Только когда никто не смотрит

Город еще не проснулся окончательно, когда они вошли в студию — усталые, немного помятые, с запахом утреннего кофе на губах и сонливостью в зрачках. В такие моменты Минхо особенно остро чувствовал странную привязанность к группе: к шуму, к полунамекам, к дыханию в ритм. Но в тот день всё было чуть иначе. Всё сместилось. Это началось не с взгляда. Не с касания. Даже не с слова. Это началось с тишины. С той особенной тишины, в которую вдруг провалился мир, когда Сынмин рассмеялся. Смех — звонкий, немного насмешливый, беззлобный, — прорезал воздух где-то сбоку, и Минхо, сам того не заметив, отвлекся от планшета. Он обернулся на звук, просто чтобы посмотреть, что вызвало такую реакцию, и застыл. Сынмин сидел, закинув ногу на ногу, в свободной толстовке, уткнувшись в телефон, из которого кто-то явно пытался его впечатлить. Это был Чанбин — их общий друг, брат по группе. Он что-то рассказывал, жестикулировал, расплывался в широкой улыбке, а Сынмин хохотал, слегка запрокинув голову, почти беззащитно, слишком открыто. И — слишком не туда. Почему-то это было важно. Почему-то — невыносимо. Минхо снова отвернулся к экрану. Но с этого момента всё началось. Он стал замечать. Как Сынмин щурит глаза, когда кто-то говорит что-то глупое. Как поправляет волосы, не глядя в зеркало. Как сидит, немного ссутулившись, когда устал. Как подолгу смотрит в окно, будто что-то вспоминает. Или кого-то. Он начал следить. Неосознанно. Как будто сам себя ловил на мысли: "Где он сейчас? С кем говорит? Почему опять с Чанбином? Почему смеётся?" И однажды, проснувшись ближе к рассвету, не сумев уснуть из-за навязчивой мысли — с кем сейчас Сынмин переписывается так поздно? — Минхо понял, что это уже не просто «наблюдение». Это было ожидание. Привычка. Жажда. Тонкая, почти болезненная. ⸻ С тех пор он стал ближе. Ненавязчиво, будто случайно. То окажется рядом в коридоре, когда Сынмин выходит из комнаты. То предложит доесть его portion ужина, не дав тому и шанса отказаться. То кинет ему плед в студии, когда тот задремлет, прикрыв глаза в наушниках. — Простудишься, — скажет хмуро. — И будешь ныть потом всем. И отвернётся первым. Всегда — первым. Потому что взгляд Сынмина ловить было больно. Он не должен был быть таким тёплым. ⸻ Ревность пришла не как буря, а как шорох. Как лёгкое раздражение, сквозь которое трудно было дышать. Сначала — когда Хёнджин обнял Сынмина сзади, просто так, посреди танцевальной практики. Лёгкий жест, как брату. Но пальцы Минхо сжались в кулак, и он машинально усилил громкость в динамике, чтобы не слышать чужого смеха. Потом — когда Феликс подарил Сынмину браслет. Просто красивый, просто блестящий, просто... слишком личный. Минхо не сказал ничего. Он просто начал носить похожий. Почти такой же. На запястье левой руки — той, которой обычно касался плеча Сынмина, проходя мимо. — Новый? — спросил тот как-то раз. И взгляд задержался чуть дольше. — Ага, — ответил Минхо. — Просто понравился. Сынмин кивнул. А потом улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Тепло. Невыносимо. ⸻ Были ссоры. Из-за ерунды — как всегда. Из-за распределения строк. Из-за того, кто забыл выключить свет. Из-за чашки, оставленной на пианино. — Почему ты всегда придираешься? — в голосе Сынмина впервые была злость. — Что тебе от меня нужно, Минхо? И Минхо, глядя ему в глаза, хотел сказать: Тебя. Но только сжал челюсть. И прошептал: — Ничего. Забей. Сынмин смотрел на него долго. А потом просто ушёл. А Минхо долго не мог заснуть той ночью. Не потому что обидел. А потому что не удержался. Потому что почти сказал. ⸻ Всё оставалось под кожей. Взгляды. Прикосновения. Молча отданные бутылки воды. Слишком личные плейлисты. И ревность. Всё та же, что жгла где-то за рёбрами, когда Сынмин смеялся с другим. Он не знал, что будет дальше. Он не был уверен, что вообще может что-то изменить. Но одно он понял точно: Это не проходит. Это только растёт.