Toes

Гил пытается, но сколько бы ни заставлял себя привыкнуть к новой обстановке, жизнь в доме Найтреев всё не перестаёт бить по нему, словно обухом. Он ничего не может с собой поделать: пребывание в поместье Найтреев всё больше кажется ему жестоким напоминанием, что уходом от Безариусов он своими же руками лишил себя их тепла и милости. Не ему, незаслуженно награждённого расположением их дома, об этом жалеть, - не тому, кто вероломно позволил себе быть принятым врагами рода Безариусов, - но... даже веский повод спасти своего господина не делает его дни в совсем отличном от их поместья легче. (Он даже не хотел смотреть на лицо господина Оскара, когда стыдливо покидал поместье, и не хотел представлять, каким взглядом он провожал его в спину.) Может быть, что-то внутри так и не смогло позволить ему почувствовать в должной степени благодарность за благосклонность Найтреев, но он действительно надеялся им понравиться. День, когда его официально представили перед всем домом, мог бы даже стать для этого хорошей возможностью. И, может быть, он ещё мог заслужить со стороны этой семьи хотя-бы достаточную терпимость к своему присутствию, чтобы его дальнейшие годы рядом с ними прошли относительно тихо. Но когда он видит, как смотрят на него теперь его новые братья, когда глава дома холодно представляет его остальным... Хватка Винсента, стискивающая его рукав всякий раз, когда они покидали пределы комнаты, становится наконец достаточно понятным и ясным предостережением. Не то чтобы это не вызывало у Гилберта тревожное предчувствие и до этого, но теперь ему становится донельзя очевидно: никто не спешит принимать его как равноправного члена семьи Найтреев. (О, если бы только они знали, как он сам не хочет им быть.)

***

Гил идёт, держа в руках книги, и изредка поглядывает в сторону, на Винсента, направляющегося в библиотеку если не следом, то чуть ли не бок о бок с ним. Первого, признаться, временами это смущает, но он ничего не говорит по этому поводу. С самого первого дня в этом поместье ничего из того, что он делает, не обходится без навязчивой компании его младшего брата. Гил не понимает, почему Винсент настолько не чает в нём души, но желанием выяснять причину этому не горит. Ворошить воспоминания ему совсем не хочется; он не желает знать, что может за ними скрываться. А слова его брата, что и он сам ничего другого не помнит, кроме собственного брата, дают ему достаточное оправдание, чтобы даже не пытаться. - Подожди-ка... Я, кажется, ещё одну книгу забыл. Винсент недоумённо оборачивается, и Гил, неловко улыбаясь, чешет затылок. Они ведь уже почти у библиотеки, а тут такое. - Ты можешь вернуть её в следующий раз, - предлагает мальчишка, кажется, всё ещё озадаченно, но другой на это лишь только качает головой. Для Винсента это, безусловно, мелочи, но Гил к такому не привык. Ему будет гораздо спокойнее, если он отнесёт назад в библиотеку сразу всё, что брал. Должно быть, роль слуги действительно крепко-накрепко приучила его к порядку. - Нет, думаю, я всё-таки верну её на место. - Тогда я могу пойти с тобой... - Не надо! - мгновенно отказывается Гил, - Боже правый, не хватало ещё того, чтоб Винсент сопровождал его уже буквально на каждом шагу, - но секундой позже, смутившись собственной резкостью, спешит объясниться помягче. - Я быстро вернусь, просто подожди здесь. - Гил... - Я быстро, - не глядя, бросает старший и уже бежит обратно, сворачивая за угол в сторону комнат. Он точно помнит, что оставил книгу на столике рядом с дверью, думая, что вспомнит о ней и непременно захватит с собой. Забрать её и вернуться назад - это правда дело пары минут. Не было вообще никакой нужды в том, чтобы его брат увязывался за ним ещё и по таким мелочам. Более того, он уже достаточно хорошо запомнил поместье, так что сориентироваться для него даже в отсутствие Винсента не будет такой... Внезапно дверь перед ним распахивается, и приёмный сын Найтреев едва успевает вовремя перед ней остановиться. Слегка растерявшись, он поднимает голову и... Видит Эрнеста. Что-то в его взгляде заставляет действовать его инстинктивно, и прежде чем он это понимает, Гилберт уже наклоняет спину в идеально отученном жесте. Проходит секунда, другая, и момент сознания наконец бьёт по нему; его щёки тут же вспыхивают, и он сам, резко выпрямившись, стыдливо отводит взгляд. Он заставляет себя наспех поверить, что его сейчас просто застали врасплох. Поверить, что такого больше не повторится, что он ещё научится чувствовать себя нисколько не ниже остальных Найтреев по правам. Другая его часть задаётся вопросом, на что ещё такое посмеет надеяться мальчонка, которому по праву положено знать лишь только своё место среди слуг. - О, Гилберт, - улыбчиво тянет его имя его... приёмный брат, но почему-то плечи им названного не спешат терять напряжения. Ему остаётся только надеяться, что его смятения не было видно. Право, будет очень неловко, если на его лице сейчас всё написано, это ведь никак не пойдёт на пользу его попытке влиться в эту семью и достичь своей цели вернуть... - Ты как раз будешь кстати. Совсем служанок не вижу... Сможешь заварить чай? Забывшись в мыслях, бывший слуга заставляет себя вслушаться в слова Эрнеста поздновато: до него доходит только последняя просьба Найтрея. Проходит секунда, другая, и сначала Гилберт только растерянно моргает. Потом - недоуменно поднимает голову и из всего разве только не просит сына Найтреев повториться. Но это было бы ужасно неловкоя поэтому он себя вовремя одёргивает. Заварить чай? Но он... С другой стороны, разве он должен удивляться? То, что какой-то слуга приравнивался к родным детям именитого дома - лишь очередное подтверждение тому, что кто-то другой на его месте был бы более признателен за такую оказанную ему честь, нежели сам Гилберт. Так что... Да. Наверное, сейчас ему было бы разумно притвориться и своим поведением навести впечатление, словно проявленная к нему милость этого дома для него немыслимо много значила, и просто... согласиться. - Хорошо... как пожелаете. Гилберта всё-таки стыдливая мысль жалит: не было ли всё-таки всё это вообще провальной затеей с самого начала? Насколько это вообще глупо звучит - внедрить в дворянскую семью кого-то, с самого начала годного только в прислуги? Нет. Этим мыслям он ещё отведёт свое место, но никак не сейчас; теперь ему было чем себя занять. Тряхнув головой, Гил заходит следом за Эрнестом. Заварить чай не будет для него проблемой; он ориентируется в зале наугад, но правильно, находя нужные приборы, и через несколько минут уже подаёт чашку с блюдцем, кладёт её на стол и отходит на шаг. Неловко складывает руки перед собой. Он не уверен, ещё ли это одна из его привычек или всё это просто непонимание, куда себя теперь деть. Украдкой он смотрит на Эрнеста. Ему или показалось, или его улыбка была теперь более странной? Найтрей берёт блюдце с чашкой и неспеша поднимает её. Какое-то время он просто смотрит на неё, после подносит к носу, кажется, пробуя аромат, и... Ослабив мизинец достаточно, чтобы чашка соскользнула вниз, выливает всё на ковёр. Гил в страхе замирает. Его мысли, обрывочные и полные смятения, начинают панически сменять друг друга. Он не понимает, совсем не понимает, что сейчас делает Эрнест, но знает, что с этой секунды ничего хорошего его уже точно не ждёт. Не следовало ему идти сюда. Лучше ему было послушаться Винсента. - Ты и вправду думал, что я буду пить чай рукой, приготовленной кого-то вроде тебя? - насмешливо глядя на Гила, интересуется Эрнест, кончиком пальца держа ручку чашки на таком от себя расстоянии, будто теперь не только чай, но и это несчастное фарфоровое изделие вызывает у него неимоверное отвращение. - Посмотри. Теперь из-за тебя испачкан ковёр... Плечи мальчишки напрягаются ещё больше. Что ему теперь делать? Он никак не может вступить в конфликт. От его поведения зависит, останется ли он в этом поместье, а ему было необходимо продержаться здесь любой ценой. И если его выгонят... Его кулаки в бессилии сжимаются. Кто тогда ещё сможет спасти его господина? - Тебе придётся его убрать... - губы отпрыска Найтреев кривятся в жестокой, презрительной усмешке, - ...своим языком. Гил больше не может держать голову прямо и роняет её вниз, стискивая зубы. Отвратительно. Поддаться издёвке он не может, но и что-то сказать - тоже. Предложение было абсолютно абсурдным, но он не знал, что будет, если он это скажет. Он слышит, как Эрнест вздыхает, будто вся эта ситуация теперь его до ужаса уморила. - Не хочешь? Даже убраться не можешь... тогда какой от тебя хотя-бы как от слуги был прок? При этих словах Гил вздрагивает и вскидывает голову, застанный врасплох. Что? - Я думал, что ты хотя-бы свою работу сможешь выполнить... какая досада. Скажи мне, ты и вправду считаешь, что такое отребье как ты ещё и в приёмные сыновья Найтреев может годиться? Он открывает рот, но тут же останавливает себя, понимая, что его первый порыв - вспыльчиво признаться, что он не в большем от этого восторге. - Мне противна одна лишь мысль, что я буду вынужден терпеть то, что теперь вас в разговорах будут мешать с родом Найтреев. Чем же мы заслужили то, что такая мерзость оставит грязное пятно на нашем имени?.. Теперь Эрнест не ухмыляется, понимает Гил по тому, как в его голосе перестаёт слышаться улыбка. Сам же мальчишка, в какой-то момент отвернувшись, всё ещё не может поднять голову, чтобы убедиться. - Рождённые ползать не летают, знаешь ли... Мне противна даже одна мысль о том, что когда ты сдохнешь, тебя ещё и схоронят как дворянина. Теперь его голос становится немного ближе. Приёмный сын Найтреев отстранено понимает, что Эрнест поддался вперёд, буравя его, наверное, полным ненависти взглядом. Но спустя несколько мгновений тот вдруг хмыкает и откидывается назад. - Ладно, есть у меня одна идея. Гил хмурится, но прежде чем он решится оглянуться, Найтрей небрежным движением швыряет на стол вилку. Мальчишка медленно поднимает голову. Что-то тревожно зашевелилось в его груди. - Откуда мне знать, что ты и дальше не будешь всё портить? Низший класс можно научить только жёсткими методами. Физические уроки тут будут самые действенные. Дай мне повод поверить, что ты его усвоишь. Гилберт снова бросает взгляд на брошенную ему вилку. Головокружение тут же охватывает его, и он, чувствуя следом подкатившую тошноту, нервно сглатывает. Его пальцы леденеют. Тело отказывается двигаться, а мысли - работать. Ему же не придётся это делать? Это же ведь просто бред. А что будет, если он решит просто попытаться уйти? Что будет, если... Внезапно его плеча кто-то касается, и Гил, дёрнувшись, затравленно оборачивается. С подступающих к горлу ужасом он уже ожидает увидеть перед собой кого-то ещё из родных наследников Найтреев, но вместо них перед ним стоит... - Винсент? Он зовёт младшего брата совсем тихо, настолько озадаченный его появлением, что даже не верит его присутствию. Как он здесь оказался? Если он не слышал его приближения, то тогда что из того, что здесь происходило, он вообще слышал? Винсент делает шаг вперёд. Ему не следовало здесь быть. - Не надо, - шёпотом пытается позвать его Гил, хватая другого мальчишку за рукав, чем, как и ожидал, добивается от него внимания: светловолосый тут же тянется рукой и - защитно? - хватает его за ладонь, но на моменте, когда его старший брат уже думает, что тот продолжит держаться за него и ослабевает хватку, младший вдруг выпускает его руку. Гил слишком боится сделать шаг вперёд, чтобы продолжить попытки остановить его. Эрнест же теперь с интересом глядит на Винсента. - Если я сделаю это за него, ты его отпустишь? Вопрос задаётся абсолютно бесстрастным, почти пустым тоном. Гил просто смотрит на спокойно стоящего перед ним Винсента. Что он такое говорит? - А у тебя не тонка на это кишка? - наклонив набок голову, смеётся над его предложением Найтрей. Лицо Винсента остаётся же ровным, нечитаемым. Наконец его глаза обращаются на лежащую рядом вилку, и Гил уже думает, что её вид его образумит. То, чего он не ожидал - это того, что спустя мгновение она окажется в его руке. Гил хочет что-то сказать, окликнуть его, но боковым зрением замечает шевеление со стороны Эрнеста. Его лицо, кажется, вдруг напрягается, теряя любой намёк на забаву ситуацией. Бывший слуга дома Безариусов оторопело оборачивается к нему. Почему его настрой так внезапно изменился? - Стой, погоди... - натянутым тоном пытается что-то сказать Эрнест, спешит встать, но прежде этого краем зрения Гил улавливает блеск зубьев и золота. Всё, что он успевает - это лишь только увидеть ужасную, просто кошмарную картину того, как Винсент вонзает зубцы вилки прямо в свою положенную на стол ладонь. - Винсент! Новая волна тошноты оказывается хуже предыдущей. Гил, едва её преодолевая, поддаётся вперёд и в панике хватает младшего брата за плечи. - Что ты наделал?! Он не совсем понимает, кто это сейчас крикнул - он или Эрнест, но ему и неважно. Самая главная проблема перед ним уже далеко не глумящийся раннее Найтрей; теперь его внимание всецело приковано к новой, Винсенту. - Теперь... Гил вздрагивает, когда наконец смотрит на лицо другого мальчишки, и тут же, будто обжёгшись, выпускает его из собственной хватки. Сейчас его младший брат, весь скривившийся, но даже не издавший ни звука, болезненно поджимал губы, но не отпускал из руки прибора, которым только что просто пробил себе другую руку. Секунда - и окровавленная вилка летит на пол. Винсент поднимает проколотую руку, плечом загораживая Гилу обзор - теперь только Эрнесту виден весь кошмар, в который Винсент превратил собственную ладонь. - Ты нас отпустишь? Сам же Эрнест уже давно стоит на ногах, побелев, словно мел, тщетно пытаясь собраться со словами и таращась на братьев почти что безумно. Проступает ли на его лице сейчас ужас или ярость, Гилберт определить точно не может. - Ты... ты идиот... - только-только отходя от шока, мерзко шипит - на Винсента? - Найтрей, после чего вдруг полностью меняется в лице. Теперь его всего перекашивает от чистой злости. - Вы оба... Убирайтесь отсюда! Вон! Больше слов и повторения Гилу и не нужно. Развернув Винсента за плечи, он без оглядки бросается с ним к выходу. Он идёт через коридор быстрым шагом, ничего больше другого не соображая, кроме того, что им обоим необходимо попасть в их общую комнату - отдельную спальню для самого Гила ещё пока, как ему сказали слуги, не освободили. Только лишь позже, наконец осознав на себе пристальный взгляд Винсента, он понимает, что его всего трясёт. Будто из них двоих это не Винсент, а он... - Теперь ты понимаешь, почему я тебя не отпускаю? Гил вздрагивает, напуганный внезапностью вопроса. Он смотрит на Винсента, неестественно спокойного после всего произошедшего. Последний же в ответ лишь неотрывно следит за старшим братом. Этот его жуткий взгляд всегда заставлял другого мальчишку чувствовать себя некомфортно. Он открывает рот, пытаясь что-то сказать, но слова так и не идут. Всё, что ему остаётся - это пристыженно отвернуться. В голосе светловолосого мальчика не было ни малейшего намёка на строгость или недовольство; более того, Гил даже мог поклясться, что он звучал даже мягко. Но что-то в том, как он это сказал, всё равно заставило его чувствовать себя... виноватым. Он был слишком опрометчивым. Было ошибкой воспринимать поведение Винсента как его собственную прихоть, даже если сам Гил находил его внимание к себе назойливым и нежеланным. Ему следовало быть осмотрительнее. (Гилу на мгновение кажется, что старший из них двоих тут совсем не он.) На пути им наконец попадается служанка. Она с ужасом ахает и всплёскивает, к счастью, пустыми руками. У Гилберта, если честно, нет сил вслушиваться в её слова, поэтому он даже не пытается и лишь смотрит ей в спину, когда она убегает. Наконец оба брата заходят в комнату. Гил толкает дверь назад, не столько закрывая её за собой, сколько просто прикрывая. Винсент проходит дальше и останавливается, оборачиваясь в ожидании Гила. Последний так и остаётся стоять у порога. Впервые он заставляет себя взглянуть на собственного брата прямо и серьёзно, не опуская головы. - Зачем ты это сделал?.. Винсент бросает на него любопытный взгляд. Это мгновенно поднимает внутри старшего волну раздражения, но он не может заставить свой голос звучать соответствующе. Произошедшее слишком ошеломило его, забрав у него все силы на более эмоциональную реакцию. К ужасу Гила, его младший брат в ответ лишь улыбается, прижимая палец к губам, будто нашёл в этой ситуации что-то весёлое. - Кажется, Эрнест даже не ожидал, что кто-то из нас это действительно сделает. Ты видел его лицо? Оно просто... - Тогда зачем всё это было? Он устал, ужасно устал, и, пожалуй, Винсент наконец понял это по его тону. Он перестаёт улыбаться, вздыхая, и просто хранит молчание. Лишь спустя время он всё-таки решает объясниться. - Разве ты не понимаешь? Это был более простой способ закончить весь этот цирк. Ты же видел его лицо? - Гил хочет что-то сказать, но Винсент опережает его и продолжает первым, видимо, предчувствуя его возражения. - Он рассчитывал запугать нас, но не более. В планы Эрнеста на самом деле и не входило, чтобы кто-то из нас всерьёз взялся за его идиотскую идею. А знаешь почему? - на этом вопросе улыбка его младшего брата возвращается, и Гилберт, видя её, делает шаг назад. Теперь она более жестокая, жуткая; Гилу она кажется гораздо хуже, чем даже та, что была у Эрнеста. - Через пару дней тебя официально представят перед обществом как второго приёмного сына Найтрей. Придётся явиться всей семье, даже мне, хотя, конечно же, я буду рад этому, раз это касается тебя... Но ты сам знаешь, в таком случае особенно важен и внешний вид. Голос Винсента, смягчившийся на словах о Гиле, вдруг внезапно меняется вместе с его выражением лица во что-то более непонятное. Отталкивающее. - Все эти стервятники будут разглядывать нас, прикрываясь любезностью, и искать возможность зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы пустить сплетни об столь именитом доме. Представь, насколько им интересно взглянуть на нас и посмотреть, выглядим ли мы на фоне родных детей Найтреев столь же ухоженно и достойно. И если для них найдётся хоть малейшая возможность предположить, что усыновлённых отпрысков хоть в чём-то обделяют... Теперь, - наконец подводит к главной мысли Винсент, - как ты думаешь, что подумает публика, если увидит руку одного из них в таком состоянии? Гилберт потихоньку начинает понимать, к чему клонит Винсент. Но даже так это ему ничем не нравится. - Именно. Отцу теперь придётся знатно повозиться с этой проблемой, и всё благодаря его неразумному сынку Эрнесту... Только подумай. Когда случившееся дойдёт до его ушей, виноватым окажется лишь только он. Это и он сам понял. Эрнест ведь так задёргался, потому что его подстрекательства вышли из-под контроля. Он хотел просто запугать тебя, не более... и не ожидал ни моего появления, ни того, что его слова окажутся восприняты насколько серьёзно. Улыбка мальчика перед ним становится более садистской. Мстительной. - Представляешь, как ему влетит? Как ему не понравится, когда... Дверь резко распахивается, и в комнату влетает перепуганная служанка. Гил отходит, давая ей путь, и бросает взгляд на Винсента. Он не верит тому, что видит. Лицо младшего вдруг становится бесстрастным, теряя всякую эмоцию, и он с абсолютно пустым выражением позволяет себя увести и посадить на стул. И это же он, Винсент, мгновениями ранее и упивался своей маленькой победой, возможностью досадить Эрнесту настолько безумным способом. С запозданием темноволосый мальчишка понимает, что за это время он столько говорил о ране брата, но с ней даже ничего и не подумал сделать. (Он боялся её вида.) Гил чувствует вину, что не может даже взглянуть на руку Винсента и просто ждёт, когда служанка разложит всё у стола и нервно перебинтует ему руку. Он просто не может - вид крови заставляет его цепенеть, пытаясь въесться в его память, и о чём-то напоминает... - Всё в порядке. Он оборачивается. Винсент сидит, даже не пикнув, пока его руку обматывают, улыбается и, кажется, пытается успокоить этим брата. Неужели лицо Гила было настолько мрачным, что Винсент догадался, куда ушли его мысли? Он снова уходит в себя, когда служанка заканчивает свою работу, поднимается и уходит. Гилберт думал, что искромсанные и вспоротые ножницами игрушки, валяющиеся по всей комнате - это действительно самая тревожная вещь, присущая Винсенту, но сейчас понимает, насколько он недооценил его способность доводить его до ужаса и дрожи. Он хочет отпрянуть, когда чувствует, как Винсент притягивает его к себе (будто это он сейчас сидит с пробитой вилкой рукой и нуждается в утешении), но насилу сдерживается. Спустя несколько секунд промедления он нехотя кладёт свои руки на спину Винсента. Это не столько объятье, сколько его жалкая имитация, и Гилберт, как и в день их встречи, по прежнему боится того, что это поймет и Винсент. Но не происходит ничего очевидного, что могло бы подтвердить его опасения.