GO DOWN / ОТС*СИ

      Шестнадцать часов непрерывного диспетчерского ада. Шестнадцать часов, в течение которых Роберт был проводником, мозгом, кнутом и психотерапевтом для всей смены. Инцидент с мародёрствующим техномантом в доке Сан-Педро, который Сонар должен был прикрывать с воздуха. Ключевое слово — должен.       Но Сонар не вышел на связь. Ни в восемь утра, ни в девять, ни в десять. Его трекер показывал статичную точку в его лофте в Arts District. Вызовы уходили в пустоту.       Пришлось импровизировать. Ледяной, методичный, безупречный в своей ярости, Роберт рвал на части оперативный план и склеивал его заново голыми руками и силой воли. Он бросил Голема на лобовое прикрытие, что было всё равно что использовать танк для ловли мух — дорого, разрушительно, но муха размазывалась в соус. Невидиву заставил работать в паре с Малеволой на координации — две кошки в мешке, шипящие друг на друга, но вынужденные работать. Фламбе мотался как белка, латая косяки в периметре. Сам Роберт не отходил от консоли, его голос, ровный и стальной, был единственной нитью, держащей операцию от полного коллапса.       Техноманта взяли. С нанесённым ущербом в полмиллиона, с тремя лёгкими ранениями среди команды, сломанным каблуком дьяволицы и одним нервным срывом у инженера порта. Успех, по меркам СДС, условный. По меркам Роберта — провал, приправленный личным предательством.       И вот сейчас, в семь вечера, когда СДС погрузился в синеву мониторов в режиме энергосбережения и завывающую тишину кондиционеров, Роберт сидел в одиночестве. Не включив свет. Сидел в темноте, уставившись в экран с отчётом о происшествии, который он уже переписывал шестой раз, пытаясь найти слова, которые скроют чудовищную дыру в их обороне, оставленную одним эгоистичным ублюдком.       Он услышал шаги. Неспешные, ровные, узнаваемые по лёгкой асимметрии. Роберт не поднял головы. Продолжал печатать: «…координация воздушного патруля была осложнена несвоевременным выходом на связь ключевого супергероя, в связи с чем…»       Дверь открылась без стука и закрылась. Замок щёлкнул.       Роберт закончил предложение: «…были применены импровизированные тактические методы». И только тогда он медленно, будто через сопротивление, оторвал взгляд от монитора.       Сонар стоял посередине кабинета. Выглядел он… собранным. Слишком собранным. Дорогой, идеально отглаженный костюм, ровный галстук под зажимом, поблёскивающие запонки, но под этим лоском — пустота. Лёгкий тремор в кончиках пальцев, который он подавлял, сжимая руки в кулаки. И запах. Не алкоголя, а горьковатый, химический, едва уловимый под слоем дорогого парфюма — запах кокаина и мышиного похмелья. Его белые, круглые глаза, лишённые зрачков, были прикованы к Роберту с невероятной интенсивностью. В тишине кабинета был слышен только прерывистый, усталый звук ксерокса и далёкий гул аппаратуры.       — Рабочий день закончился, Сонар, — ровно сказал Роберт, возвращаясь к отчёту. — Утром, в девять, у тебя будет возможность объясниться перед Блейзер и комитетом СДС. А сейчас — до завтра.       — Я пришёл к тебе, — Сонар стоял как в полусне; казалось, он вот-вот потеряет равновесие и наклонится куда-то вбок. — Я знаю, что подставил тебя.       — Озарение? Поздравляю. Запиши его в дневник достижений между строчками «не выспался» и «разнёс пол-квартиры в поисках заначки».       Роберт откинулся в кресле; оно тихо скрипнуло.       — Я виноват, Робби. Я отстойно облажался, — голос Сонара был монотонным и липким, будто он до сих пор пытался отклеиться от прошедшего дня. — Я… прошу прощения. Этого не должно было произойти.       — «Прошу прощения», — повторил Роберт с плоской, мёртвой интонацией. — Отличные слова. Они очень помогли сегодня Голему, когда бетонная плита падала ему на голову вместо воздушного прикрытия. Утешили бы инженера, который теперь, наверное, ссытся кровью от стресса. Просто класс!       — Я понимаю, что мои слова ничего не стоят, — быстро кинул Сонар, и в его тоне появилась новая нота — не извиняющаяся, а деловая. — Поэтому я предлагаю компенсацию.       Роберт прищурился.       — Компенсацию? Мне? Ты что, хочешь дать денег? У тебя их, насколько я знаю, уже нет. Хочешь отработать? Ты и так обязан. Твоя «компенсация» — это просто выполнение твоей чёртовой работы. И это даже не компенсация, а долг!       — Не денежную, — тихо пояснил Сонар. Его взгляд снова стал невероятно сосредоточенным. — И не ту, что можно прописать в договоре.       Он сделал шаг вперёд.       Роберт медленно оторвал взгляд от монитора. Он посмотрел на Сонара — на его безупречный пиджак, на дрожащие кончики пальцев, на этот взгляд, в котором наркотическая пустота смешивалась с маниакальной решимостью.       — Что? — спросил Роберт, и в его голосе не было ничего, кроме ледяного удивления.       Сонар не ответил. Вместо этого его взгляд — острый, нечеловечески осознанный — медленно, намеренно опустился. Он скользнул вниз по торсу Роберта и остановился. Прямо на ширинке. Задержался там. Надолго.       В кабинете воцарилась гробовая тишина.       И тогда Роберт понял. Понял совершенно, до тошноты, до дрожи в коленях. Это не было предположением. Это была констатация факта, переданная одним лишь направлением взгляда.       Вся его усталость, весь накопленный за день гнев, всё отвращение к этой ситуации и к самому себе вырвались наружу одним сдавленным, хриплым шёпотом, больше похожим на стон:       — Ты что, совсем ебанулся?       Фраза повисла в воздухе, грубая и голая, как удар по лицу. В ней не было вопроса. В ней было окончательное неверие.       Сонар медленно поднял на него глаза. В его опаловых глазах не было ни смущения, ни раскаяния. Только та же странная, выверенная решимость.       — Нет, — ответил он тихо. — Наоборот. Я, кажется, впервые за долгое время в полном сознании. И я предлагаю единственную компенсацию, которая имеет хоть какой-то смысл.       Роберт замер, ощущая, как по его лицу разливается жар. От ярости. От унижения. От абсолютного, сюрреалистичного абсурда происходящего. Его рука непроизвольно сжалась в кулак на столе.       Ты предлагаешь мне… минет? В качестве… извинения? — слова давились, каждое было как осколок стекла. — Это твой способ сказать «прости»? Через… через отсос? Ты сумасшедший! Или просто настолько опустился, что думаешь, будто все вокруг думают тем же дерьмом, что и ты?       Сонар не смутился. Его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку.       — Я думаю, что ты устал. Что ты в ярости. И что ты хочешь не просто извинений. Ты хочешь отыграться на мне. По полной. Прямо сейчас. И я даю тебе эту возможность. Самый прямой способ. Самый… личный?       В его голосе вдруг прозвучала знакомая, язвительная, почти интимная нотка, от которой по спине Роберта пробежали мурашки:       — Кстати, у меня длинный язык, Робби. Во всех смыслах этого слова. Можешь считать это… моим физиологическим преимуществом, которое сделает компенсацию более охуенной.       Роберт закрыл глаза. Внутри него боролись последние остатки рассудка, кричащие, что нужно вышвырнуть этого психа вон, и тёмная, усталая, разъярённая часть, которая уже видела его сегодня на коленях — не в этом контексте, но уже видела — и жаждала сделать это снова.       Он открыл глаза. Его решение было написано на лице — ещё не принятие, ещё не согласие. Скорее трещина перед более сильным искушением.       — Хм, ну ладно… — выдохнул он, и эти слова прозвучали как приговор. — Но это будет не компенсация, а проверка. Докажи, что можешь использовать свою природу для чего-то ещё, кроме разрушений. Сделаешь безупречно — остаёшься. Один промах — и всё. Ты вылетаешь из «Феникса» на завтрашний же день. Это мои единственные условия.       Сонар медленно кивнул. Его глаза блеснули азартным триумфом.       И тогда Роберт поднялся; кресло с облегчением выдохнуло. Мужчина обошёл стол и прислонился к его краю, чувствуя, как холодная столешница впивается в ладони.       — Робби… Мужик, поверь, ты не пожалеешь.       Опустившись на колени, Сонар начал не сразу. Он замер на мгновение, как хищник, оценивающий дистанцию перед броском. Его глаза были прищурены в странном, сосредоточенном выражении.       — Чего ждёшь? — голос Роберта прозвучал хрипло, но с привычной сталью. — Приказа? Он отдан. Начинай.       Сонар медленно кивнул, не отводя взгляда от ширинки. Его руки поднялись: движения были неторопливыми, точными, без намёка на дрожь, которая была в них минуту назад. Длинные пальцы с ухоженными ногтями коснулись ткани его брюк у пояса. Сначала просто коснулись, будто проверяя на реальность, а потом нашли пряжку ремня и расстегнули её одним чётким щелчком. Пуговица, молния — всё было выполнено с чёткой, клинической эффективностью. Он не стаскивал брюки полностью, лишь оттянул ткань вместе с бельём вниз, ровно настолько, чтобы освободить член. Воздух кабинета, прохладный от кондиционера, коснулся кожи, и Роберт невольно вздрогнул — не от холода, а от обнажённости, усугублённой этим бесстрастным осмотром.       Он уже был полу возбуждён. Это был физиологический бунт тела против разума, спазм нервной системы, заряженной часами адреналина и ярости. Его член, наполняясь кровью, свисал из расстёгнутых штанов, ещё не полностью твёрдый, но уже подрагивающий в предвкушении. Он ненавидел его в эту секунду. Ненавидел своё тело, которое реагировало на больное предложение как на приглашение.       Сонар это заметил. Его рот, кривящийся в язвительную улыбку, растянулся в понимающей ухмылке.       Он наклонился вперёд, но не губами. Сначала просто приблизил лицо, позволив дыханию — тёплому, ровному, пахнущему жвачкой поверх кокаиновой горечи, пройтись волной по коже. Роберт сглотнул, чувствуя, как по животу пробегает мелкая дрожь. Это было невыносимо интимно. Интимнее любого прикосновения.       Затем Сонар пустил в ход нос. Он провёл им вдоль ствола от самого основания к головке — неспешно, скользяще, словно прощупывая форму и пульсацию через тонкую кожу. Роберт зажмурился, его пальцы врезались в край стола с такой силой, что пальцы побелели, а в тишине комнаты отозвался сухой скрип древесины.       — Ох, Роберт… Тебе определённо давно не хватало хорошего отсоса, — внезапно подытожил Сонар, и в его приглушённом голосе плавала едва уловимая каверзная нота.       — Заткнись, — вырвалось у мужчины сквозь стиснутые зубы.       Но он уже здесь не командовал. Не сейчас. Всё одеяло власти было нагло, безраздельно перетянуто на другую сторону. Роберт оставался на месте, застывший, чувствуя, как холодеют пятки и предательски дрожит поджатая мускулатура ягодиц.       Сонар замолк. Выдержал паузу, полную хищной сосредоточенности. И совершил то, к чему вёл с самого начала.       Он прикоснулся языком.       Первое ощущение было неприятным. Оно было шершавым. Не просто шершавым — покрытым микроскопическими, цепкими сосочками, которые Роберт почувствовал с невероятной, болезненной чёткостью. Скользкий, тёплый, грубый кончик прошёлся от самого низа, от промежности, вдоль всей нижней стороны члена до головки, собрал выступившую каплю смазки. Движение было медленным, изучающим, как будто он проводил языком по странице, написанной шрифтом Брайля.       Роберт ахнул — сдавленный, позорно-влажный стон, который он тут же возненавидел. Ноги подкосились, колени затряслись с предательской частотой.       Сонар повторил движение. Уже с нажимом. Шершавые сосочки на его языке, крошечные и цепкие, зацепились за тонкую кожу, скользнули вверх — скребуще, неумолимо. Они оставили за собой не просто полосу жжения, а раскалённую борозду, которая на секунду обожгла докрасна, а затем — резко, обманно — сменилась леденящей, почти болезненной чувствительностью.       И Сонар начал работать.       Его рот обхватил член Роберта. Не сразу глубоко. Сначала лишь губы сомкнулись вокруг головки, тёплые, влажные, умелые. И в тот же миг его язык — этот чудовищно длинный, нечеловечески подвижный орган, пришёл в движение. Он не просто лизал. Он обвивал. Шершавая, живая плоть обмоталась вокруг ствола, начиная от основания, спираль за спиралью, создавая непрерывное, волнообразное давление. Это было не похоже ни на что. Ощущение было сюрреалистичным: будто его член взяли в тиски, но тиски эти были тёплыми, пульсирующими и покрытыми тысячами микроскопических крючочков, которые цеплялись за каждую неровность кожи, царапая её с безумной, иступляющей нежностью. Каждым своим движением, каждым шершавым скольжением язык отправлял в сознание мужчины импульсы, ломавшие привычную схему «приятно-больно». Нервная система дала сбой, захлебнувшись в чистой, неразбавленной стимуляции, лишённой названия и границ.       — М-м-м… — невольно вырвалось у Роберта, и он тут же закусил губу до боли, пытаясь подавить следующий звук.       Сонар ответил довольным, низким горловым звуком. Его рот сжался чуть сильнее, а язык… язык продвинулся дальше. Он не просто обвивал — он проникал. Острый, невероятно гибкий и сильный кончик нашёл узкую щель на кончике и проскользнул внутрь. Всего на миллиметр, но этого было достаточно. Роберт почувствовал, как подкашиваются колени. Он запрокинул голову, уставившись в потолок, пытаясь отыскать хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом. Но вокруг была только пустота, а тело отказывалось слушаться.       Язык менял тактику. Теперь он не просто обвивал — он сжимался и расслаблялся волнами, создавая эффект помпы. Одновременно кончик языка начал совершать мелкие, быстрые движения под крайней плотью, вокруг уздечки. Каждое прикосновение было подобно удару слабого, но точно направленного электрического тока. Роберт начал дышать ртом, коротко, прерывисто. Пот выступил на лбу, спине.       — Бро… — прошептал Сонар, отрываясь на секунду. Его губы блестели. — Сказал же, будет круто. Не расслабляйся, Робби — я только разогреваюсь.       Он снова погрузился, и на этот раз его рот принял Роберта глубже. И здесь проявилась настоящая, пугающая анатомия. Челюсти Сонара, казалось, не имели человеческих ограничений. Он не испытывал ни малейшего дискомфорта, продвигаясь дальше, при этом его язык продолжал свою сложную работу внутри ограниченного пространства рта. Теперь он не только обвивал, но и совершал толкающие движения у основания, создавая двойную стимуляцию — внешнюю от губ и внутреннюю от языка.       Роберт не мог больше сдерживаться. Сдавленные, хриплые стоны вырывались из его горла с каждым выдохом. Его руки бессильно соскользнули со стола — и, будто сами по себе, поднялись и легли на затылок Сонара. Пальцы погрузились в короткий, невероятно мягкий мех. Это была уже последняя, отчаянная попытка ухватиться за что-то в уплывающей реальности.       И тогда Сонар использовал свою главную особенность. Кончик его языка, который до этого играл и ласкал, вдруг изменил характер движений. Он стал не просто шершавым — он стал липким. И невероятно сильным. Он прижался к самой чувствительной точке под головкой и с лёгким, но отчётливым щелчком присосался. Это было не как вакуум рта. Это было точечное, цепкое прилипание. И тогда Сонар начал оттягивать язык назад, создавая потягивающее, почти болезненное напряжение именно в этом микроскопическом участке кожи.       Роберт застонал в голос. По-настоящему, не сдерживаясь. Коротко, громко, отчаянно. Его тело выгнулось дугой, оторвавшись от стола и стены. В глазах потемнело. Это было за гранью. За гранью любого сексуального опыта, за гранью любых представлений о возможном. Это была пытка, превращённая в анатомическое искусство.       Сонар не останавливался. Он почувствовал приближение оргазма — не по стонам, а по изменениям в пульсации крови под языком, по микроскопическим сокращениям мышц. И он перешёл в завершающую фазу: ускорил движения головой, сделав их более ритмичными и глубокими; слюны было много. Она текла по его подбородку, капала на пол, смешиваясь со смазкой, создавая липкие, прозрачные нити. Пока голова Сонара двигалась в одном темпе, язык совершал более мелкие, вибрирующие движения против этого ритма, создавая эффект интерференции, который сводил с ума. Одновременно кончик языка, всё тот же скользкий и сильный, начал совершать быстрые, точечные удары точно по центру головки, с частотой, которая была почти невыносимой.       Роберт терял опору. Его ноги дрожали, тело покрылось мурашками, в голове пульсировала одна мысль: «Это, блять, что-то нереальное». Но это было реальным. Каждое движение языка Сонара было мастерским, выверенным, как будто он изучал эту технику годами. Он знал, где нажать сильнее, где провести легонько, где задержаться, чтобы вызвать судорожный вздох.       — Я… я сейчас… — забормотал Роберт, чувствуя, как спазм начинает скручивать его изнутри. Это было слишком. Слишком мокро, слишком странно, слишком много.       Сонар услышал. И проигнорировал. Он вжал голову вперёд, приняв член максимально глубоко; его нос упёрся в бритый лобок. И в этот самый момент его язык совершил последнее, невозможное движение. Он выпрямился и с силой провёл снизу вверх, по самому чувствительному пути, от самого основания до кончика, который теперь упирался в нёбо. Шершавая, словно наждачная бумага, поверхность проехала по всей длине за долю секунды, и этого было достаточно.       Оргазм накрыл Роберта не волной, а цунами. Спазм вырвался из глубины таза с такой силой, что он практически увидел звёзды. Горячая, густая струя спермы выстрелила в горло Сонара, за ней — вторая, третья… он потерял счёт, потерял чувство времени, пространства, себя. Его тело билось в конвульсиях, руки беспомощно скользили по столу, а сам он издавал хриплые, низкие стоны, которых не слышал от себя никогда.       Сонар не отстранялся. Он принял всё. Его горло сокращалось, глотая ритмично, без промедления, его язык продолжал свои мелкие, выжимающие движения, вытягивая последние капли, продлевая каждый спазм до грани настоящей боли. Только когда Роберт, полностью опустошённый, почти потерявший сознание, обмяк и начал сползать вниз на подкосившихся ногах, Сонар медленно, с тихим, влажным звуком, отпустил его.       Мужчина рухнул на пол. Он не мог дышать. Весь мир сузился до белого шума в ушах и судорожных вздохов. Он сидел, глядя в потолок, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра медленно растекается что-то тёплое и липкое. Его член, невероятно чувствительный и пульсирующий, лежал на бедре, покрытый густым слоем всевозможных жидкостей; влага медленно впитывалась в ткань его брюк.       Он услышал движение — Сонар поднялся; затем, не видя его лица, Робертсон различил лишь звуки: шорох поправляемых манжет, судорожный глоток, шаги, шелест взятой со стола коробки бумажных салфеток — и вот он уже возвращался назад.       Мужчина снова почувствовал прикосновение. Не руки. Снова языка. Вновь шершавая поверхность языка, скользящая по его чувствительному члену, уже мягкому, но всё ещё влажному. Потом Сонар, чуть отстранившись, сплюнул густой, солёный комок в чистую салфетку. Деловито, без отвращения. Как будто это была не чужая сперма и смазка, а просто работа, которую нужно было довести до конца.       Потом он протянул Роберту пачку салфеток.       — Держи.       Роберт с трудом поднял руку, взял салфетки. Его пальцы не слушались. Сонар наблюдал, стоя над ним, поправляя галстук. На лице играл интерес и открытый вопрос:       — Проверка пройдена? — тихо спросил Сонар.       Роберт, всё ещё не в силах говорить, кивнул. Один раз. Слабо.       — Тогда мы квиты? За сегодняшний день?       Робертсон заставил себя поднять на него взгляд. Он видел этого фрика — этого гибрида, эту проблему, этого мастера немыслимых вещей — стоящим над ним в помятом, но всё ещё дорогом костюме. И он понял, что нет. Они не квиты. Что-то сдвинулось. Необратимо. Граница, которую они перешли, была не сексуальной. Она была другой. И теперь он знал, что у него есть над Сонаром власть, которую тот сам ему вручил.       — Нет, — наконец выдавил Роберт, и его голос был чужим, разбитым. — Не квиты. Это был аванс. Ты остаёшься в «Фениксе». Но с сегодняшнего дня ты работаешь со мной на особых условиях. Ты понял?       Сонар замер. В его глазах что-то мелькнуло. Интерес? Облегчение?        Он медленно кивнул.       — Понял, Робби. Каковы условия?       — Условия, — Роберт с трудом поднялся, опираясь на стол. Он чувствовал себя полностью выжатым и опустошённым. Но в голосе зазвучала прежняя, железная воля. — Будут озвучены позже. А сейчас… сейчас убирайся. И будь завтра в девять. Трезвый.       Сонар смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул ещё раз, развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.       Роберт остался один. Он посмотрел вниз, на свои штаны, всё ещё спущенные. Кожа блестела, была липкой. Он тронул пальцем. Потянул прозрачную нить слюны.       «Во всех смыслах этого слова», — эхом прозвучало в его голове. Потом медленно, очень медленно, начал приводить себя в порядок. Одеваться. Стирать следы.       Он подошёл к окну, глядя на ночной город. Его отражение в стекле было бледным, но в глазах горел странный, холодный огонь. Он проиграл за сегодняшний день. Но он, возможно, так же выиграл нечто большее. Инструмент. Опасный, непредсказуемый и с длинным языком. Инструмент, который сам лёг в его руки.       И он теперь знал, как этим инструментом пользоваться. Очень, очень специфически.