в необъятной толще воды, не предпринимая никаких попыток всплыть на поверхность. Все становится настолько запутанным, что меня утомляют одни лишь мысли похлеще самых тяжелых физических нагрузок. Решение перестать вообще тебя замечать кажется вполне здравым. Мне пора прекращать о тебе думать и тем более писать. Ты и понятия не имеешь, какое влияние на меня оказываешь, но я чувствую, что мне уже сложнее концентрироваться на чем-то, кроме тебя.»       Догоревший фитиль тонет в расплавившемся воске, окутывая пространство спальни в розоватые объятия восходящего солнца. Дневник скрывается под перьевой подушкой, подальше от чужих глаз и цепких ручонок. Такаши вовсе не печалится, что все его записи оказались уничтоженными в один момент. У него никогда не было намерений перечитывать или показывать их кому-либо. Вероятно, так будет даже лучше, ведь по оставшимся целостными строкам даже с трудом не разберешь суть написанного. Если Ран однажды вновь решит выкрасть его дневник уже из принципа, то Такаши больше за ним не побежит.       С неким трудом, но он все же держит данное самому себе слово, начертанное на пергаменте среди ночи. Он прекращает искать взглядом в толпе две окрашенные косички, когда сталкивается в коридорах со слизеринцами. Совсем перестает упоминать о нем даже вскользь в своих записях, которые по этой же причине стал делать в разы реже. Он вовсе не посещает тренировки по квиддичу, не наблюдает за полюбившейся улыбкой и умелыми лавированиями на метле. Ран будто бы полностью исчезает из жизни Такаши и в определенный момент он посещает его мысли лишь эпизодически, а переключаться на что-то другое становится в разы легче. Единственной отдушиной становится только учеба, в которую Такаши окунается с головой, почти не оставляя для себя свободного времени. В нем присутствует опаска, что он способен тосковать по успевшим отпечататься в сознании чертам лица и особенностям поведения. Он вовсе забывает одноразово услышанный, но сразу же полюбившийся сладкий парфюм, что первые несколько ночей фантомно щекотал чувствительные ноздри. В голове больше не проносятся эхом произнесенные в его адрес слова и он прикладывает все свои силы для того, чтобы прекратить вспоминать прикосновение мягких обветренных губ к своим собственным и чарующий отблеск лунного света в пленяющем омуте фиалковых глаз.       Ежедневно Такаши передвигается в стенах замка с явным ощущением, что за ним наблюдают. Он чувствует затылком один определенный чужой взгляд, но никогда не оглядывается. Он не сомневается, что его сердце клишированно пропустит удар, стоит только их взглядам встретиться, как было описано в том самом все еще не дочитанном романе. Он смиренно терпит скользкое и отвлекающее чувство, постепенно привыкая к его присутствию. У него абсолютно отсутствует желание размышлять об этом и пытаться найти причины возникшему интересу со стороны Рана. Такаши успокаивает себя мыслями, что самолюбие слизеринца задевает пропавшее любопытство с его стороны, которое ранее ограничивалось лишь наблюдением со стороны. Возможно, он ожидал, что Такаши будет виться вокруг него змеей после случая в Зачарованном Саду, следуя за ним по пятам и жадно впитывая в себя каждый мельком брошенный на него взор. Но этого не происходит, потому что какое-то ничтожно маленькое, но все же самоуважение Такаши имеет.       Без особого энтузиазма и с откровенным нежеланием, он все же приходит на чемпионат по квиддичу. Его тянут за собой приятели с одного факультета, обещая, что это будет "самый запоминающийся матч в его жизни", ведь друг против друга играют две вечно враждующие между собой команды Гриффиндора и Слизерина. Такаши откровенно плевать и он даже не скрывает своей незаинтересованности первые десять минут, широко зевая и чуть ли не засыпая на трибуне. Его даже не тревожат посторонние возбужденные возгласы прямо над ухом о том, что какой-то мяч влетел в какое-то кольцо, принося какой-то команде очко. Он не может вспомнить, когда последний раз высыпался и его неустанно клонит в сон даже посреди разгара матча.       Но ничто его не бодрит лучше, чем один определенный взгляд фиалковых, будь они прокляты, глаз. Они смотрят внимательно и чуть пытливо, с нескрываемым прищуром. Задержав дыхание, Такаши завороженно глядит в ответ, чувствуя внутри себя смесь невнятных эмоций. Ран прерывает короткий зрительный контакт первый, перехватывая деревянную биту в руке и улетая на метле в другую сторону поля. В одно мгновение уничтожаются все плоды его былых стараний выбросить чужой образ из головы. Весь остаток матча Такаши не может заставить себя отвернуться и оторвать от него устремленности своих глаз. Он наблюдает только за ним, жадно поглощая каждую проявленную эмоцию на чертовски красивом лице, замечая даже незначительные и мимолетные изменения на аккуратных чертах. Его волосы непривычно собраны в небрежный пучок на затылке и Такаши упивается его обликом, подмечая, что новая прическа ему необычайно подходит. Ран словно физически чувствует на себе внимательный взгляд глаз Такаши, поэтому при каждом удобном случае он смотрит в ответ и уголки его губ дергаются в намеке на улыбку. Это продолжается на протяжении всего матча и каждый раз бьет Такаши под дых, выбивая из груди весь воздух.       В башню Когтеврана он возвращается вечером на ватных ногах и с поглощающей ненавистью к себе. Как бы он не старался бороться с Раном и своими чувствами к нему, те оказались сильнее. Он даже не до конца осознает, на кого он гневается больше – на себя за слабость или на слизеринца за умение привлечь внимание. В какой-то миг начало казаться, что Ран маленькими шажками, но все же покидает голову Такаши, в которой почти что прописался, но сегодняшний день разрушил все на мелкие крупицы. Такаши не имеет ни малейшего понятия, какие цели преследует Ран и также не имеет желания узнавать об этом. Он максимально сильно разочарован в себе и в своей бесхребетности. Потому что это не единоразовый вечер слабости, когда Такаши позволил себе вновь залюбоваться страстью чужой игры, упиваясь красотой одного определенного охотника. Каждый последующий день начинается с мыслей о нем.       Такаши просыпается с тянущей тоской в груди, а на занятиях витает в облаках, вспоминая вспышку ярких эмоций на точенном лице во время победы над командой Гриффиндора. Он перестает сопротивляться себе и уже без стеснения сталкивается взглядом с Раном в коридорах или за обеденным столом. Зрительный контакт короткий, абсолютно ничего не значащий, но он есть и Такаши ему не противится. Если Ран вздумал играть с его чувствами, прознав о них, то он ему позволяет это делать. Даже мимолетные и быстрые взгляды для Такаши имеют значимый вес и он не уверен в том, что на его лице не написаны все эмоции и чувства. Ран ничего не делает, лишь только изредка смотрит, чем ощутимо укалывает прямиком в самое сердце.       Такаши чувствует, что устал. Он не знает и совершенно не понимает, с чего вдруг решил перестать замечать Рана и играть в самообман. Все попытки не увенчались успехом и он лишь морально истощил самого себя, лишившись свободного времени и окунаясь с головой в учебу. Потому что в любой удобный момент мысленный круговорот всегда имел одну и ту же конечную точку. Такаши бегал от самого себя, отказываясь признавать, что он банально не властен над своими эмоциями и чувствами.       Он судорожно пытается вспомнить, как существовал ранее и базово функционировал, параллельно продолжая вздыхать от мечтаний о Ране Хайтани. Неужели один ничтожный поцелуй и момент уединения так сильно повлиял на Такаши? Единственное эфемерное соприкосновение губ, ощущение теплого тела под собой и аромат сладостного одеколона могли настолько сильно вскружить ему голову?       Злясь на самого себя, однажды Такаши уничтожает свой дневник, размашисто запуская его в горящее пламя камина в гостиной Когтеврана. Немигающим взглядом он, не отрываясь, следит за охватывающими страницы огненными языками и не чувствует облегчения от слова совсем. Возможно, он ожидал, что его слабости символично сгорят вместе с написанным, вспыхнув яркой вспышкой, но этого не произошло. Вдобавок лишь появилась гнетущая пустота, словно Такаши лишился важной части себя.       Когда выпадает первый снег, он не разделяет всеобщей радости. Такаши никогда не питал любви к холоду и волшебству Рождества. Обычный день, как и любой другой в году, на который он вновь получит в подарок нелепые цветастые носки с оленями или снеговиками. Ему с детства не нравились игры в снежки, потому что всегда исподтишка получал снежным комком в лицо, не заметив летящего в себя белого шарика. Нет никакой забавы в том, чтобы кувыркаться в сугробах и возвращаться с полными ботинками таящего снега и отмерзшими пальцами. Такаши лишь меланхолично глядит в окно, созерцая медленно кружащиеся снежинки и грезя о теплой лучистой весне.       В особенно сильную метель, шумящую за окнами, ему не удается уснуть. На протяжении всей ночи он находится в полудреме, ворочаясь с одного бока на другой, слыша краем уха каждый посторонний шорох. Изредка он содрогается всем телом, просыпаясь, когда чувствует, что словно падает в бездонную черную пропасть. Липкое ощущения чьего-то копошения у кровати воспринимается как побочный эффект от недомогания, поэтому Такаши с головой укрывается одеялом, не разлепляя глаз, желая абстрагироваться от шума за окном или же наконец задохнуться на пару часов и провалиться в глубокий сон без сновидений.       Игнорируя щиплющую боль в глазах на утро, Такаши долго и парализованно сверлит взглядом черный конверт на своей прикроватной тумбочке. И все же шорох у кровати ему совсем не предвиделся, он был наяву. Такаши даже секунды не гадает адрес отправителя, потому что сердце звенит набатом одно и тоже имя, повторяя его как мантру. Он отнюдь не уверен на все сто процентов, но внутри теплит дурацкую надежду. Заметно подрагивающими пальцами он цепляет конверт, касаясь его с особым трепетом, словно это нечто хрупкое и ценное. Сквозь черноту материала содержимое не просвечивается, но под подушечками пальцев прощупывается сложенный в несколько раз лист пергамента. Ни имени адресата, ни отправителя нигде не указаны и Такаши сомневается на мгновение, что письмо принадлежит именно ему. Он медлит с его открытием, опасаясь, что это может быть совсем не то, чего он жаждет увидеть.       Хрустящий пергамент кофейного цвета с двух сторон исписан каллиграфическим мелким почерком с большими отступами между словами. Письмо начинается с обращения, с упоминания имени Такаши, поэтому когда он замечает аккуратно выведенные буквы, его дыхание приостанавливается. И все же оно адресовано именно ему, а не кому-то другому.       «Такаши Мицуя,       Я долго размышлял, могу я назвать тебя "дорогим" в обращении, не используя твою фамилию, но, переписав это послание больше трех раз, я решил остановиться именно на этом варианте, ибо так казалось правильнее. Я никогда не был силен в изложении своих мыслей на бумаге и мне никогда не приходилось иметь подобный опыт написания письма кому-то. Наверное, именно поэтому я так долго на него решался. У меня нет желания высказывать тебе наболевшее прямо в лицо, хоть и возможность наблюдать твои эмоции кажется соблазнительной идеей, но я не ручаюсь, что смогу связать и двух слов. У меня в голове будет лишь качующее перекати-поле, а ты, вероятно, рассмеешься моим попыткам в лицо, так и не выслушав меня вовсе.       Я не имею цели разводить розовые сопли и воспевать каждую реакцию моих тела и мозга на тебя, поэтому мне хочется верить, что у меня выйдет быть кратким и достаточно лаконичным в своих высказываниях. Ведь все дело в том, что я заметил даже незначительные изменения в твоем поведении. На протяжении всего времени мимо меня не прошли твои попытки игнорировать мое существование после случившегося в Зачарованном Саду. Ты вероятно подумал, что это произошедшее было не более чем ошибкой. Чем-то, что совершенно не имело никакого веса. Я постараюсь быть с тобой максимально искренним – изначально я не придавал этому ни грамма значимости. Все мои действия были оправданы лишь желанием развеять скуку и вывести тебя на эмоции.       В какой-то из дней я проснулся с мыслями о тебе и единственное, чего мне хотелось – словить твой встречный понимающий взгляд. Но ты на меня больше не смотрел, как это было раньше. Ты перестал вообще меня замечать, а ведь раньше я каждый день чувствовал весомое скольжение твоего взора по мне. Я даже осмеливался думать, что на тренировки по квиддичу ты проходишь только из-за меня одного, ведь все, что ты делал, это смотрел на меня и изредка что-то записывал в своей записной книжке, что я сумел выкрасть у тебя из-под носа. Мне хотелось удостовериться, что ты правда пишешь обо мне, как бы самолюбиво и самоуверенно это не звучало. Нет смысла отрицать, что я могу оказаться не прав, ведь у меня даже нет надежды, что однажды ты раскроешь мне этот секрет односложным "да" или "нет".       Вероятнее всего, ты долгое время считал себя одним из замыленных лиц в толпе, на который я не обращаю внимание. Если это так, то ты ошибался. Я многое знаю о тебе и в основном это базовые вещи, поскольку мне не приходилось общаться с тобой лично и откровенничать. По ощущениям я видел тебя всегда и твоя персона вызывала во мне особый интерес, которому я не мог найти объяснения до определенного момента. Момента, когда я поцеловал тебя. После того вечера и вправду многое изменилось, но все же чего я меньше всего ожидал, так это твоего отдаления. Да, мы никогда не были близки, даже не здоровались друг с другом, но меня не покидало чувство того, что ты оказался словно на другом побережье океана. Непостижимо далеко и не преодолимо.       У меня нет желания вешать какие-то ярлыки или называть вещи своими именами, но отрицать того, что что-то все же происходит, я не могу. Какое-то неизвестное нечто шелевелится внутри меня при виде тебя, выбивая из устойчивого равновесия и нарушая рутину. Мой разум будто бы не подвластен мне больше и меня невозможно сильно тянет к тебе. Серьезность моих слов лишь подтверждает исписанный мною пергамент. Я не могу найти объяснения этому ранее неведомому порыву излить тебе все, что творится в моей голове. Завидев множество раз, как ты что-то царапаешь пером по бумаге, меня посетила не дающая покоя идея написать тебе именно письмо. Я долго пытался противиться не свойственному себе рвению, совсем не имея понимания, зачем мне вообще морочить тебе голову. Но лучше жалеть о сделанном, чем об обратном, не так ли?       Я также множество времени потратил на расценивание одной посетившей меня мысли. Позвать тебя в качестве пары на Святочный Бал. Сейчас мне уже не кажется это из ряда вон бредовым замыслом, как это было в самом начале. Неосознанно и совсем не задумываясь, я стал отказывать всем, кто предлагал мне стать его парой на праздновании, будто бы с изначально подсознательно понимал, что все эти лица не те, кого я хотел бы видеть рядом с собой в такой особенный вечер. Мне показалось, что это будет отличная возможность оказаться ближе к тебе и узнать, что же происходит в твоей голове. И, лишь только возможно, ты поможешь мне расставить мой безумный внутренний беспорядок по полочкам.       Я пойму тебя, если ты мне откажешь, ведь ты мог найти себе пару задолго до моего предложения, если ты вовсе рассматривал идею пребывания на балу хорошей.

Буду рад твоему согласию,

Ран Хайтани.»

      Улавливая из посторонних звуков только бьющееся эхом сердце в ушах, Такаши перечитывает написанное ему послание в неизвестно который раз по счету. Он немо шепчет губами выведенные буквы имени в углу пергамента, дабы осознать, что это происходит взаправду, наяву. Что это именно он написал ему письмо, а не кто-то другой. Нижняя губа ощутимо подрагивает и Такаши прикусывает ее передними зубами, отказывая себе в слабости пролить даже маленькую слезу. Буквы прыгают перед глазами из-за легкой дрожи в пальцах, но он вновь продолжает цепляться взглядом за строки, которые особенно тронули его душу.       «В какой-то из дней я проснулся с мыслями о тебе и единственное, чего мне хотелось – словить твой встречный понимающий взгляд.»       «Я многое знаю о тебе и в основном это базовые вещи, поскольку мне не приходилось общаться с тобой лично и откровенничать.»       «Мой разум будто бы не подвластен мне больше и меня невозможно сильно тянет к тебе.»       Если это какой-то глупый розыгрыш и садистское желание высмеять, то Такаши сгорит заживо от унижения. Он настолько сильно не может поверить в подлинность написанных слов, что допускает мысль о проигранном споре. Такаши не какая-то наивная и влюбленная героиня второсортного романа, где популярный красавчик влюбляется в серую незаметную мышку. Ран не такой простой, каким пытается представиться, поэтому скрепя трепещущее сердце, он прислушивается к своей интуиции.       Но почему-то Такаши себя чувствует именно той самой серой мышкой. Он подавляет в себе желание и запищать, и заплакать, и чувственно прижать пергамент к груди. Он лишь складывает его аккуратно по местам сгиба и прячет обратно в конверт, убирая уже машинальным движением под подушку. Очарованное сердце колотится в груди, ощутив признаки взаимности давно томящихся внутри чувств, а пробудившиеся бабочки вновь запорхали глубоко в нутре, распаляя своими крылышками успевшие уснуть надежду и упование. Такаши трет пальцами прикрытые веками глаза, пытаясь привести себя в чувства и вернуть былую здравость.       Как бы Ран сладко и трогательно не писал о своих зарождающихся симпатиях к Такаши, ему не стоит верить ему без каких-либо сомнений. Абсолютно во всем может быть подвох и фальш, а Такаши Рану не то что бы доверяет. Он его, кажется, и вовсе не знает.       Он осмеливается подумать, что Ран написал это послание давно, но решился его отправить только после матча по квиддичу. Именно после того, как Такаши без какого-либо стеснения на протяжении всего времени не спускал глаз с летающего на метле по полю Рана, встречаясь с ним мимолетными взглядами и обмениваясь еле заметными улыбками, если дрогнувшие уголки губ так можно называть. Такаши корил себя в тот день за проявленную немощность перед самим собой, но для Рана это могло послужить толчком и неким осенением. Он уже делает второй шаг по отношению к Такаши, но на первый раз он сам признался, что это не имело никакого смысла, как и подозревал Такаши. И нет, это совсем не колит душевно, как могло бы, потому что он был к этому готов. Слишком давняя и полезная привычка быть подготовленным к любому исходу событий, даже к самому худшему. Для Рана и вправду их кратковременный поцелуй, мимолетная физическая близость не подразумевали собой особого трепета и желания проявить светлые чувства. Лишь скука и тяга вывести на эмоции. И Такаши даже думать не хочет, что это был первый раз, когда его ранее невинные губы кого-то коснулись. Он совсем не понимает, как относиться к тому, что его впервые поцеловал именно объект симпатии в мокрых зарослях травы сада, а не какая-то застенчивая девчонка после урока Защиты от Темных искусств или помощи ей в заклинании вызова Патронуса, как всегда ранее было в представлениях Такаши.       С губ не слетает странная улыбка до самого конца дня и Такаши часто приходится хмуриться, дабы не выставить себя идиотом в глазах других. В груди шевелится приятное обволакивающее тепло и он всерьез начинает задумываться над предложением Рана. Тот был прав, Такаши даже не рассматривал идею посещения Святочного Бала. До сегодняшнего дня. Сердце громко кричит в самые уши, словно присевший на плечо чертенок, что нужно соглашаться, ведь это может быть послужить отличным шансом разузнать о ранее неразгаданных мотивах слизеринца. Он и не отметает возможности, что Ран разочарует его хуже некуда и его чувства отсохнут по щелчку пальцев, но все же и не пропускает вероятности обратного. Совсем же нет гарантии, что Такаши не утонет безвозвратно в пленящих фиалковых глазах по истечению празднования, желая дышать только ароматом его цитрусо-шоколадного парфюма. Возможно, Такаши даже побаивается потерять себя окончательно. Боится, что влюбится еще сильнее, чем есть сейчас.       А Ран ведет себя совершенно невозмутимо. Такаши даже начинает казаться, что ему все приснилось, но приятно шелестящий под подушкой конверт каждый вечер напоминает об обратном. На его лице все то же не читаемое выражение, недолгий взгляд сосредоточенных глаз и мимолетная расслабленная улыбка. Такаши подавляет в себе желание стремительно подойти к Рану, дернуть его за две забавные косички, дабы поравняться в росте, и заставить выпалить в лицо все, что было начертано в том самом не дающем покоя письме. Чтобы услыхать все собственными ушами, узнать особый блеск в глазах смотрящих и удостовериться, что это не больная фантазия или привидившаяся иллюзия, а все и в самом деле происходит наяву.       На совмещенном уроке Заклинания со Слизерином, Такаши ощущает себя полностью раздетым под взором чужих глаз. Фиолетовый взгляд настойчиво сверлит его белобрысый висок, отчего бросает в жар, а мозг вообще куда-то плывет, не давая возможности сосредоточиться на инструкциях преподавателя насчет особых движений волшебной палочки, которая, сдается, скоро хрустнет от крепкого сжатия тонких пальцев. Такаши принципиально не глядит в ответ, потому что боится эмоций, которые будут написаны на его лице. Он действительно вострит уши, дабы сохранить концентрацию лишь на словах профессора, который освещает очень важную тему невербальных заклинаний. Такаши фокусируется на лежащем орлином перышке перед собой, желая испробовать несложное заклинание левитирования объекта в воздухе, не произнося его вслух. Главным считается лаконичность и экономность движений волшебной палочки, но в пальцах Такаши она скользит от взмокших ладоней, совсем не позволяя сосредоточиться. Перо мертвым грузом покоится на столе перед ним и от раздражения хочется его даже испепелить, чтобы хоть что-то уже произошло.       Аккуратно сложенное оригами из бумаги в виде журавлика невесомо приземляется на парту перед Такаши, отчего тот вздрагивает от неожиданности и машинально прячет его в руках, бережно касаясь, в надежде не смять. Он пытается быстро развернуть журавлика, спотыкаясь пальцами о кропотливо завернутые края бумаги и продолжая чувствовать верхним слоем кожи на себе один определенный неизменно прожигающий взгляд. Посреди белого пространства листа виднеется один выведенный чернилами вопрос.

«Ты подумал над моим предложением?

Р.Х.»

      Такаши думается, что Рану и вовсе не нужно было ставить инициалы после, ведь этот витиеватый почерк он узнает из тысячи подобных. И все сомнения в этот момент как запутанный ком пряжи сплетаются в единый опрятный клубок. Либо же Ран действительно имел ввиду то, о чем писал и он вправду преследует неподдельный интерес к Такаши, либо же розыгрыш затянулся. Но ответ на заданный вопрос определяется сразу же, почти незамедлительно.

«Я согласен.

Т.М.»

      Следуя примеру слизеринца, Такаши так же оставляет свои инициалы в углу, находя в этом что-то забавное. Аккуратно сложить журавлика в изначальное его состояние вовсе не выходит, поэтому Такаши, потеряв терпение, просто комкает лист мятой бумаги в плотный шарик своими влажными от взволнованности пальцами. В одно движение комочек летит через парты в сторону Рана, и Такаши вообще не заботит, куда тот приземлится, поэтому сразу же отворачивается, надеясь, что попал прямо по окрашенной макушке. Но ловкости рук Рана можно лишь только позавидовать, ведь он ловит адресованный ему шарик в одно мгновение, сразу же незаметно пряча его в карман своей мантии.       Такаши ощущает себя съедаемым неуверенностью до самого окончания дисциплины Заклинаний. Правильно ли он поступил и нужно ли ему вообще это? Не рассмеется ли Ран в тот же миг, как только Такаши подойдет к нему посреди Святочного Бала? Он прекрасно понимает, с какой целью перебирает все самое худшее наперед, но неужели Ран и в самом деле может оказаться таким ужасным? Стереотипное мнение обо всех слизеринцах сыграло немалую роль и с этим спорить бессмысленно. Да и сам Ран не то что бы славится идеальной репутацией божьего одуванчика. Сомнения Такаши на его счет полностью обоснованы и Рану останется лишь смириться с его настороженностью и опасением.       Подготовка к Святочному Балу проходила мимо Такаши. Он не был заинтересован в изучении танцев или в подборе наряда на празднование, будто бы и совсем позабыв, что будет на нем присутствовать. Но все же шанс оплошать перед Раном существенный, ведь тот, с вероятностью в сто процентов, танцует с грацией и харизмой самого аристократичного выродка и нарядится с иголочки, перед которым Такаши будет двигаться как подбитая птица и выглядеть пожеванной молью старой сундучной тряпкой. Противоречивые чувства на этот счет копошатся внутри и Такаши в итоге сдается, позволяя себе окунуться в искусство бальных танцев, подготовки к которым проходили регулярно. Изначально путаясь в ногах и сбиваясь с ритма, он все же улавливает суть, радуясь как ребенок своим первым успехам в правильности сделанных движений. Важно просто слушать музыку и не спешить вперед паровоза, позволив вести себя моменту. Отбросить излишнюю напряженность, доверившись выработанной мышечной памяти и чужим ведущим тело рукам.       С праздничной мантией выходит не так легко, как с танцами. Найденных сбережений едва хватит на поношенную шаль бабули в третьем поколении. Такаши проводит целый день в Хогсмиде в поисках подходящего и более или менее похожего на парадный куска материи. Он неумело торгуется с пожилой мадам, стараясь на максимум выкрутить свое очарование, чтобы она наконец продала ему по сниженной цене кусок цветастой тряпки. Когда он возвращается в спальню с увесистым свертком в руках и принимается отпарывать выбивающиеся по цветовой гамме кружевные манжеты с расклешенных рукавов мантии, его заставляет усмехнуться одна не дающая покоя мысль.       Неужели он настолько сильно потерял голову от влюбленности, что готов выходить из-за нее из привычной зоны комфорта? Ранее ему было жаль тратить пустые страницы дневника и новую чернильницу на излияние своих мыслей о Ране, а сейчас он старательно пришивает новое черное кружево на винные рукава своей будущей парадной мантии. Потому что Ран пригласил его на Святочный Бал. Потому что из всех возможных лиц он выбрал именно Такаши. Приятное и согревающее чувство расплывается внутри груди стоит лишь подумать об этом на мгновение. Он старается держать себя в руках, не строить воздушных замков понапрасну и даже не размышлять о том, какие диалоги будут между ними вестись. Чем меньше ожидаешь, тем выше шанс не разочароваться от результатов.       Когда подушечки пальцев исколоты в решето от тонкой иглы, а по истечению нескольких кропотливых вечеров все задуманные детали оказываются пришиты к материи костюма, Такаши остается абсолютно довольным итогом проделанной и не совсем умелой работы. Все было исполнено именно так, как он представлял в своей голове. Черная оборка лаконичного кружева по особому гармонировала с глубоким оттенком бордового цвета на рукавах и по краю горловины, навевая нотки готического стиля и атмосферы декаданса. Белоснежная рубашка, запахнутая на все пуговицы, идеально впишется в общий образ, как и полностью черные классические брюки. Такаши осматривает наряд несколько критичным взглядом и теплит внутри искреннюю надежду, что не увидит категорически оценивающего взора полюбившихся прищуренных глаз с тонким намеком на невпечатленность или даже презрение.       Время до празднования Святочного Бала пролетает стремительно и почти не зримо. Ран за это время не посылает ни единой записки в адрес Такаши, не пытается ему что-либо сказать при встречах или даже поздороваться. Он продолжает лишь бросать загадочные взгляды, что ощущаются физически кожей легким покалыванием, и неопределенность которых Такаши уже начинает нервировать. Даже несмотря на целый исписанный пергамент мыслями слизеринца, он все равно не понимает, что происходит в чужой голове и какие эмоции у него он провоцирует. Нет ни малейшего представления, какие цели преследует Ран и чего он хочет добиться своим приглашением на бал, но Такаши ему послушно содействует. Узнать друг друга поближе и проанализировать реакцию тела и мозга на присутствие объекта интереса рядом – кажется вполне логичным, но, возможно, лишь только для Такаши. Да и сдается ему, что он отлично все осознал и расставил по полочкам еще в их встречу в Зачарованном Саду. Вот только настоящего Рана он все еще не знает и продолжает цепляться за надежду, что искренний тот, о котором он трепетно писал в своем уже сгоревшем дневнике.       Такаши нервничает. Он продолжает оттягивать ворот своей рубашки движением беспокойных рук и регулярно каждые десять минут сверлит свое отражение в зеркале, разодетое в парадную мантию. Его сиренью отливающие волосы залачены и зачесаны назад, открывают вид на бледный лоб и украшенные готическими серьгами уши. Подушечки пальцев неустанно теребят обручи серебряных колец, а образ в отражении словно искажается, преобретая лишь недостатки и новые изъяны. Дабы не передумать в последний момент, Такаши вылетает из спальни и тяжелой поступью минует лестницу башни Когтеврана, будто бы сами ноги не желают ему повиноваться. Заворачивая за угол длинного коридора, он резко отшатывается назад, едва ли сталкиваясь лицом с чужой грудью, обтянутой черно-фиолетовым шелком, переливающимся серебром вплетенных в узор нитей. Подняв свой нахмуренный взгляд, его глаза встречаются с чужими прищуренными от едва заметной тени улыбки на устах.       Воздух становится комом в глубине гортани, а сердце будто бы приостанавливает свой отбивающий ритм. Брови Такаши непроизвольно ползут вверх и он не может оторвать своего взора от очаровывающего образа перед собой. Парадная мантия, созданная по японским мотивам, имеющая опору на покрой кимоно, сливовым оттенком кричащая о статусности своего носителя, идеально подчеркивает стройный стан стоящего напротив слизеринца. Вышитый серебром узор на шелковой ткани излучает свечение от играющих огней настенный факелов, завораживая своей необычайной красотой. Длинные окрашенные волосы собраны в опрятный пучок на затылке и скреплены изящным искусственным цветком черного ликориса. Ран глядит в ответ и замечает впечатленность, отобразившуюся на лице Такаши, отчего его улыбка лишь становится шире и красочнее.       Такаши бесшумно сглатывает и старается прийти в трезвое состояние, отгоняя от себя наваждение и очарованность чужим обликом. Но вернуть себе способность ровно дышать все так же не получается, потому что Ран выбивает почву из-под ног всего одним невообразимым действием. Он легким касанием дотрагивается до руки Такаши, посылая вслед за прикосновением ощутимый кожей электрический разряд по всему телу, и подносит узкую ладонь к своим растянутым в улыбке губам, чуть склоняясь корпусом и оставляя невесомый поцелуй на тыльной ее стороне. Такаши словно прирастает к покрытому ковролином полу, он не может ни вдохнуть, ни пошевелиться. Его взгляд неотрывно следит за длинными и теплыми пальцами, что едва видимо, но осязаемо поглаживают обветренную кожу на собственных выступающих костяшках.       – Ты захватываешь дух. – еле слышно шепчат губы, когда взгляд смело скользит по наряду Такаши, особенно задерживаясь на скрытой полупрозрачной тканью белоснежной рубашки шее. На Такаши накатывает волной смущение, и он молит всех известных ему богов, чтобы румянец не коснулся его лица, выдав все его переживаемые эмоции чужим глазам. И он не до конца понимает, что взволновало его больше – бархатно прошептанный комплимент или смелое касание губ к его ладони. Ран продолжает держать его руку в своей, будто бы и вовсе не собираясь отпускать, а время словно потеряло счет и, кажется, что мгновение длится целую вечность. Под любопытным взглядом фиалковых глаз Такаши бросает в жар и он машинально оттягивает застегнутый на все пуговицы ворот своей рубашки, разрывая их горячее соприкосновение.       – Тобой тоже невозможно налюбоваться. – выходит чуть хрипло и едва уловимо, отчего Такаши, будто стыдясь своих же слов, прерывает зрительный контакт. Ран улыбается шире, обнажая ряд белых зубов, и слегка склоняет голову в сторону, чтобы заглянуть в лицо напротив. Такаши кажется, что его слова звучат пусто и совсем не искренне, точно скажи он лишь с целью разбавить неловкое молчание, выдав нечто бездумное и ничего не значащее, но Ран вполне впечатлен и он верит неумелой похвале в свою сторону. Теплые тонкие пальцы касаются острого подбородка Такаши, прикосновением легким, словно перышко, и малость приподнимают, чтобы встретиться своим уверенным взглядом с чужим смущенным.       – Тогда не прекращай мной любоваться. – красивое лицо чуть склоняется ближе, дабы произнести тихо, но отчетливо слышно. Такаши теряется в омутах фиолетовых прищуренных от улыбки глаз и делает рваный вдох, моментально улавливая тот самый цитрусо-шоколадный аромат парфюма, приятно щекочущий чувствительные ноздри. Он не отстраняется, чтобы вернуть безопасную и комфортную дистанцию, и не пытается увернуться от прикосновения теплых пальцев на своем подбородке. Будто бы напротив стремится запечатлеть это волнующее мгновение на подкорке мозга, в то время как очарованное чужими действиями сердце норовит выскочить из груди. – Позволь сопроводить тебя в Большой Зал. – Ран отходит первый, выравниваясь в осанке, и встает по левую сторону, предлагая свое согнутое в локте предплечье, отчего Такаши несколько озадаченно моргает, с сомнением оценивая галантный жест. Он чувствует себя изнеженной барышней, что повели на вечернее свидание любоваться звездами. Нерешительно он опирается на заботливо протянутую руку, скользя кончиками пальцев по гладкому шелку на одеянии Рана и позволяя ему вести за собой.       Такаши задумывается, не выглядят ли они странно, находясь настолько физически близко друг к другу и в таком компрометирующем положении. У Рана расслабленное выражение лица, с еле заметной тенью улыбки на устах, его будто бы и вовсе не смущает происходящее. Такаши догадывался, что тот весьма уверенный в себе парень, но сам он чувствует себя абсолютно не в своей тарелке. Он пытается уловить в движениях или взгляде Рана хоть ничтожный намек на нервозность, но так ничего и не видит, когда у него самого осязаемо горят кончики ушей, а ладони покрываются прохладной влажностью. Ему сразу же вспоминаются все сомнения на чужой счет, отчего он неосознанно настораживается, решая не терять бдительности и быть готовым к любому выступлению слизеринца. Такаши был настолько очарован изящными жестами по отношению к себе со стороны Рана, что вовсе позабыл, что тот может его обманывать и водить за нос. Казалось бы, у него нет никаких причин быть такого мнения, однако довериться сложно и будто бы инфантильно.       Они минуют коридор с нарочитой медлительностью, Ран подстраивает свой шаг под неспешащий темп Такаши, что с головой погружен в свои мысли. Как истинный джентльмен, он любезно пропускает его в Большой Зал первым, следуя за ним после. Такаши напрягается, но решает молча принять все ухаживания Рана. Если тому хочется сыграть роль учтивого рыцаря или милейшего принца, то он не станет этому препятствовать. Он почти сразу переключает свое внимание на окружающих студентов в праздничных нарядах и волшебно украшенный зал, физически ощущая позади себя не дающее ровно вдохнуть присутствие слизеринца.       Неизменные парящие свечи под потолком яркими огнями отражаются в радужке глаз Такаши, когда он завороженно скользит взглядом по декорациям. По освобожденному пространству от длинных обеденных столов в танце кружили пары под переливающуюся мелодию из-под инструментов музыкантов, а по периметру зала располагались круглые аккуратные столики, наполненные различными угощениями и фужерами с цветными напитками. Пушистая елка возвышалась в самом дальнем углу, мерцая от игры свечения заснеженными ветвями и хрустальными игрушками. Волшебство атмосферы пробралось под самую кожу Такаши и уголки его губ сами поднялись вверх в улыбке. Словно сверкая от восхищения, он повернулся к Рану, совсем не скрывая своих эмоций, и встретил его ответный нежный взгляд. Он будто бы и не замечал окружающей их красоты, его взор был прикован лишь к Такаши и его искренним переживаниям.       – Ты был прав. Я не собирался сюда приходить до твоего приглашения. – чистосердечно признается Такаши, без стеснения глядя в фиалковый взгляд чарующих глаз. Брови Рана заметно дергаются от неожиданности откровения, а на устах расплывается широкая улыбка. Он самую малость сокращает между ними дистанцию и знакомым легким касанием берет ладонь Такаши в свою.       – Позволь пригласить тебя на танец. – уверенным шепотом почти в самое ухо, отчего по спине ощутимо пробегают волнующие мурашки. Ран не дожидается ответа, он ведет за собой в самый центр Большого Зала, бережно держа чужую руку в своей. Такаши и вовсе сбит с толку, из его головы безвозвратно вылетают все разученные азы бальных танцев и он лишь глупо глядит на их сплетенные пальцы, чувствуя исходящее обжигающее тепло от медовой кожи. Он не придумывает ничего лучше, чем быть влекомым ведущими движениями Рана, что уверенно становится в начальную позицию и притягивает к себе Такаши за тонкую талию, обтянутую плотной тканью винного цвета. Столь интимное касание выбивает весь воздух из груди и он очарованно не разрывает зрительный контакт между ними, будто бы намереваясь утонуть во взоре пленительных глаз, что находятся особенно близко прямо сейчас. Ран словно понимает какой беспорядок происходит в голове у Такаши, поэтому смело руководит его движениями, ведя его за собой в кружении танца. – Я буду безгранично рад, если ты не пожалеешь о своем решении. – Такаши хмурится, пытаясь вспомнить, о чем могла бы вестись речь в словах Рана. Он лишь смущенно улыбается и кивает, когда осознает, что тот имел ввиду его согласие присутствовать на Святочном Балу. Вообще или конкретно в качестве его пары – Такаши думать об этом не хочет, сосредотачиваясь на правильности передвижения ног в их, должно быть, неловком танце, дабы случайно не наступить на чужую начищенную до блеска обувь.       Они синхронно и уверенно двигаются, держась друг за друга, когда Такаши наконец вовлекается и вспоминает все, чему пытался научиться на нескольких репетициях. Он без смятения шумно вдыхает витающий вокруг него аромат сладостного одеколона, чувствуя, как начинает понемногу кружиться голова, а ноги становятся ватными. Он изо всех сил старается держать себя в руках, чтобы не обмякнуть в чужой хватке сильных ладоней, продолжая прокручивать в голове наперед все движения бального танца. Ран все время молчит, но Такаши физически чувствует его любующийся им взгляд, что и без слов различимый. Он с головой укутан желанным вниманием и ему очень хотелось бы, чтобы этот миг никогда не заканчивался. Лишь бы Ран не отрывал от него своих глаз.       Когда мелодия заканчивается и сменяется на более ритмичную, Такаши становится душно. Ран не вовлекает его в новые пляски, он услужливо кланяется ему, благодаря его за составление компании. Такаши не успевает ничего ответить, заторможенно испытывая реакцию своего тела и мозга на происходящее, но Ран от него и вовсе ничего не ожидает. Он вновь утягивает его за собой от центра зала к тем самым круглым столикам, уводя от активно танцующих студентов. В его длинных пальцах, как по волшебству, оказывается изящный бокал с розоватой игристой жидкостью, и он заботливо протягивает его Такаши, который в свою очередь быстро и несвязно лепечет слова благодарности, перенимая бокал в свои руки, случайно касаясь теплых пальцев своими. Он медленно и на пробу делает глоток сладкого пузырящегося напитка, что моментально освежает его разгоряченное нутро. Ран в свою очередь так же прикладывается губами к ободку фужера и самую малость отпивает из него, не сводя своих глаз с Такаши, будто бы зная, что его взгляд желанный.       С самого момента их встречи Такаши кажется, что ему снится слишком долгий и реалистичный сон. Необычайная праздничная атмосфера, особенно впечатляющая даже такого нелюбителя Рождества, как Такаши. Его кропотливая и неумелая работа над собственным образом поздними холодными вечерами, когда за окном громко выла метель. Безрезультатные, как оказалось, попытки научиться бальным танцам после занятий на обязательных дисциплинах. И такой чарующе красивый Ран, бесконечно созерцающий его взглядом весь вечер, не отлучающийся ни на минуту к своим неизменным слизеринским друзьям, даря всю свою заинтересованность только Такаши.       – Является ли для тебя чистота крови чем-то особо важным? – бархатный голос разрезает мнимую тишину, развевая наваждение и привлекая внимание Такаши. Он задумывается над вопросом, хмурясь над его неожиданностью и странностью. В раздумьях он поглаживает подушечкой указательного пальца свободной руки стеклянную окружность ободка фужера.       Такаши всегда знал, что на Слизерин определяются лишь чистокровные волшебники, не обделенные хитростью и ярко выраженным лидерством, откуда и растут ноги у вечно задранного носа, нескончаемого высокомерия и извечного пренебрежения «отличающихся» от них. Выдающийся ум с самого детства и креативность помогли Такаши попасть именно на Когтевран. О Слизерине он даже и не мечтал, как минимум, потому что являлся полукровкой. Шанс был ничтожно мал, но он все же он был. Скрестив пальцы, будучи одиннадцатилетним мальцом, он свято надеялся, что Распределяющая шляпа на его макушке провозгласит любой другой факультет, только бы не Слизерин. Полукровке незачем быть среди чистокровных змей, дабы не стать объектом презрений и унижений.       – Нет. Для меня все волшебники одинаковы. – Такаши отвечает серьезно, сосредоточив взгляд на содержимом своего бокала. Ран еле заметно кивает на слова и его лицо принимает озабоченное выражение, а улыбка и вовсе стекает с его губ. Такаши думается, что он сказал нечто разочаровывающее Рана, но все же в своих словах он весьма уверен и если же тот с ним в чем-то не согласен, то в нем есть готовность поспорить, а иначе им совсем не по пути друг с другом.       Короткое мгновение Ран молчит, будто бы раздумывает над своими будущими словами, пытаясь сложить их в последовательную цепочку, или же он просто сомневается, стоит ли ему вообще что-либо говорить. С его губ слетает рваный выдох и он решительно смотрит на Такаши, чуть склонив голову набок.       – Мне с детства твердили, что чистота крови имеет немалую ценность. Мол, маглорожденные приравнены к грязи и мне никогда не следует с ними водиться. – медленно и тихо, но отчетливо слышно произносит Ран. Такаши спешит вставить поперек слово, что он отнюдь не грязнокровка, но Ран не позволяет ему это сделать, продолжая свой монолог. – Я слепо верил и впитывал в себя как губка все, что мне пытались донести, беря пример со своих сокурсников. Выкидывал глупые насмешки и унижения в сторону других факультетов и плевать хотелось, какая у них кровь – они не на Слизерине, а значит не такие особенные. Больше всех, очевидно, доставалось маглорожденным. – он делает короткую паузу, анализируя эмоции, отражающиеся на лице Такаши, что внимает с особым сосредоточением чужие откровенные речи. – Я знаю, что ты полукровка, Мицуя. Это так же противоречило моим установленным принципам поддерживать общение лишь с подобными себе. Я не желаю повторять все, что писал тебе в том письме, но... – ровные зубы нервозно прикусывают нижнюю губу. Такаши перенимает чужое волнение, ощущая себя совсем не в своей тарелке, но терпеливо молчит, желая услышать все, что Ран хочет ему сказать. – Но моя влюбленность в тебя посеяла во мне сомнения насчет навязанных установок. Я не хочу притворяться тем, кем не являюсь. Не для того, чтобы создавать иллюзию своей статусности. Не для того, чтобы отталкивать тебя своим поведением.       Внутри Такаши словно взрывается эмоциональный фейерверк и он застывает на месте, задержав свое дыхание. Ран словно ударил его под дых своим смелым признанием, выбив устойчивую почву из-под ног. В голове кипит неоднородное варево из беспокойных мыслей, а сердце в бесчисленный раз за вечер намеревается выпрыгнуть из груди от переполняющих его чувств. Он был прав и его надежды не канули в лету, о которых он множество раз писал в своем уже уничтоженном дневнике. Ран не такой безнравственный и аморальный, каким пытался казаться все время – им руководили навязанные принципы и желание соответствовать своим сокурсникам. Такаши не считает, что этот фактор полностью оправдывает отвратительное поведение, но все же он безусловно рад, что истинные побуждения Рана выходят наружу и он готов к изменениям во имя... Чего?       Такаши оторопело хлопает ресницами, безмолвно глядя на взволнованное лицо перед собой. Столь открыто и бесстрашно Ран запросто опрокинул на него свое признание в светлых чувствах и не сказать, что Такаши совсем ничего не подозревал. В своем длинном письме Ран четко дал понять о своей заинтересованности в нем, но слышать подобное собственными ушами, к тому же именно в такой формулировке, оказалось весьма сбивающе с толку. Слова слизеринца звучали особенно искренне и Такаши даже чувствует вину, что подвергал его сомнению и подозревал в обмане. Глаза Рана сверкают честностью и он ищет в задумчивом взгляде напротив малейший намек на какой бы то ни был ответ.       – Я пойму тебя, если ты решишь проигнорировать меня. – в его голове звучат едва уловимые нотки тоски и безнадежности. Такаши отмирает в миг, желая отплатить Рану за его искренность, и хрипло перебивает, решившись действовать быстрее, чем успеет пожалеть о сказанном.       – Записная книга, которую ты украл у меня тем вечером в библиотеке... Это была не Нумерология. – Ран непонимающе хмурится на произнесенные слова, но смиренно замолкает. Такаши с трудом даются раскаяния, он чувствует себя вывернутым наружу, когда делится чем-то настолько сокровенным, что никогда ранее не выходило за рамки его удобного безмолвия. – Я исписывал страницы пергамента своими переживаниями и чувствами, не желая их открывать кому-либо. Это был своего рода дневник, которому я доверял все свои секреты и тайны, в коих не всегда был силен даже самому себе признаться. – в горле застывает плотный ком, что ощутимо препятствует последовательному изложению. Желание высказаться и наконец прекратить переживать все свои эмоции в одиночку пересиливает, поэтому Такаши продолжает говорить, опуская свой взгляд в пол. – Почти на каждом листе речь шла о тебе, хоть я и никогда не упоминал твоего имени. Я восхищался твоей выдающейся игрой в квиддич, твоей улыбкой, твоем непокидающем моих мыслей образе... и в то же время я нескончаемо тебя презирал. Внутри меня роились противоречия из-за твоей изменчивости в повадках, но это не отменяло факта, что меня неумолимо влекло к тебе, как мотылька к огню. – Такаши горько усмехается, удивляясь тому, как легко звучат его слова и как тяжело они ему дались на самом деле. Он не видит реакции Рана и вовсе не подозревает, что тот может испытывать в данный момент. Сердце эхом стучит в ушах, заглушая разливающуюся по Большому Залу музыку. – У меня нет доказательств своих слов, потому что я сжег свой дневник в камине общей гостиной, поэтому тебе остается лишь поверить мне на слово. – проговорив на одном выдохе, Такаши залпом допивает уже не пузырящийся напиток из своего нагретого ладонями бокала и медленно возвращает его на поверхность круглого стола, застеленного белоснежной скатертью.       Возвращая свой взор к чужому лицу, Такаши замечает мерцающие отблески от парящих под потолком свечей в застывших в неверии глазах. Ему самому не до конца верится, что он все же нашел в себе силы решиться признаться в чем-то таком личном и интимном. Внутри него закрадываются сомнения насчет произнесенных слов, потому что Ран задумчиво молчит, а его подушечка его большого пальца медленно оглаживает прозрачную ножку изящного бокала. Он даже перестал смотреть на Такаши, будто бы переваривал каждое изреченное предложение. В груди разрасталась гнетущая пустота, граничащая с беспокойством о собственном признании. Такаши даже мысли не допускал, какова будет чужая реакция на когда-то существующие рукописные романсы длинной в увесистый томик внушительной эпопеи.       Но впалые щеки Рана приобретают едва различимый румяный оттенок, а ранее опущенные уголки его губ заметно подрагивают, преобретая очертания полуулыбки. Он издает некое подобие еле слышной усмешки, выпрямляясь в осанке и возвышаясь над Такаши, которому кажется, что сам уменьшился до размеров соринки на вычищенном мраморном полу. – Выходит, что ты писал обо мне... Почему же ты сжег дневник? – его голос звучит тепло и не скрывает нотки заинтересованности. Он глядит прямо в душу своим пытливым горячим взглядом, отчего Такаши теряется, совершенно не находя, что ответить. Не хочется признаваться, что целью служило пожелание выбросить полюбившийся облик из головы, о коем регулярно грезил каждое свободное мгновение. Такаши не намеревается приходить к осознанию, что ничтожно маленькое внимание Рана в его сторону и мимолетный поцелуй настолько сильно отпечатались в его сердце, оставив после себя лишь неустанно прогрессирующие чувства. Он видимо мнется, судорожно перебирая свои мысли, совсем не зная, соврать ли ему или все же открыть правду, что сделает его еще более уязвимым и выпотрошенным перед Раном. И абсолютно не облегчает ситуацию факт, что слизеринец решился первым открыться и также поделился своими чувствами, признав всю абсурдность своих былых установок и устоявшихся принципов.       – Я боялся... – с губ срывается тихий вздох, когда Такаши думается бывать тому, что будет. Раз он начал с таких крупных козырей, то нет смысла пытаться умалчиваться, сокрывая подробности и нюансы. – Меня пугали мои непрекращающиеся растущие чувства к тебе и моя реакция на твое внимание по отношению ко мне. Я пытался сбежать в надежде, что это даст какой-то облегчающий результат, но лишь морально насиловал себя с завидной регулярностью. Ты оказался сильнее всех моих стараний совладать над самим собой. – голос понижается, преобретая хрипотцу и становясь совсем тихим, когда Такаши закачивает на этой ноте, не желая еще больше раскрывать все потаенные уголки своего сознания. Ему сдается, что он с лихвой наговорил того, чего вовсе не планировал и невнятная реакция Рана на озвученные откровения не побуждает вздохнуть облегченно.       Ран коротким шагом приближается к Такаши, провоцируя машинальный отход последнего, ощутившего разрастающееся напряжение внутри себя. Изящный стан едва склоняется, окутывая ароматом сладкого парфюма, а влажные после напитка губы горячо шепчат в самое ухо, отчего по взмокшей спине молниеносно пробегают мурашки. Такаши испуганно глядит в глубокий омут фиолетовых глаз, совершенно не ожидая каких-либо действий со стороны рядом стоящего. Застигнутый врасплох мозг сразу же генерирует идею спонтанного поцелуя, как это было в Зачарованном Саду, но Ран отнюдь к нему не прикасается, лишь дыханием щекоча ушную раковину и мочку, украшенную длинной черной серьгой.       – Не сбегай больше от своих чувств, прошу тебя. – тонкие теплые пальцы невесомо касаются серебристых волос, убирая выбившуюся прядь из залаченной прически за ухо. Кожа горит от легкого прикосновения и Такаши чувствует разливающийся румянец на своих щеках, стыдясь своих промелькнувших мыслей о поцелуе. С чего бы вдруг Рану вообще его целовать среди сотни глаз в разгар Святочного Бала? – Я бесконечно благодарен тебе за искренность. – произносит прежде чем отстраниться и встать на свое прежнее место, сохранив невозмутимый вид, будто бы наслаждаясь отразившимся смятением на лице Такаши, которому хочется кануть в небытие, потому что он готов дать руку на отсечение, что все его мысли контрастными чернилами выведены на собственном бледном лбу.       Благоговейная улыбка не спадает с уст Рана до самого окончания вечера. Словно опьяненый произошедшей ситуацией он не выпускает ладони Такаши из своей руки, продолжая заводить его во все новые танцы под нескончаемо звучащую мелодию из-под инструментов музыкантов. Такаши позволяет себе расслабиться, выкинув из головы все закрадывающиеся подозрительные мысли, отдав весь контроль над своим телом в чужие умелые руки, что уверенно, но целомудренно касались тонкой талии, притягивая к себе. Он заливисто смеялся в унисон смеху Рана, когда по неосторожности спотыкался о длинные ноги, шагающие в такт музыке рядом с ним, и ощущал себя впервые таким безмятежным. Он упивался присутствием Рана, что одаривал его своим нескончаемым вниманием, купался в лучах его светящегося взгляда и был бескрайне рад ощущению легкости внутри себя от высказанных наболевших чувств и переживаний. Еще больше подогревало внутренности осознание, что Ран к нему не безразличен, что его также неконтролируемо тянет к Такаши. Скопление крошечных бабочек трепыхалось глубоко внутри, ни на мгновение не затихая и не зная покоя. Такаши терял голову от охватившей его влюбленности в человека, что трепетно касался его руки в очередном танце и ему никогда не хотелось терять это прикосновение.       Ран провожает Такаши до башни Когтеврана, ни на секунду не отпуская его руки, в которую Такаши впивается мертвой хваткой, боясь, что Рану наскучит их непрекращаемый телесный контакт. Подушечка его большого пальца приятно оглаживает бледную кожу тыльной стороны ладони, а его голос бархатно и неустанно вещает о каких-то незначительных вещах, на которых Такаши правда пытается сосредоточиться, постоянно отвлекаясь на теплое прикосновение чужой руки к своей. Ран лишь ослепительно улыбается ему на прощание, чуть склоняясь в почтительном поклоне и лаконично благодаря за чудесную компанию. Он не пытается обнять Такаши или прикоснуться к нему где-то помимо его ладони, сохраняя между ними благоразумную дистанцию. И не сказать, что Такаши это как-то расстраивает. Внушительное множество других вещей между ними произошло за один день и такое же множество еще стоит обдумать и взвесить, прежде чем стирать невидимые грани. Такаши не желает действовать необдуманно и спонтанно, о чем может пожалеть в ближайшем будущем.       Перед сном возбужденный мозг Такаши на заезженной пластинке переживает из раза в раз весь волшебный вечер, особенно заостряя внимание на всех произнесенных словах Рана, на его взглядах и ощущении его прикосновений. С его губ не слетает глупая улыбка, что совершенно его не беспокоит и ему впервые кажется, что он испытывает то самое, невероятно похожее на счастье чувство. Глубокой ночью ему снится поверхностный и расплывчатый сон, о котором Такаши смущенно вспоминает весь следующий день. Он отчетливо помнит неизменно теплую ладонь Рана в своей руке, их переплетенные пальцы и обволакивающий цветочный шлейф, когда они околдовано глядели друг другу в глаза, лежа на ромашковом покрывале среди белоснежного благоухащего поля. Губы Рана эфирными поцелуями касались лица Такаши, а его влюбленный и прищуренный от улыбки взгляд не отрываясь вглядывался в самое нутро. На его макушке цвел пушистый сплетенный обруч из ромашек, что осыпанными лепестками покрывал его непривычно распущенные волосы. Такаши помнил из сна лишь отрывки и какие-то определенные картинки, но ему хватало их для того, чтобы проснуться в лучшем расположении духа. Ему хотелось поделиться волшебством сна с Раном, желая вновь увидеть его растянутые в улыбке уста, но страх показаться сошедшим с ума от переполняющих чувств было сильнее. Он совсем не знает о глубине чужой симпатии, поэтому не отметает вероятности смятения или замешательства на красивом лице.       Поведение Рана и вправду в корне меняется. Он приветливо машет Такаши рукой, когда они пересекаются в коридорах между занятиями и он абсолютно не избегает зрительного контакта. У Такаши было опасение, что Ран пожелает сделать вид, что между ними ничего не произошло, побуждая подумать, что это еще один приснившийся на кануне сон или воспаленная фантазия, разыгравшаяся от подогретых чувств. От каждой яркой улыбки, брошенной в его адрес, внутренности Такаши переворачиваются и всегда он удивляется как впервые, не ожидая оказаться вообще замеченным в толпе. Но взгляд Рана мгновенно находит его среди других лиц и черты его выражения смягчаются, словно ему и вправду нет дела до того, что подумают о нем окружающие. На совмещенных дисциплинах на парту Такаши регулярно приземляются аккуратно сложенные оригами в виде журавликов, что утаивают внутри себя короткие забавные послания. В большинстве случаев Такаши ничего на них не отвечает, лишь скрывает порывающуюся расползтись на губах улыбку и бережно прячет записки по карманам своей мантии.       Ран даже не пытается как-то маскировать свою тягу присутствовать рядом с Такаши в свое свободное время. Он чуть ли не с грохотом разрезает тишину библиотеки, врываясь в ее спокойное необъятное пространство. Такаши подскакивает на стуле, машинальным движением захлопывая очередной роман в своих руках, и охватывающая до этого сонливость как по взмаху волшебной палочки сходит на нет. Вальяжно усаживаясь на свободный стул по противоположную сторону стола, он перенимает на себя все внимание Такаши, возбужденно лепеча о прошедших тренировках по квиддичу и как случайно не свалился с метлы, решив особенно сильно замахнуться деревянной битой. Отложенная книга мгновенно теряет к себе интерес и Такаши внимает каждое произнесенное Раном предложение, пока все слова не доносятся до него словно через толщу воды, когда он неосознанно умудряется залюбоваться ярким спектром эмоций на очаровательном лице напротив. Он мажет взглядом по нахмуренным на мгновение бровям, пухлым губам, что неустанно о чем-то вещают, крашенным косичкам, что неосознанно наматываются на длинные тонкие пальцы. Когда Рану надоедает болтать без умолку, он будто бы вспоминает, где находится и от какого конкретного дела он отвлек Такаши своим шумным визитом. Изредка он застенчиво просит Такаши зачитать ему какой-нибудь роман вслух, отчего тот непонимающе хмурится, проговаривая, что на слух информация тяжела для восприятия, особенно если пытаться внимать не с самого начала повествования в произведении. Ран на это лишь пожимает плечами: «Мне нравится слушать твой голос.» Смущенный откровением Такаши раскрывает книгу, продолжая чтение с того фрагмента, на котором ранее остановился, но в этот раз уже вслух. Негромкий размеренный голос Такаши действует на Рана сродни сильного успокоительного и он тихо засыпает на сложенных руках на поверхности стола. В таких случаях Такаши прекращает зачитывать текст со страниц романа и садится рядом, кладя голову близ к еле слышно спящему Рану, что никак не реагирует во сне на окружающие его шорохи. Такаши не замечает скоротечности времени, завороженно разглядывая полюбившиеся черты лица, пока неприметно для самого себя не засыпает, уткнувшись лицом в обложку позабытой книги.       С наступлением потепления они часто проводят время вместе у Черного Озера. Такаши задумчиво выводит грифелем живописные виды на пергаменте, пачкая пальцы черным пигментом. Он прячет нос в мягкости повязанного вокруг шеи полосатого шарфа, сидя на поваленном стволе дуба и краем уха вслушивается в заливистый смех и радостные возгласы Рана, что запускает маленькие плоские камешки по глади воды. Когда камешек отскакивает рекордное количество раз Ран скачет по берегу точно маленький счастливый ребенок, спешащий похвастаться своими достижениями Такаши. Его волосы чуть растрепаны от касаний порывистого ветра и из косичек выбиваются непослушные пряди, делая его вид еще более шкодливым и обаятельным в глазах Такаши.       – Ты сейчас особенно красив. – словно прочитав мысли Такаши произносит Ран, когда тот шмыгает покрасневшим от прохлады носом, залюбовавшись.       Такаши часто моргает, возвращая себе трезвость мыслить и опускает взгляд на разложенный перед ним пергамент, с хаотичными зарисовками берега озера. Он отчетливо слышит шуршание приближающихся к себе шагов и сосредотачивает всю свою концентрацию на изображении ветвистых стволов деревьев вдали. На щеках горит проявляющийся румянец, который Такаши всеми усилиями пытается игнорировать, в то время как Ран бесшумно садится позади него, прохладными руками робко обнимая со спины. Такаши чувствует прижимающиеся ладони к своему животу, что порывают его выпрямиться и выдохнуть без дальнейшей возможности вдохнуть. Грифель выскальзывает из обмякших пальцев, скатываясь по пергаменту и приземляясь где-то вне видимости на земле. Он медленно переворачивается в чужих руках, чуть ли не сталкиваясь своим носом с близ сидящим Раном, что смотрит на него с хитрым прищуром и неизменной улыбкой на устах. Они играют в гляделки всего несколько мгновений и, кажется, что Ран чувствует себя абсолютно комфортно и тепло, согревая свои замерзшие ладони в складках мантии Такаши, в то время как сам Такаши, затаив дыхание, слышит лишь эхом в ушах стучащее в спешке сердце. Прикрыв веки, Ран склоняется над ним, тычась прохладным кончиком носа в его мягкую щеку, прижимаясь лбом к теплому виску. Такаши оказывается полностью сбитым с толку, ведь ранее он не был свидетелем подобных проявлений нежности и трепета со стороны Рана. Тот всегда был сдержан и сохранял между ними дистанцию, создавая лишь иллюзию чего-то большего чем дружба. Он совсем не имеет понятия, что ему делать и что предпринимать, поэтому решается лишь неуверенно обвить чужое тело своими руками, едва ощутимо прижимая к себе.       – Я долго думал над одной вещью, боясь совершить ошибку. – горячо шепчет бархатный голос рядом с ухом, отчего Такаши сопротивляется собственному желанию отстраниться, дабы заглянуть в чужие фиалковые глаза. – Чем больше времени проходило, тем невыносимее мне становилось вынашивать это в себе. – лицо Рана чуть приподнимается и склоняется в сторону, мимолетно касаясь уголка губ Такаши своими обветренными. Он судорожно вздыхает, словно решаясь на свои дальнейшие слова, а его сильные руки крепче прижимают к себе хрупкое тело. – Я хочу попросить тебя всего об одном... – его черты принимают серьезное выражение и он немного отодвигается, чтобы видеть лицо перед собой, когда говорит. Такаши едва заметно хмурится, но смиренно молчит, позволяя Рану высказаться. Он даже не раздумывает, какой окажется просьба – он заведомо решает для себя, что согласится на все, что Ран ему предложит. – Пожалуйста, будь моим. Позволь мне любить тебя сегодня, завтра и через года. – искренне произносит с уловимой хрипотцой, уязвимо глядя в застывшие глаза перед собой.       Такаши словно ударяют чем-то тяжелым по затылку, он безмолвно раскрывает губы как выброшенная на берег рыба, а его пальцы сильно впиваются в ткань мантии на спине Рана. Его тело реагирует быстрее, чем его мозг, потому что он мигом обнимает теплые щеки своими дрожащими ладонями и подносит к своему лицу, совершенно не отдавая себе в этом отчет. Когда губы Рана, поддавшись, накрывают его собственные, позвоночник пробивает электрический разряд. Развевающиеся от ветра пряди волос Рана щекочат лицо Такаши, окутывая его ароматом ягодного шампуня в перемешку с цитрусо-шоколадным парфюмом парня. Подрагивающими пальцами он заправляет ему их за ухо, касаясь разгоряченной кожи и не разрывая неумелого поцелуя. Ран не напорствует и не берет управление на себя, позволяя Такаши действовать в том темпе, в котором сам пожелает.       Обветренные губы Рана поблескивают в лучах еще не греющего солнца и он вновь улыбается. Ему не нужно слов, чтобы разгадать ответ Такаши, потому что тот самостоятельно льнет к его телу, утыкаясь прохладным носом в изгиб шеи и шумно вдыхает полюбившийся аромат. Ран переплетает их пальцы, ласково поглаживая тыльную сторону ладони Такаши и зарывается носом в серебристую макушку, прижимая к себе ближе свободной рукой. Они молчат, лишь слыша дыхание друг друга и тихий треск голых ветвей дуба над ними, что размеренно качаются от непрекращающегося ветра.       На промозглой земле у поваленного древа еле слышно шуршит пергаментом неоконченный пейзаж Черного Озера.