Сжигая мосты

      — Вы точно уверены?       — Да, — твёрдость её голоса оглушает. — Сожгите каждый миллиметр.       Мустанг тяжко выдыхает. Ему нужно надеть перчатки, сделать всё как можно быстрее, ведь если затянет – страдания Ризы, физические и душевные, растянутся, как поток вязкой материи. Но, вопреки здравому смыслу, он тянется к её нежной коже не скрытыми за тканью перчаток пальцами. Очерчивает каждую линию, букву и окружность злосчастной татуировки лишь для того, чтобы запомнить бархат женской спины, не изуродованной грубыми шрамами от ожогов. Неважно, имеет ли он право на такую прихоть. Неважно, сможет ли ещё коснуться её так открыто и безнаказанно. Пока такая возможность есть, он воспользуется ею в полной мере.       Её обнажённый вид резко контрастирует с его – облачённым в полное служебное обмундирование. Зайди сюда любой зевака, заподозрил бы в романе. Подполковник и младший лейтенант, о которых слушки и так давно гуляют, словно сквозняк по коридорам, сидят на одной кровати и невесть какие прелюдии устраивают. Проблем после такого не оберёшься.       Но Рой поддаётся эгоизму.       Медлит, вскользь вырывает с её поясницы слова на латыни, которые и без лишнего повторения отлетают от зубов. Вглядывается в изящную спину, будто желая отпечатать её на сетчатке глаза. Поднимаясь выше, видит от позвонка дорожку коротких блондинистых волос, ведущих к манящему затылку. Губы начинает покалывать в нетерпении, и Мустанг понимает, что впервые за это время видит в её теле не рукопись учителя, а самое настоящее искусство, какое может изобразить лишь сама природа. Ни одна алхимия, а уж тем более человек, не способны сами собой создать нечто столь чарующее и трепетное.       Трепет, нежность, очарование и красота – это те слова, которыми принято одаривать женщин в Централе. Чёткость, сила, решительность и непоколебимость – характеристики, выданные Ризе Хоукай вышестоящими чинами. Никогда Риза не была для них женщиной. Солдат, хладнокровная машина для убийств, средство достижения поставленных задач. Кажется, что даже сама младший лейтенант Хоукай приняла это за должное, отрёкшись от базовых биологических штампов, но как бы не так. Рой всегда замечает её особое внимание к даже такой, казалось бы, неженственной причёске; видит её ласковую натуру, скрытую за непроницаемой маской, стоит только в её поле зрения попасть нуждающемуся товарищу или незнакомому ребёнку. Пускай ласка её и своеобразная, обтёсанная годами, проведёнными на службе, но она есть, и она – то немногое, что теплится в израненной душе её хозяйки.       У военных нет пола, но сейчас, сидя к нему спиной, Риза прячет аккуратную грудь за скрещёнными руками. У военных отсутствует страх, но сейчас Мустанг видит, как её плечи мелко дрожат, не то от холода, не то от предстоящей боли. Ожидание страшит сильнее, чем действия. Заставляет желудок скручиваться и подавать рвотные позывы, холодит кончики пальцев и кидает лицо в жар.       Сокрушённый, Рой достаёт из карманов белоснежные перчатки. Круги преобразования на их тыльных сторонах, выведенные алым, опасно врезаются в глаза. Натягивая узкую ткань на широкие ладони, он чувствует не мягкость хлопка, а тонкую грубую корочку крови. Чувствует, как её острые изломы царапают кожу, словно ногти отчаявшихся людей, хватающихся за мнимое спасение. Эта боль, пускай и надуманная, приносит ему лёгкое облегчение. Но её недостаточно для искупления.       — Не медлите, — в дребезжащей тишине её голос звучит громко и неестественно, надламываясь в конце.       Дыхание Мустанга сбивается.       "salve spiritus ignis: in flamma cerei te video..." – читает алхимик, едва шевеля губами. Эта часть, находящаяся между хвостами двух змей, не несёт в себе ни силы, ни подсказок. Лишь приветствие, нарочито умоляющее, но не обделённое человеческой наглостью. Рой милосердно оставляет этот участок нетронутым, мысленно ликуя тому, что получается отсрочить момент истинной пытки.       Текст давно ему знаком. Даже закрытыми глазами подполковник может с точностью сказать, где что находится, повторить текст без единой запинки. Но ему страшно. Ему противно. Он не хочет использовать огонь против товарищей. Не хочет быть как Багровый алхимик, представший перед судом за убийство солдат Аместриса. Не хочет вновь чувствовать обжигающее тепло собственного пламени. Никогда и ни за что больше. Будь его воля, будь на то способна алхимия, он бы откатил время вспять и не принял знания, приведшие к становлению Огненным алхимиком. Ни за что и никогда.       Рой ведёт слегка дрожащими пальцами ниже, от седьмого шейного позвонка к левой лопатке, заведомо зная, что его ожидает. Формулы. Для обычного обывателя – лишь непонятный набор химических элементов. Для алхимиков – реакции столь разрушительные, что каждый, завидев их, ахнул в ужасе. Но безумцы вроде Бертольда с радостью бы захотели познать больше. Мустанг хочет стыдливо спрятать глаза, узнав в собственном заключении себя же.       — Приготовьтесь, — узкая спина под его пальцами напрягается.       В ответ следует лишь короткий кивок.       Прижав средний палец к большому, готовый произвести первый необратимый щелчок, Рой осекается. Жмурит глаза и как в бреду шепчет по памяти рукописи со спины Хоукай, как мантру богу. Но в бога он не верит. Он видел то, от чего бог отвернулся. Он слышал множество молитв, но ни одна высшая сила так никого и не спасла.       Перед глазами встаёт незажившая, как кровоточащая рана, картина: вот он, ещё майор, его рука вытянута в том же жесте, а перед ним... дрожащее тело парня. Молодого. Вероятно, почти его ровесник или около того. Его одежда изорвана, в дырах виднеются глубокие царапины. Плечи округлились, спина встала колесом. Он рыдает. Молится. Мустанг замирает, смотрит слишком растеряно, рука неуверенно опадает...       Щёлк. Короткий взрыв. Всплеск жара и ослепительного света. Крик ужаса, переходящий в звериную агонию. Звон в ушах и запах горелой плоти в носу. Охваченный пламенем человек, по горькой случайности все ещё находящийся на периферии сознания, тянется к Мустангу. Огонь с его догорающей руки переходит на некогда белоснежный плащ майора. Тот успевает его потушить, не даёт огню распространиться, и делает роковую ошибку. Смотрит в лицо жертвы. Видит, как кожа пузырится и отслаивается, а глазницы пустеют...       Щёлк. Искра. Небольшой поток пламени обжигает нежную женскую кожу. Вскрик моментально тонет в зажавших рот ладонях. Рой в отчаянии дует на обожжённую кожу, которая вскоре будет покрыта волдырями. Не подумал взять с собой лёд, не подумал!       — Риза? Как ты? — плюёт на все формальности Рой, поглаживая кожу вокруг ожога.       — В п-порядке, — с прерываниями отвечает лейтенант, хватаясь обеими руками за простыню некогда идеально застеленной кровати.       — Может, стоит взять перерыв–...       — Нет.       Отказ звучит резко, будто хлёсткая пощёчина. Мустанг кивает, по большому счёту, самому себе, и вновь фокусирует взгляд на тексте. Задумывается, вероятно, впервые за все их подобные встречи: насколько это этично и правильно – оставлять такие знания на спине собственной дочери? Дать ей задание отыскать того, кто примет их и до конца своих дней будет ходить с тяжким прахом невинных душ у себя на плечах? Заставить своего родного ребёнка нести бремя ответственности за двоих... Рой горестно цыкает, сжимает челюсти. Хочется врезать самому себе, да силы не жалеть, но он оставит это на потом. Потом, когда Риза наконец выдохнет, ляжет на прохладную постель оголённой грудью и провалится в сон. Возможно беспокойный от роющихся в голове воспоминаний и припекающей боли на спине. Но себя в покое подполковник не оставит.       — Я сожгу часть здесь, — он утыкается пальцем под левой лопаткой. — остальное не имеет особой ценности, можно оставить.       — Приступайте, — вновь восстановившееся внешнее спокойствие Хоукай контрастирует с тем, как отчаянно она сгребает в свои руки одеяло, крепче поджимает ноги.       Приступает. Вновь всполох, яркий свет, жар и сожжённая кожа. Вместо вскрика – протяжное мычание. Шумное дыхание. Риза пытается хватать воздух ртом, но ей мало. Рой подрывается с места и распахивает окно, впуская в душную комнату ночную прохладу, и судорожно вдыхает полной грудью. Оказывается, эти две минуты он не дышал вовсе.       На улице такое смертельное умиротворение, что произошедшее буквально только что, от его собственных рук, кажется чем-то нереальным. Но и проверять, что взаправду, а что нет, ему не хочется. Мустанг упирается в подоконник двумя руками, голова сама собой опадает низко-низко. Чёрные волосы лезут в глаза, но его это и не беспокоит. Он закрывает веки. Слышит за спиной, как измождённое женское тело опадает на кровать, заставляя деревянный каркас слегка скрипнуть. Чувствует, как запах горелой кожи наконец вновь настигает его нос. Всё это – горькая реальность лишь для них двоих. Для целого мира – тайна, без знания которой люди спокойно спят.       — Прости, — хрипит подполковник, скрючивая пальцы на шероховатой поверхности.       — Вам не за что извиняться.       — Я сунул нос в огненную алхимию даже после многократных отказов Бертольда, — раз. — Я испепелял гражданских, — два. — Я причинил тебе боль, — три. — И из-за меня ты чувствуешь ещё большую тяжесть ответственности, не так ли? — четыре. Четвёртый гвоздь в крышку его персонального гроба, сколоченного не из дубовых досок, а из страданий, вины и ненависти к самому себе.       В ответ молчание. Даже не оборачиваясь, Рой знает: сейчас Риза потупила взгляд в пол, покусывая губы. Всегда так делает, когда вопрос неудобный, а ответ и того подавно не принесёт облегчения. Но он ничего и не ждёт. Всё и так ясно. Он всё для себя решил.       Резко развернувшись на пятках, Мустанг в два широких шага оказывается вновь у кровати, с измученной на ней девушкой. Падает на колени, ловит внимание тусклых карих глаз и говорит чётко, ровно, так, как подобает примерному начальнику:       — Никогда больше я не причиню тебе боли, Риза. Ни душевной, ни физической. Я обещаю.       Она смотрит на него, едва ли не остекленевшими глазами. Но чувствуя, что от неё ждут хоть какого-то знака, кладёт узкую ладонь на широкое плечо подполковника. На то, чтобы хотя бы слегка сжать его, сил уже явно не хватает.       — Я буду следовать за вами до конца, чтобы контролировать ваше пламя. Обещаю.       Младший лейтенант медленно закрывает глаза, проваливаясь в долгожданный сон. А Мустанг сидит. Сидит одну, две, пять минут. Следит за дыханием Хоукай, за её дрожащими ресницами и губами. Видит на её щеках засохшие дорожки солёных слёз и вновь обещает, что никогда больше он не доведёт её до этого. Его огонь станет для неё навеки тёплым покладистым зверем, способным лишь на ласку. Гореть ему в аду, случись оно иначе. Гореть так же, как невинным людям Ишвара.