Бабка судьбы

Звонок в дверь нарушает спокойствие субботнего вечера. Я никого не жду, но всё же не спеша иду открывать. Может, новый клиент, который ещё не в курсе, что без записи я могу только послать по известному адресу. Смотрю в глазок. Хитрая усмешка легко трогает мои губы. Я хороший человек, честно. Преподаю историю в универе. Жертвую на приюты для котиков. Здороваюсь с соседями. Помогаю своим клиентам — только светлые зелья и заговоры, никаких проклятий. Но Инна Львовна даже ангела способна довести до ручки. До чего же мерзкая бабка! Я бы сказал — ведьма, ха. Но ведьма тут как раз я. Поэтому все чудесные надписи на стенах нашей с Инной Львовной лестничной площадки — дело моих рук. Как же она бесится от них, эта старая мегера! Поэтому — капелька магии, брошенный в углу открытый маркер, два комочка канцелярской липучки. Жду, когда дом затихнет. Стоя у глазка в своей квартире пью зелье, дающее возможность телекинеза — сам варил! Раз — залепляю глазок соседки. Два — пишу очередную фразу маркером на стене. Три — маркер летит вниз в щель между лестничными пролётами. Четыре — залепляю свой глазок в качестве алиби. Ну и пять, конечно, — с утра пораньше слушаю визги бабки, обнаружившей новую надпись. Никаких пошлостей, само собой. Моё любимое — «Цой жив!» А каракули вообще появились случайно. Просто я не сразу научился как следует управляться с маркером на расстоянии. Совершенно не понимаю, чем соседку так бесят именно надписи. Учитывая, что ремонта наш подъезд не видел со времён Союза, и, я бы сказал, надписи на обшарпанных стенах в облупившейся местами краске смотрятся вполне органично. Но нет, бабку они доводят до истерики на раз. А я и рад. Каждый раз ими любуюсь, как иду мимо или смотрю в глазок. Но сейчас настроение мигом портит мужская фигура, стоящая у моей двери. Мужик, выглядящий со спины как типичный гопник, держит в руках… Атаме. Замаскированный под обычную заточку, но довольно неумело. Уж я-то атаме опознаю, даже если вы его превратите в простую советскую… открывашку. Истинный взгляд — один из моих врождённых навыков. А рукой этот мудак держит одного из местных призраков! И, судя по движению губ… — Эй, уёбок, ты чё творишь! — ору ему, резко распахивая дверь. Простите великодушно за обсценную лексику — но для меня сейчас важен фактор внезапности. Потому как гопота с атаме уже читает изгнание, прижав Саню к стене — а за Саню я его не только матом обложить готов. Саня — один из старейших местных духов, мелкий пацан, умерший лет двести назад, ещё в старых домах, которые тут стояли до нынешних хрущей. Добрый и игривый, правда, жутко любит проказы. Если кого психоскорая увозит среди ночи — точно Санина работа. Но у нас с ним мир давно. А этот... Я резко обрываю поток мыслей — гопник поворачивается ко мне лицом. Сбился с ритуала — хорошо. Рука в заговорённом браслете с призрака соскользнула — ещё лучше. А вот то, что на меня с чуть заматеревшего, но прекрасно узнаваемого лица смотрят знакомые до боли чёрные глаза — это совсем не хорошо. И даже не плохо. Это, блять, полный ёбаный пиздец. Смотрит на меня, а у меня в голове как головоломка складываются факты. Приехал на вызов — атаме, амулеты, маскировка. Такие шмотки он в жизни не носил. Наверняка для маглов ещё и морок накинут, лицо-то у него явно не подходит под легенду — староват. Вот десять лет назад... Обрываю себя снова. Если на вызов — точно ко мне. Ради мелких призраков, типа Сани или Зинки, никто бы не стал оформлять вызов. Их в каждом доме десятка три, сидят себе, никому особо не мешают. Всех изгонять — никакого финансирования не хватит. А кроме меня тут нет больше наших. Если ко мне — ФИО ему дали вместе с биографией и пачкой фото. Значит, знал, что это я. Не какой-то случайный тёзка. И всё равно приехал. С атаме. И амулетами. Если на меня выдали приказ — это плохо. Но, блять, всё равно не хуже того, что выдали именно ему. Нервно облизываю внезапно пересохшие губы — как нашкодивший школьник, блин. Отхожу от двери, молча приглашая войти. Молча — потому что вообще не понимаю, что говорить. Как говорить. С ним. Будто нахер слова все забыл. Будто я снова жалкий нищий студент и вчерашний гопник, а вовсе не уважаемый преподаватель. Только мат и помню. Пиздец. — Ликвидация? — только и могу из себя выдавить. А он, сука, веселится. Лыбу тянет до ушей, кривую, как я и помню. Отвечает игриво: — А есть за что? И будто его голос — последняя капля, которая переполняет чашу внутри меня. О существовании которой я и не подозревал. Которая все эти годы наполнялась по капле. Каждый раз, когда я просыпался среди ночи в пустой постели. Когда раз за разом набирал по памяти номер, не решаясь нажать зелёную кнопку. Когда встречал один Новый год. Когда восемнадцатого октября нажирался в такое говно, что заранее брал на работе не один, а целых три отгула. И ещё раз, пятнадцатого мая. День рождения. Наша годовщина. Каждый. Сука. Раз. Когда я был один. А мог быть с тобой. И я просто сползаю по стенке. Как ебаная гимназистка, на которую надо помахать веером и сунуть под нос нюхательные соли. Потому что в ушах гул, перед глазами круги, а сердце, словно болид Формулы-1, разгоняется за секунду до сотни и на этом не останавливается. Руки немеют. Дышу загнанным псом, но задыхаюсь, будто не дышу вообще. Спустя ещё несколько мгновений этих мучений я уже истово верю, что умереть прямо сейчас будет прекрасным выходом. Но что-то заслоняет мне еле различимый свет. Лицо обжигает чужим теплом. И жёсткие, шершавые губы захватывают в плен мой рот. Дышу. Живу. Открываю глаза. — Я ходил к оракулу, — эта фраза падает между нами гильотиной, словно перерезая шею свободе выбора. — Он сказал, что единственный наш шанс быть вместе — если я не буду делать для этого абсолютно ничего. Любая моя попытка что-то исправить привела бы к противоположному финалу. Всё должно было произойти само собой. — Расплатился уже? — мой черёд шутить. Оракул. Кроме того, что он врывался в будущее, бензопилой взрезая тонкие шёлковые нити вероятностей, — оракул ещё и стоил охеренно дорого. Так что... — Ещё два года. Смех застревает в горле. — Я ушёл из Бюро. Ещё тогда. А. Ой. С зарплаты ликвидатора выплатил бы гораздо быстрее, понятно. Ушел. Это же было дело твоей жизни! Настолько важное, что ты променял на него меня. И нас. Снова молчу. Он тоже молчит. Вижу по глазам — читает, сука, мои мысли. Как раньше. И для этого ему вовсе не нужна магия или чары. Его сила тут совсем другой природы. — Изредка беру у них заказы. Но не связанные с ликвидацией. Или инициацией. Отводит взгляд на миг, затем смотрит мне в глаза с вызовом. Даёт понять, что урок выучил? Но мне от этого уже не жарко и не холодно. Его уроком стала моя жизнь. Он моложе на пять лет, но сила проснулась в нем рано — и сама. У него не было выбора, влезать ли в это всё. В грязную и запутанную изнанку нашего мира, где добро ежедневно борется со злом — и проигрывает. Где единицы так называемых светлых должны бесконечно сражаться за мир ценой своих жизней. Люди жестоки, глупы и алчны. Почему бы магам быть другими? Они такие же люди. Поэтому добро не может победить. Один из главных законов Бюро — почти как в БДСМ: всё должно быть добровольно. Прежде, чем пройти инициацию, будущий маг должен получить полную информацию о том, что его ждёт. Но он был слишком увлечен и молод. И слишком влюблен. В его розовых мечтах мы — два отважных героя, борющихся с тьмой плечом к плечу, и затем возвращающихся в уютную квартирку, одну на двоих. Он инициировал меня, поманив радужной картинкой мира магии. Забыв рассказать о грязи, жестокости, смертях, с которыми ему приходится иметь дело постоянно. О том, как самому приходится убивать. — Тебе было девятнадцать, — я будто пытаюсь оправдать его. Пытаюсь снова нырнуть туда, в мир невыносимой боли и беспросветности, куда он меня втянул, почувствовать ту ненависть, чтобы оттолкнуть его без колебаний. Но почему-то не выходит. — Я был идиотом. Не отрицает, даже не улыбается. Смотрит в глаза так пытливо, словно ищет там ответ на вопрос, который боится задать. Мы боролись вместе, да. Меня хватило на два месяца. Следующие полтора года я провел в клинике, принадлежащей Бюро. Физические травмы восстановил за месяц. На психику ушло куда больше времени и сил. — У каждого свои недостатки. — Я не могу просить у тебя прощения. — Не ожидал, что он сможет поднять эту тему. — То, что я сделал, абсолютно непростительно. Никакого прощения тут быть не может. Но... Осекается, словно затыкая себе рот. И снова смотрит, смотрит. Прямо в душу, в сердце, в карму, не знаю, куда ещё. Но я чувствую, как его взгляд выворачивает меня наизнанку, вытаскивая на поверхность то, что я так старательно хоронил. Молчит. Смотрит. Не прикасается ко мне. — Я попробую, — каким-то чудом нахожу в себе силы выдавить эти слова. Выходит хрипло и тихо, будто они и правда раздаются из глубокой могилы. И только услышав их, понимаю: это действительно правда. Я попробую. Я готов. Пауза затягивается, но она теперь… уютная и домашняя. Будто и не было этих дурацких лет. Усмехаюсь. Ощущаю себя вышедшим на свободу после невыносимо долгого заточения. — Ты зачем пришёл-то? — Соседка пожаловалась, что ты оборотень. По ночам превращаешься в волка и воешь. — Разве на такие жалобы Бюро реагирует? — Судьба порой выбирает себе странные пути. Например, в виде склочной бабки.