Поцелуй перешлет 45 калибр

Зной в Аризоне был не из тех, что сушит губы. Он был тяжёлым, липким, как смола, и выжимал из человека все соки, оставляя лишь солёную корку отчаяния на коже. Дин Винчестер знал это как никто другой. Он носил этот зной в себе последние два года, с тех пор как перестал видеть в глазах брата что-то родное. Fallen Paradise, небольшой городок, не был его целью. Лишь то, что в нем притаилось. Целью был Сэм. Вернее, то, что заставляло его тело двигаться, улыбалось его губами и смотрело на мир его, но чужими, алыми от вспышек адского пламени, глазами. Люцифер. Дин дал обещание. Себе, памяти отца, всему этому богомерзкому миру. Обещал остановить это. Если нельзя спасти – значит, нужно уничтожить. Перепробовал все: псалмы, ловушки, заклинания из книг, от которых кипела кровь и слезились глаза, ритуалы. Ничего не работало. Оставался только кольт. Легендарный револьвер, созданный, чтобы убивать то, что нельзя убить. Последняя ставка отчаянного человека. Кроме того, в городке том был Кастиэль. Изначально он пришел на помощь Дину по велению долга – перед человечеством, перед вселенной, которую он помог спасти и которую теперь Люцифер пытался сжечь дотла. Его благодать служила мощным оружием: он мог чувствовать присутствие дьявола за сотни миль, мог сдерживать его силой, мог пытаться выжечь его из Сэма, как раньше выжигал демоническую чуму из душ. Но Люцифер оказался не ею. Он был раковой опухолью, сросшейся с самой душой. Каждая попытка стоила Кастиэлю неимоверно дорого. Благодать не восполнялась молитвой или служением – Небеса молчали, захлопнув врата для предателя. Единственным способом подпитать силу заключалось в возвращении к истокам – к безмолвному, слепому созерцанию бесконечного света Божьего присутствия, к растворению в хоре серафимов, к утрате обретенных чувств. Это оказалось бы личном Адом для серафима: смерть личности, которую он с таким трудом обрел, восстав против Небес. Каждый раз, погружаясь в океан слепящего послушания, он чувствовал, как все стираются грани – его сомнений, его привязанности, его выбора. Возвращался оттуда все более и более разбитым, теряя по кусочку то, что делало его Кастиэлем. Сначала перестали звенеть в голове его голоса братьев и сестер. После пропала способность слышать шёпот молитв. Однажды утром, после особенно мучительной попытки восполнить благодать, ангел не просто упал – рухнул, и со спины, сломанными перьями сорвались в небытие крылья, невидимые для человеческого глаза. Боль не была физической. Это было ощущение ампутации, потери части самого пространства вокруг. Мир стал плоским, тяжелым и невыносимо тихим. Он скитался с Дином уже не как могущественный союзник. Как тень, как живое напоминание о провале. Пальцы больше не излучали сияние, заживляющее раны друга после стычек с демонами-лакеями Люцифера. Взгляд боле не видел сквозь стены. Он уставал, хотел есть, мёрз по ночам. Кастиэль, ангел Божий, стал уязвимым. Перелом для него наступил в захолустном городке, похожем на Fallen Paradise, как и любой другой в этом Богом забытом месте. Люцифер прошел там, оставив за собой лишь дикий, животный страх, обращающий людей в озверевшую толпу. Они устроили самосуд, забив камнями невиновного, обвиняя в одержимости. Дин, ведомый лишь одной целью, прошел мимо. А Кастиэль остановился и смотрел. Смотрел на искаженные страхом лица, на кровь на камнях, на бездонную тьму человеческого сердца, порожденную жгучей ненавистью падшего ангела. И он осознал: невозможно бороться со злом, лишь паря над миром. Жажда изменить что-то вынуждает встать в самую гущу хаоса. Навести порядок. Человеческий, хрупкий, написанный чернилами на бумаге закон. Когда в этом городке бандиты застрелили пьяного шерифа прямо в баре, никто не рвался занять его место. Оно было проклятым. Кастиэль пришел в мэрию. Он не сказал многословных речей, лишь посмотрел на собравшихся своим пронзительным, усталым взглядом и заявил: – Я буду поддерживать порядок. Я не буду брать взяток. И я не убегу. В голосе была такая ледяная, безнадежная решимость, что людям стало не по себе. Так у падшего ангела появилась звезда. Кастиэль выучил законы, как когда-то учил пророчества. Методы его были странными: ангел мог неподвижно простоять часами, наблюдая за подозреваемым, пока тот не начинал исповедоваться под давлением молчаливого, всевидящего, как казалось, взгляда. Никогда не стрелял первым, но его выстрел всегда был точен. Ангел спасал кошек с деревьев и разнимал пьяные драки, а люди, сначала смеявшиеся над чудаковатым шерифом, постепенно стали смотреть на него с почтением, смешанным со страхом. В нем было что-то от библейского судьи – утратившего связь с Богом, но все еще возвышающего справедливость. Так он стал Шерифом Кастиэлем. Последней тонкой чертой между ковбоем-мстителем, несущим смерть, и дьяволом, несущим хаос. Дин увидел его у коновязи, когда въезжал. Бывший ангел, а ныне – шериф, стоял, прислонившись к столбу, и смотрел куда-то за горизонт, словно всё ещё пытаясь разглядеть там очертания потерянного Рая. Его некогда безупречный костюм покрылся пылью, шляпа потёрлась, и только взгляд оставался прежним – пронзительным, слишком знающим для этого мира. – Дин, – голос Кастиэля был низким, радости от встречи совершенно не было. – Он здесь. В салуне Last Way. – Знаю, – буркнул Дин, слезая с коня. – Шериф. А что, удобно, – бросил он, замечая звезду на груди бывшего товарища, отражающую вечерний свет. – Я не шериф для него. И не ангел. Я здесь, чтобы следить за порядком. – Порядок? – Дин горько усмехнулся. – В этом городе дьявол в теле моего брата пьет виски, а ты говоришь о порядке. – Я говорю о всеобщем порядке, Дин, – Кастиэль шагнул ближе. – Тот путь, который ты избрал ведет тебя лишь в могилу. Демоны не покинут этот мир оттого, что ты вновь попадешь в Ад. – Моя цель – изгнать Люцифера, – отрезал Дин. – Не мешай. Он толкнул дверь салуна. Прохлада, запах дешёвого виски, табака и пыли встретили его. И тишина. Полная, гробовая тишина. Люди – настоящие, живые люди – сидели за столиками, замершие, словно под гипнозом. А у стойки, спиной к двери, сидел он. Широкие плечи, знакомый затылок. Сэм. Дин почувствовал, как ладонь сама тянется к рукояти кольта на бедре. Сердце заколотилось, сжимаясь в ледяной ком. Сейчас. Просто вытащи и выстрели. В затылок. Пока не обернулся. Но оно обернулось. Медленно, с той нечеловеческой грацией, что всегда резала Дина по живому. И глаза… Сначала они были карими. Глаза брата. На мгновение – только на ничтожное мгновение – Дин увидел там мальчишку, которого учил стрелять, того парня, что читал книжки при свете керосиновой лампы. Рука дрогнула. – Ди-ин, – растянул Люцифер, и голос был голосом Сэма, но интонации – чужими, сиплыми, стальными. – Заждался? Присаживайся, выпьешь. За старые времена. – Никаких старых времен, – прохрипел Дин. Голос едва слушался. – Ты и я. Завтра. На выезде из города. В полдень. Люцифер поднял бровь, потом медленно улыбнулся. Это была улыбка хищника, который знает, что добыча уже в капкане. – Дуэль? Как романтично. По всем правилам? Секунданты? – Шериф будет моим секундантом, – кивнул Дин на Кастиэля, что молча стоял в дверях, положив руки по швам. – Отлично! – Люцифер хлопнул ладонью по стойке. – А моим, пожалуй… буду я сам. Согласен, шериф? Кастиэль лишь кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Полдень. Солнце стояло в зените, беспощадное и ослепительное. Песок слепил глаза, горячий ветер гнал по пустыне перекати-поле. Орел парил высоко в синеве, издавая одинокий пронзительный крик. Они стояли втроем посреди пустыря. Дин, сжавший челюсти до боли. Люцифер в теле Сэма, с легкой, почти веселой ухмылкой. И Кастиэль – строгий, неподвижный, последний судья в их личной войне. – Оружие, – сказал Кас, его голос резал тишину. Люцифер с игривой небрежностью бросил свой револьвер на песок, не заботясь о том, что может повредить его. Дин, не сводя с него глаз, положил рядом кольт. Кастиэль осмотрел оба. Пистолет Люцифера был обычным миротворцем. Кольт Дина – старинным, с замысловатой гравировкой, пули в барабане отливали серебристым светом. – Они не одинаковы, – констатировал ангел. – Знаю, – отозвался Люцифер, не переставая улыбаться. – Пусть бедный братишка воспользуется своим волшебным стволом. Должна же быть у человека хоть какая-то надежда. Дин почувствовал, как леденеет сердце. Ошибка. Это была ошибка. Правда сворачивать назад уже нельзя. Перед тем как разойтись, Кастиэль подошел к Дину. Он взял его за руки, чуть выше локтей. В прикосновении не было ни ангельской силы, ни напутственного жеста – лишь человеческая твердость и отчаянная, глухая тревога. – Дин, – прошептал он так тихо, что слова едва долетели. – Пойдем. Сейчас. Уйдем просто. Другие пути есть. Он надеялся чертой этой удержать Дина. В последний раз. Но он знал, глядя в его озлобленные, полные горя глаза, – надежды нет. И когда стоял на том пустыре в полдень, проверяя оружие для дуэли, уже не был шерифом, и даже не был просто человеком. Он был стражем последнего правила в игре, где все правила были уже давно нарушены. Дин посмотрел ему в глаза. В синих глубинах он увидел все ту же преданность, тот же немой вопрос, что звучал годами: "Почему?" – Не забывай, Кас, – хрипло сказал Дин. – Обещание помнить нас. И… спасибо. За все. Он вырвался из хватки, разорвав последнюю связь с миром. Люцифер наблюдал за развернувшейся сценой с нескрываемым удовольствием. – Ну что, desperado? Готов встретить свой конец? Они встали спиной друг к другу. Песок хрустел под сапогами. – Раз! – голос Кастиэля был ровным, как линия горизонта. Дуэлянты стали шагать. Два! Дин чувствовал каждый удар сердца. Видел в памяти лицо маленького Сэма. Три! Прости, малыш. Четыре! Лицо Кастиэля. Почему? Пять! Обещание отцу всегда охранять брата. Шесть! Слишком тяжелая ноша на плечах. Семь! Надежды, которые обратились в пепел. Восемь! Любовь, что стала пыткой. Девять! Конец всему. Десять! Поворачивайтесь! Дин повернулся на каблуке, молниеносно, как делал это тысячи раз. Его рука с кольтом вытянулась в идеальную линию. И он увидел глаза. Глаза Сэма. В них не было лукавства, не было ненависти. В них зияла пустота. И в этот миг, в последний миг, Дин понял. Понял все. Он целился в голову, но Люцифер, повернувшись, даже не поднял оружие на него. Вместо этого ствол его револьвера, ведомый незримой силой, мгновенно нашел другую цель – сердце шерифа. Два выстрела слились в один раскатистый удар. Пуля кольта, созданная убивать все, что убить невозможно, вошла точно между глаз Сэма. На миг в ране вспыхнул яркий свет, и тело дернулось. А пуля Люцифера, простая свинцовая пуля, выпущенная из обычного револьвера, с легким хлопком пробила грудь Кастиэля. Он не вскрикнул. Он просто отшатнулся, посмотрел в небо, туда, где кружил орел, и рухнул на спину, как подкошенное дерево. Алое пятно стало быстро расползаться по его рубашке, впитываясь в песок. – Кас! – рев Дина был полон такого ужаса и боли, что, казалось, мог разбудить мертвых. Он бросился к упавшему, забыв обо всем на свете. Склонился над ним, тщетно пытаясь заткнуть ладонью рану, что почти унесла жить небесного создания. Кастиэль смотрел на него, губы шевелились, но звука не было. Только в глазах – не упрек. Никогда не упрек. Лишь бесконечная, невысказанная печаль. И после – ничего. Свет в синих озерах угас. Наступила тишина, нарушаемая только воем ветра. – Сентиментально, – раздался знакомый голос. Дин медленно обернулся. Сэм стоял, пошатываясь. Из дыры во лбу не текла кровь – лишь тонкая струйка черного дыма. Кольт не сработал. Он лишь вышиб Люцифера на минутку, задев оболочку. Алый огонь в глазах вспыхнул с новой силой, яростной и торжествующей. – Я же говорил, – процедил Люцифер голосом Сэма. – Нельзя убить дьявола. Можно только… освободить его от помех. И он выстрелил. Дин даже не успел дрогнуть. Вторая пуля – такая же простая, стальная – вошла ему в лоб. Он упал рядом с Кастиэлем, его рука, все еще сжатая вокруг кольта, на мгновение дернулась и замерла. Орел закричал снова. Люцифер в теле Сэма стоял над двумя телами. Он дышал глубоко, втягивая воздух, пахнущий порохом и смертью. И вдруг лицо его исказилось. Правая рука, все еще сжимавшая револьвер, затряслась. Медленно, с титаническим усилием, она стала подниматься. Дрожащий ствол направился к собственному виску. Глаза метались. Адский огонь боролся с темно-карией, человеческой болью. На мгновение в них мелькнуло осознание, чистый, невыносимый ужас Сэма. Он видел. Видел все. И сейчас, когда Люцифер был пьян победой и на миг ослабил хватку, душа, заточенная в самой глубине, рванулась наружу, чтобы сделать последнее, что могла. Но силы были слишком неравны. Мускулы на руке напряглись, суставы побелели. И пальцы, против своей воли, начали разжиматься. – Тише, тише, Сэмюэль, – прошипел Люцифер уже своим, настоящим, многоголосым шепотом. – Не надо портить момент. Смотри. Ты свободен. Свободен от него. От его долгов, его обещаний, его бессмысленной борьбы. Свободен от ангела, который забыл, кто он. Ты теперь только мой. Навсегда. Револьвер тихо упал в песок. Рука безвольно опустилась. Алый свет в глазах успокоился, застыл, стал единственным хозяином. На лице Сэма Винчестера не осталось ничего, кроме холодной, бездушной усмешки. Он повернулся и медленно зашагал прочь от двух темных пятен на песке, в сторону безликого горизонта. Ветер скоро заметет следы, а солнце высушит кровь. Останутся лишь легенды о трех странных мужчинах, чья история закончилась здесь, в пыли, под крик одинокого орла.