Долг, заплаченный тьмой

Пустыня в тот день дышала ровным, знойным спокойствием. Воздух колыхался над раскалённым песком, а тень от их палатки была острым и ненадёжным убежищем. Беллатрикс, отвернувшись от Гермионы, погрузилась в своё новое, тихое безумие. Она не рыскала, не металась — она методично, на коленях, просеивала песок у подножия дюны. Её чёрные, спутанные волосы были стянуты в жирный пучок, платье, давно потерявшее цвет и форму, было закатано выше локтей. В глазах, привыкших к вспышкам ярости и боли, горел новый огонь — одержимость коллекционера. Она уже выложила перед собой на куске ткани несколько десятков каменных скарабеев, найденных за недели, и теперь искала недостающего, того самого, который, как она шептала себе под нос, «несёт на спине символ Вечности, а не просто Солнца». А в это самое время в Лондоне, в выстуженном кондиционером кабинете нового министра магии Кингсли Шеклболта, решалась их участь. Нарцисса Малфой сидела напротив него, прямая и незыблемая, как клинок. Её руки в чёрных перчатках лежали на коленях, и только тонкое серебряное кольцо на правой руке слегка поблёскивало при свете магических светильников. Она говорила тихо, отчётливо, выверяя каждое слово, как отравленную стрелу. Она не просила. Она представляла доказательства и факты: семейная реликвия, заряженная древней магией крови, позволяющая отслеживать владельца. Она говорила о долге, о искуплении, о необходимости навсегда порвать с тёмным прошлым. Люциус, стоявший за её стулом, был немым подтверждением её слов — живым памятником падению и вынужденному смирению. Кингсли, с лицом, полным усталой мудрости и недоверия, слушал. Он видел расчёт за её ледяными глазами, но и видел возможность. И когда Нарцисса с холодным, чётким движением сняла кольцо и положила его на полированный дуб стола, это был не жест капитуляции. Это была стратегическая жертва ферзя. В Министерстве, получившем точный маячок, началась немедленная, отлаженная работа. Карты раскатывались на столах, авроры сверяли часы, специалисты по противодействию несанкционированной телепортации строили расчёты. Но бюрократическая машина, даже военизированная, скрипит и требует времени. Времени, которого у Гермионы почти не осталось. На следующее утро, под видом обычной туристки с потрёпанным рюкзаком, она спустилась в Каир. Её цель была проста — запасы пищи, воды и, самое главное, свежие газеты. Магические информационные потоки были её единственным окном в мир, который их искал. В пыльной лавчонке у входа на базар она купила пару лепёшек, мешок фиников и свёрток местной газеты «Al-Ahram». Она уже разворачивала его, чтобы проверить цены на рис, когда глаза её наткнулись на короткую заметку в углу второй страницы, в разделе «Происшествия в Гизе». Буквы сперва поплыли перед глазами, а потом вцепились в сознание с ледяной хваткой. «Вчера вечером, около одиннадцати часов, служба безопасности археологической зоны плато Гиза задержала группу из четырёх европейцев. Нарцисса Малфой лично подтвердила координаты своей сестры. Группа, имевшая при себе штативы и измерительное оборудование, проводила несанкционированную съёмку у северной грани пирамиды Хеопса в нерабочее время. При личном досмотре у одного из мужчин, представившегося геодезистом, был обнаружен и изъят предмет, внешне напоминающий изящно выточенную деревянную палочку, не соответствующую характеру заявленных работ. После составления протокола и краткого разбирательства все задержанные были переданы сотрудникам своего дипломатического представительства для дальнейших разбирательств». Гермиона замерла. Шум базара — крики торговцев, рёв мотоциклов, запах пряностей — отхлынул, превратившись в глухой, пульсирующий гул в ушах. Деревянная палочка. Не жезл, нет. Волшебная палочка. В руках у «геодезиста». Они уже здесь. Они не просто ищут по миру — они сузили круг до страны, до города, до этого проклятого плато! Это был не след, не догадка. Это была первая, аккуратная пробная вылазка. Разведка. Следующим шагом будет не несколько туристов, а целый отряд авроров, который появится прямо из воздуха вокруг их палатки. Сердце забилось с такой силой, что её затошнило. Она судорожно смяла газету, сунула её вместе с едой в рюкзак и почти побежала обратно, к окраине города, к безлюдным дюнам, где их ждал хрупкий, обречённый дом. Она ворвалась в палатку, задыхаясь не от бега, а от паники, которая сдавила горло. Беллатрикс сидела на корточках посреди своего «музея», бережно протирая влажной тряпицей очередного каменного жука. — Твоя сестра, — выдохнула Гермиона, и голос её звучал хрило и сломанно. Она швырнула смятую газету так, что она упала прямо на аккуратный ряд скарабеев, испачкав песчаной пылью древний камень. — Нарцисса. Это её работа. Она нас выдала. Как она могла узнать? Где? Мы были осторожны! Беллатрикс оторвалась от своего занятия медленно, как бы выныривая из глубин какой-то иной реальности. Сначала в её глазах вспыхнуло простое раздражение — за испорченную коллекцию, за нарушение тишины. Но потом, по мере того как слова Гермионы доходили до сознания, раздражение сменилось ледяной, медленной ясностью. «Сестра». Это слово, как ключ, отпирало заржавевший замок памяти. Перед её внутренним взором проплыли образы: огромный, мрачный особняк на площади Гриммо, смех в детской, злые шёпоты в длинных коридорах… И мать. Всегда мать. — Мать… — прошептала она, и имя, которое она не произносила десятилетиями, сорвалось с губ, обжигая их горечью. — Друэлла. Дрянная, тщеславная Друэлла Блэк. Это она всучила нам эти дурацкие безделушки. В день, когда Сириус сбежал. Сказала… — голос Беллатрикс сорвался на странную, детскую интонацию, — сказала: «Пусть это напоминает вам, что вы — сёстры. Кровь сильнее любой ссоры». Глупый, сентиментальный девичий бред. И тогда её взгляд, тяжёлый и пронзительный, медленно опустился на её собственную руку. На левую руку. На мизинец. Там, под слоем въевшегося за недели песка и давно забытой грязи, тускло поблёскивало тонкое серебро. Она не смотрела на это кольцо годами. Оно было частью тела, как ноготь, как сустав — невидимое, неощутимое. Теперь же оно внезапно предстало перед ней в своём истинном свете. Это был не символ связи. Это было клеймо. Печать собственности семьи. А теперь — и метка для охотников. Ярлык. Собачий ошейник, туго застёгнутый, с адресом, выгравированным на внутренней стороне. Всё, что оставалось от её былой ярости, всё отчаяние, вся безумная энергия, которая не нашла выхода в войне, обрушилась на этот маленький, холодный кусочек металла. Не рычание, а нечто вроде заглушённого, хриплого вопля, полного ненависти и предательства, вырвалось из её сжатого горла. — С помощью ЭТОГО! — прошипела она. Звук был настолько насыщен ядом, что воздух в палатке, казалось, задрожал. Она вцепилась в кольцо — не двумя пальцами, а всей кистью, будто хватая горло врага. И дёрнула. Не снимая, а именно дёрнула — с такой слепой, животной силой, на какую только было способно её измождённое, но всё ещё могучее тело. Тонкое серебро впилось в плоть, прорезало кожу. Раздался короткий, влажный звук, и на мизинце осталась рваная, глубокая борозда, из которой тут же хлынула алая кровь, заливая палец и капая на песок. Боль пронзила руку, острая и очищающая. Это была не просто рана. Это было отсечение. Отсечение последней нити, связывающей её с тем миром, с той семьёй, с той жизнью. Словно ошпаренная, она разжала пальцы. Кольцо, окрашенное её же кровью, звякнуло, отскочило от её колена и, сверкнув на мгновение в полосе света, упало на песок, покатилось и закатилось под складной походный столик, мгновенно скрывшись в его тени. На пальце осталось только жгучее, пульсирующее ощущение свободы, жестоко вырванной, и свежая, пылающая метка. Она вскочила на ноги одним резким движением. Вся её поза, все черты лица преобразились. Исчезла рассеянная коллекционерша, исчезла женщина, просыпавшаяся в чьих-то объятиях. Перед Гермионой снова стояла Беллатрикс Лестрейндж — опасная, стремительная, с глазами, полными холодного расчёта и непоколебимой воли к жизни. Ярость в них не угасла, но она была теперь сфокусирована, как лезвие. — Собирай все причиндалы с палаткой, — скомандовала она, и её голос не терпел возражений. Она уже наклонилась, не обращая внимания на кровоточащую руку, и стала сгребать своих каменных скарабеев в пустой котелок, бросая их туда с таким видом, будто это были не древние артефакты, а боевые гранаты. — Мы телепортируемся. Немедленно. Через минуту здесь могут появиться. И, — она метнула на Гермиону острый, пристальный взгляд, в котором, сквозь всю ярость, мелькнула тень чего-то иного, почти заботливого, — прихвати мою коллекцию. Всех. Они ритуально заряжены. В другом месте могут пригодиться. Она говорила о жуках так, как когда-то говорила о чарах и заговорах. Это было её новое оружие, её новый оберег. И она не собиралась оставлять его врагу. *** Сжав Гермиону в объятиях так, что хрустнули кости, Беллатрикс завертелась на месте. Телепортация на этот раз не была плавным погружением, а яростным, выворачивающим наизнанку рывком. Она не выбирала место с точностью Гермионы — она металась в пространстве, управляемая лишь одной мыслью: как можно дальше. Они материализовались с таким толчком, что обе рухнули на сырую, жёсткую землю. Воздух здесь был не раскалённым и сухим, а ледяным, влажным и густым. Он резал лёгкие, пах смолой, гниющим мхом и солёным ветром с такой силой, что его почти можно было попробовать на вкус. Вокруг них бушевал не песок, а бурая, высокая трава, хлеставшая по ногам, а впереди, из рваных клочьев тумана, проступали очертания чёрных, голых скал и бешеное, свинцовое море. Где-то в тумане пронзительно и одиноко кричала птица. Это была Тасмания. Дикий, забытый богом и магией край на самом краю мира. Боль от падения, резкая смена климата и всепоглощающая паника наконец сорвали с петель внутренние затворы Беллатрикс. Она вскочила, ещё не выпуская Гермиону из рук, и в её глазах плескалась не ясность, а чёрная, кипящая пена отчаяния и обвинения. — Это всё из-за тебя! — зашипела она, её голос был хриплым, разорванным, как ткань. — Всё! Не надо было спасать меня от этой рыжей коровы! Не надо было тянуть за руку! Я должна была там умереть! Это была моя смерть, моя! А ты… ты украла её! И за это мы теперь будем бежать вечно, как последние крысы, пока нас не прижмут в угол и не прикончат! Её пальцы, сильные и безжалостные, впились в каштановые волосы Гермионы. Она не просто схватила их — она намотала толстую прядь на кулак, затягивая петлю у самых корней, и дёрнула с неистовой, животной силой, пытаясь вырвать с корнем саму память, саму причину их бегства. — Прекрати! Мне больно! Гермиона взвизгнула, её руки инстинктивно потянулись к голове, пытаясь разжать её пальцы. Слёзы, горячие и солёные, тут же хлынули из глаз — не только от физической боли, которая была острой и унизительной, но и от этой внезапной, беспощадной жестокости. Она вырывалась, билась, но Беллатрикс держала её с силой отчаяния, которая была страшнее любой магии. — Я ненавижу тебя за это! — рычала Беллатрикс, дёргая снова, и Гермиона почувствовала, как что-то с хрустом отрывается у неё на затылке. По коже скатилась тёплая струйка крови. В этот миг в её рывке было что-то окончательное. Раздался отвратительный, тупой звук отрываемых волос, и в кулаке Беллатрикс остался тёмный, окровавленный клок. Гермиона, освобождённая, отшатнулась, схватившись за голову, её тело сотрясали рыдания, в которых смешались боль, шок и непоправимое чувство утраты. Беллатрикс замерла, глядя на этот клок в своей руке, на кровь на своих пальцах. Ярость в её глазах схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя пустоту, а затем — леденящий ужас от содеянного. Не раскаяние. Нечто другое, более глубокое и чудовищное — осознание, что она причинила боль единственному человеку, который теперь имел для неё значение. Единственному островку в мире, который ей не был враждебен. Она разжала пальцы. Клок волос упал в мокрую траву. Потом, не говоря ни слова, она шагнула вперёд. Нежно, но неумолимо, она притянула содрогающуюся Гермиону к себе. Не для того чтобы извиниться — это было ей чуждо. А для того чтобы почувствовать. Чувствовать тепло её тела под тонкой мантией, учащённое биение её сердца, припасть щекой к её мокрым от слёз и дождя волосам. Она держала её в этом ледяном, пронизывающем ветру мире, и в её объятиях не было ни нежности, ни жалости. Была только предельная, собственническая, уродливая и искренняя потребность. Потребность в близости с тем, кого она только что пыталась уничтожить. Она прижимала её так сильно, будто хотела вдавить её внутрь себя, спрятать от всего мира и от самой себя. А Гермиона, истекая кровью и слезами, не сопротивлялась. Её руки медленно обвили худую, напряжённую спину Беллатрикс, цепляясь за неё, как за якорь в этом внезапном шторме безумия и боли. В этом чудовищном, беззвучном примирении на краю света. Сон Гермионы был беспокойным, как всегда в последнее время — обрывки кошмаров с криками Молли, холодный взгляд Гарри и ледяной ветер Тасмании. Она проснулась не от внешнего звука, а от внутреннего трепета, от нарастающей волны ощущений, пробивающихся сквозь пелену забытья. На неё давила знакомая тяжесть. Беллатрикс, не спавшая или проснувшаяся раньше, лежала сбоку, опираясь на локоть. Её взгляд в предрассветных сумерках палатки был не безумным и не яростным, а тяжёлым, изучающим, полным того тихого голода, который был страшнее любой бури. Её ладонь лежала на груди Гермионы поверх тонкой хлопковой пижамы и медленно, почти гипнотически, сжимала мягкую плоть, наминая её пальцами с такой уверенной силой, что дыхание Гермионы перехватило, а под тканью мгновенно затвердели соски. — Беллатрикс… — её имя сорвалось с губ Гермионы скорее как стон, просьба о пощаде, которая никогда не будет услышана. Но колдунья не отвечала словами. Её ответом были действия, точные и неумолимые. Другой рукой она скользнула вниз, подхватила резинку мягких серых штанов и стянула их вместе с трусиками одним плавным, сильным движением. Холодный воздух палатки обжёг обнажённую кожу бёдер и живота, но тут же его сменило влажное, пылкое тепло её дыхания. — Не надо… — попыталась выдохнуть Гермиона, отчаянно пытаясь оттолкнуть её, упереться ладонями в её плечи. Это было её последнее, жалкое сопротивление не против наслаждения, а против той бездны зависимости и погибели, в которую затягивала их эта связь. Она боролась с самой собой, с желанием обмякнуть и отдаться. Беллатрикс поймала её запястья одной рукой и мягко, но окончательно прижала к спальнику над головой. Её сила, даже после всех лишений, была сокрушительной. В её молчании был приговор. Ты моя. Даже если это убьёт нас обоих. И затем она приникла к ней ртом. Её язык не был нежным. Он был требовательным, знающим, безжалостно точным. Он нашел её клитор, уже набухший и пульсирующий от предвкушения, несмотря на все протесты разума, и обвил его, закрутился вокруг, применяя то твёрдое давление, то лёгкие, бешеные вибрации кончика. Гермиона ахнула, её тело выгнулось дугой, полностью предав её. Сопротивление испарилось, растворившись в море огня, хлынувшем из самого центра её существа. — Ах… Боже… — вырвался у неё сдавленный крик, когда пальцы Беллатрикс снова сомкнулись на её груди, теперь уже под пижамой. Шершавые подушечки пальцев теребили и тянули напряжённые, чувствительные соски, посылая в мозг встречные разряды чистого, ослепляющего удовольствия. Это был не просто секс. Это был ритуал обладания и капитуляции. Беллатрикс пила её, как нектар, погружая лицо в сокровенную влагу её лона, её язык прокладывал глубокие, медленные дорожки, а затем возвращался к жемчужине у её вершины, заставляя её скулить и биться в её железной хватке. Её собственная грудь, свободная от тканей, тяжело раскачивалась в такт её движениям, и Гермиона, в каком-то запоздалом порыве, потянулась к ней освободившейся рукой, сжав упругую мякоть, почувствовав под ладонью бешеный стук сердца. Они были соединены в этом порочном, безнадёжном круговороте: язык, ласкающий клитор, пальцы, выжимающие капли наслаждения из переполненных грудей, и два тела, слившиеся в одном порыве, где не было ни света, ни тьмы, а только животная, всепоглощающая правда желания. Гермиона приближалась к краю, её дыхание превратилось в серию коротких, прерывистых всхлипов. Беллатрикс почувствовала это, её движения стали ещё более целенаправленными, яростными. Она ввела в неё два пальца, глубоко, наполняя её до предела, и одновременно сжала её сосок так, что боль смешалась с наслаждением в невыносимо сладкий коктейль. Взрыв, когда он наступил, был беззвучным. Горло Гермионы свела судорога, её глаза закатились, а всё тело затрепетало в немой экстатической агонии, зажатое между языком любовницы и жёсткой тканью спальника. Беллатрикс не отпускала её, пока последние спазмы не отгремели, и только тогда медленно подняла голову, её губы и подбородок блестели в полумгле. Она смотрела на Гермиону — разбитую, плачущую от переизбытка чувств, абсолютно покорённую — и в её взгляде не было триумфа. Была лишь та же мрачная, всепоглощающая одержимость. Она легла рядом, притянула её к себе, прижав окровавленную в схватке затылочную рану к своим губам в жесте, который мог сойти за нежность, а мог — за клеймение. За пределами их палатки бушевал холодный ветер конца света. А внутри царила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и тихими всхлипами, — тишина после битвы, в которой они снова проиграли сами себе. *** Их новое убежище было выжжено из реальности не яростью, а отчаянием. Телепортация в Тасманию вышла сбоем, и они материализовались не на краю скал, а в сыром, зелёном аду Шотландского высокогорья. Палатка стояла теперь не на песке, а на упругом ковре из мха и вереска, в ложбине между двумя старыми, кривыми берёзами. Воздух был насыщен влагой, тишиной и гулом далёкого водопада. Идиллия, которая могла бы усыпить кого угодно. Но не их. Беллатрикс ушла в себя. Глухо и бесповоротно. Дни напролёт она молча патрулировала периметр, ставила сложные, параноидальные защитные чары, ловила рыбу в ледяном ручье или уходила в чащу и возвращалась с дичью, которую разделывала с пугающей, хирургической безэмоциональностью. Она игнорировала попытки Гермионы заговорить, отводила взгляд от её лица. Её существование свелось к базовым функциям: охранять территорию, добывать пищу, обеспечивать выживание. Их связь, казалось, оборвалась, оставив после себя лишь тяжёлую, невысказанную пустоту. Но ночь стирала эту ложь. Каждую ночь, когда холод проникал сквозь стены палатки, Беллатрикс беззвучно скользила в спальник к Гермионе. Не спрашивая, не глядя. Она просто прижималась к её спине, её руки находили своё место: одна — тяжёлая и тёплая на животе Гермионы, другая — на её груди, ладонь сжимала мягкую плоть, большой палец водил по соску, пока он не становился твёрдым и чувствительным. И тогда, в кромешной тьме, когда мир сжимался до размера их ложа, срывался шёпот, гортанный и грубый: «Моя девочка…» И она принимала её. Медленно, властно, без поцелуев, почти без звуков, кроме прерывистого дыхания и трения кожи о кожу. Это был не секс, а подтверждение существования. Ритуал, в котором Беллатрикс убеждалась, что Гермиона всё ещё здесь, всё ещё тёплая, живая, её. А Гермиона, цепляясь за её предплечья, позволяла ей это, потому что в эти моменты Беллатрикс была здесь, а не в ледяной скорлупе своего молчания. Она добывала пропитание. У них был кров. Была безопасность. Были эти ночи, жгучие и безмолвные. Что ещё нужно для счастья в изгнании? Но Беллатрикс Лестрейндж не была создана для покоя. Её душа, искорёженная десятилетиями службы Тьме, привыкла питаться страхом, болью, адреналином и всепоглощающей целью. Эта тихая идиллия, этот быт с «её девочкой» не делал её счастливой. Он медленно разрушал её, как чистая вода разъедает ржавую броню. Ей не хватало яда. Не хватало остроты ненависти, крика заклинаний, пьянящего страха в глазах врагов. Ей не хватало самой себя — той, прежней. Решение созрело, как гнойник. Оно не было внезапным. Оно зрело в её молчаливых прогулках, в остекленевшем взгляде, устремлённом куда-то за горизонт, туда, где бушевала жизнь, власть, опасность. Однажды утром, когда туман был особенно густ, она не стала проверять силки и не взяла удочку. Она просто надела своё самое тёмное, наименее рваное платье, подошла к открытому пространству на краю их лагеря и вытянула руку для трансгрессии. Её лицо было маской ледяной решимости. Она возвращалась в Лондон. К хаосу. К охоте. К себе. Или к смерти. Это уже не имело значения. — Пожалуйста, не уходи. Голос прозвучал прямо у неё за спиной, тихий, но настолько отчаянный, что он резанул воздух острее любого крика. Гермиона стояла в двух шагах, босиком на холодном мху, в тонкой пижаме, которая моментально пропиталась влагой. На её лице не было гнева, не было упрёков. Только чистая, непереносимая боль и мольба. Беллатрикс замерла. Её рука всё ещё была поднята, пальцы уже сложились для жеста. Она не обернулась. — Останься, — снова прошептала Гермиона, и её голос задрожал. — Пожалуйста. Это было не заклинание. Но оно сработало сильнее любого «Империуса». Беллатрикс медленно, будто против чудовищного сопротивления, опустила руку. Она обернулась. И увидела не героиню войны, не умнейшую ведьму своего поколения. Увидела девочку. Свою девочку. Замерзающую, дрожащую, с глазами, полными ужаса перед той пустотой, которая останется после её ухода. Словно сорвавшись с цепи, Беллатрикс шагнула вперёд. Не для того чтобы уйти. А чтобы взять. Её объятие не было нежным. Оно было сокрушительным. Она вцепилась в Гермиону так, словно хотела сломать ей рёбра, вдавить в себя, сделать частью своего собственного скелета, чтобы уже никогда нельзя было их разделить. Она зарылась лицом в её мокрые от тумана волосы, её дыхание было тяжёлым и неровным. — Ты разрушаешь меня, — прошипела она в её шею, и в этом не было обвинения. Это был диагноз. Констатация факта. — Ты своей добротой, своей верностью, этими… ночами. Ты стираешь меня в порошок. Во мне не осталось ничего, кроме тебя. Это ужасно. — Я знаю, — выдохнула Гермиона, впиваясь пальцами в её спину, цепляясь, как тонущая. — И я не отпущу. Разрушайся. Я буду каждым осколком. Это были созависимые отношения в самом чистом, самом токсичном виде. Они не могли жить вместе — их миры и души были слишком разными. Они не могли жить друг без друга — потому что уже вырвали друг у друга слишком много плоти и души, чтобы пустоты можно было заполнить чем-то иным. Они стояли, слившись воедино посреди сырого тумана, две поломанные женщины, державшие друг друга на плаву в океане безумия, и это объятие было и спасательным кругом, и якорем, тянущим ко дну. В нём был весь накал их страсти — не сладкой, а горькой, солёной от слёз и отчаяния, страсти обречённых, нашедших в гибели друг друга единственно возможную форму любви. Лондон, Министерство Магии, месяц спустя. Воздух в служебном кабинете начальника Отдела магического правопорядка пах теперь не решимостью, а пылью заведённых в тупик дел и остывшим чаем. Папка с грифом «Лестрейндж, Б. / Грейнджер, Г.» лежала на самом дне стопки «Текущие низко-приоритетные расследования». На её обложке красовалась круглая печать: «АКТИВНЫЙ ПОИСК ПРИОСТАНОВЛЕН. РЕСУРСЫ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНЫ». — По всем параметрам, — говорил усталый аврор, разминая переносицу, своему начальнику, — они просто испарились. Нет магических всплесков, соответствующих их уровню. Ни следов в магических сообществах по всему миру. Ни намёка на использование тёмных артефактов, которые могла бы искать Лестрейндж. Ни попыток связаться со старыми союзниками. Даже портреты в «Придире» перестали печатать — продажи упали. Создаётся впечатление, сэр, что они… ну, либо мёртвы где-то в дикой местности, либо нашли способ жить, совершенно не взаимодействуя с магическим миром. Как маглы. — Жива ли она вообще? — риторически вздыхал чиновник, перекладывая ответственность. — Вопрос философский. Если самая опасная ведьма поколения не проявляет себя, отличается ли это от её смерти с точки зрения общественной безопасности? Мы не можем вечно тратить золотые галеоны и людские ресурсы на призраков. Система вздохнула, пожала плечами и плюнула. Малфой-Мэнор, в тот же вечер. Тишину бального зала, где теперь играли лишь призраки былого величия, разорвал звук, не уступающий по громкости взрыву бомбарды. Это был не взрыв, а голос Нарциссы Малфой. — НИЧЕГО?! — её крик, высокий, пронзительный и лишённый всякой светскости, заставил задрожать хрустальные подвески люстры. — Месяц! Целый месяц этих куцедельцев в мантиях с их палочками-погремушками, и они не могут найти двух женщин, одна из которых — ходячая катастрофа, а вторая не может прожить и дня, не исправив несправедливость в библиотечной классификации?! КАК?! Она металась по комнате, её обычно безупречные движения были резки и угловаты. Платье, чёрное и строгое, взметалось вокруг неё, как крылья разъярённой вороны. — Беллатрикс, — она выговаривала имя сестры, вкладывая в него всю накопившуюся ярость, разочарование и… страх. Да, страх. — Моя сестра. Она не умеет быть тихой! Она не умеет прятаться! Она оставляет после себя следы из огня, трупов и громового хохота! А эта… эта Грейнджер! Эта всезнайка, эта выскочка! Она тоже не призрак! Она должна где-то читать, учиться, спасать каких-нибудь сказочных тварей, что-то делать! Она схватила со стола пустой хрустальный бокал и швырнула его в камин. Стекло разбилось о мрамор с мелодичным, зловещим звоном. — Они вместе! — продолжала она, обращаясь уже не к Люциусу, молчаливо наблюдающему из тени, а ко всему миру, который отказывался понимать. — Вы понимаете это?! Вместе! Это не просто беглец и спаситель! Это… это химическая реакция! Это гремучая смесь в закрытой банке! И эта банка где-то есть! Она не могла просто исчезнуть! Они либо взорвутся, и тогда это будет слышно на другом конце земли, либо… — её голос на мгновение сорвался, в нём прозвучала нота чего-то почти невероятного, — либо они нашли какой-то свой, извращённый, чудовищный покой. И это ещё страшнее! Она тяжело дышала, её грудь вздымалась под тканью. Бесполезность Министерства, эта их благодушная, бюрократическая слепота, бесила её больше, чем прямое предательство. Они не понимали, с кем имеют дело. Они искали двух преступников. А нужно было искать катастрофу. Искать парадокс. Искать двух половинок одного разорванного проклятия, которые, соединившись, могли либо уничтожить друг друга, либо создать нечто совершенно новое и непредсказуемое. — Они плюнули, — прошептала она уже тихо, но с такой концентрацией ненависти, что воздух, казалось, застыл. — Плюнули на дело моей сестры. Сочли её мёртвой или смирившейся. О, они ошибаются. Ужасно ошибаются. Беллатрикс не умирает тихо. И не смиряется. Она… она затаилась. И когда она выйдет… — Нарцисса не договорила. Она сжала кулаки так, что её идеально ухоженные ногти впились в ладони. Её ледяной гнев был теперь направлен не только на глупых авроров. Он был обращён в туманные горы Шотландии, в пустоту, которая, как она чувствовала в своём окровавленном сердце, таила в себе бурю. Буря звалась её сестрой. И та девчонка, что осмелилась её утаить. Они думали, что история закончилась. Но для Нарциссы, чувствовавшей призрачный след сестринской ярости в своей крови, всё только начиналось. *** Идиллия, вымученная и хрупкая, всё же иногда прорывалась сквозь толщу их молчаливых дней. Это случилось у ручья — ледяного, быстрого потока, который с рёвом продирался меж валунов, покрытых изумрудным мхом. Гермиона, наблюдая, как Беллатрикс с хищной грацией и без единого заклинания ловит форель голыми руками, внезапно загорелась азартом. — Дай попробую! — Ты? — Беллатрикс фыркнула, но в её глазах, впервые за долгое время, мелькнула искорка не насмешки, а почти что весёлого вызова. — Твои книжные пальцы сломаются о чешую. — А вот посмотрим! — Гермиона, скинув мантию и закатав рукава пижамы, шагнула в ледяную воду. Её вскрику от шока тут же вторил хриплый, отрывистый смех Беллатрикс — звук настолько редкий, что он заставил саму Гермиону обернуться и улыбнуться. И началось. Они толкали друг друга, пытаясь вывести из равновесия на скользких камнях, обливаясь ледяными брызгами. Гермиона, поскользнувшись, ухватилась за Беллатрикс, и та, не удержавшись, рухнула в воду вместе с ней, издав не то рычание, не то сдавленный визг. Они барахтались в ледяном потоке, смеясь — одна тихо и счастливо, другая хрипло и с недоумением, как будто не веря, что её тело ещё способно на такое. Выбравшись на берег, мокрые, дрожащие и сияющие, они оказались в объятиях друг у друга уже не в борьбе, а в порыве странной, безудержной нежности. Их поцелуй у ручья был солёным от воды и сладким от этого внезапного, украденного у судьбы момента счастья. В нём не было привычной ярости или отчаяния — только тепло двух тел, отогревающих друг друга на холодном ветру. Именно в этот миг, когда защитные чары Беллатрикс на мгновение ослабли от её собственной, непозволительной расслабленности, сова и нашла их. Птица, измождённая долгим полётом, но неуклюжая и слишком шикарная для диких мест — явно почтовая сова из богатого лондонского питомника — с глухим стуком врезалась в невидимый барьер и рухнула к их ногам. К её лапке была привязана не потрёпанная газета, а маленький, тяжёлый цилиндр из чёрного пергамента, запечатанный серебряной печатью с гербом Малфоев. Весь воздух вырвало из лёгких. Веселье умерло на месте. Беллатрикс застыла, её лицо из размягчённого смехом в одно мгновение стало каменной маской. Она медленно, будто против собственной воли, наклонилась и сняла цилиндр. Печать с треском лопнула под её пальцами. Внутри лежал один-единственный листок плотной, дорогой бумаги. На нём — не письмо, а одна короткая фраза, выведенная знакомым, изящным и безжалостным почерком. Фраза, ударившая по ним с большей силой, чем любое боевое заклинание: «Сдавайся, сестра. Я найду тебя. И твоего гриффиндорского питомца тоже. — Н.» Ни угроз, ни многословия. Только холодная, абсолютная уверенность и два ядовитых слова: «сдавайся» и «питомец». Гермиона, прочитав послание через плечо Беллатрикс, похолодела. Не от страха за себя. От того, что увидела на лице Беллатрикс. Не ярость. Не страх. Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. Стыд от того, что её сестра видит в этом — в их побеге, в их укрытии, в Гермионе — не силу, не выбор, а слабость. Позор. И что её, Беллатрикс Лестрейндж, теперь считают хозяйкой, привязавшейся к ручному, нелепому зверьку. Бумага смялась в её кулаке в один миг. Её взгляд, поднятый на Гермиону, был пуст и страшен. В нём не осталось и следа от той женщины, что смеялась в ручье. Была только ледяная пустота, на которую медленно наползала знакомая, чёрная тень ярости, направленная теперь не на врага, а на саму себя и на ту, кто стал свидетелем её унижения. Идилия была мертва. Нарцисса, даже не появившись, уже была здесь. И она только что бросила в их хрупкий мир камень, от которого пошли трещины, способные разрушить всё. *** Переварить? Они не переварили. Они закопали. Зарыли страх, ярость и угрозу Нарциссы в самый тёмный угол сознания, как закапывают опасный артефакт, чтобы он не отравлял землю. А потом, не глядя друг на друга, в почти полной синхронности отчаяния, взялись за руки и аппорировали. На этот раз Беллатрикс вела. И вела не куда-нибудь, а обратно в жаркие объятия континента, но в другое место — в густые, влажные джунгли и мангровые заросли Гвинеи. Воздух здесь был не сухим песком Египта, а густым супом из запахов гниющих растений, цветов, влажной земли и далёкого океана. Палатка, снова развёрнутая, стояла теперь на небольшой прогалине, где гигантские папоротники создавали зелёный, душный полог. Шум был оглушительным: крики невидимых птиц, стрекот цикад, рёв обезьян где-то в вышине. И снова, как заведённая, Беллатрикс нашла своё спасение в одержимости. Только теперь её скарабеи были не каменными, а живыми. Огромные, блестящие, с рогами и панцирями цвета воронёной стали или изумруда, они копошились в перегное. Она могла часами следить за ними, пытаясь поймать, изучая с тем же фанатичным вниманием, с которым когда-то изучала тёмные гримуары. Это был её уход. Её способ не сходить с ума от мыслей о сестре, от тоски по прежней силе, от непереносимой тишины, что наступала, когда она смотрела на Гермиону. А Гермиона… Гермиона начала сдаваться. Не Беллатрикс, а самой ситуации. Постоянная смена стран, вечный бег, жизнь в палатке — это перестало быть приключением или необходимостью. Это стало изнуряющей рутиной, тюрьмой без решёток, где стенами были страх и любовь одной женщины. Ей надоел запах влажного брезента, надоело есть то, что удалось поймать или найти, надоело чувствовать себя вечной беглянкой. Она тосковала по книгам, по определённости, по разговору, где не надо было взвешивать каждое слово на предмет скрытой угрозы или боли. Но была одна вещь, которая перечёркивала всю эту усталость, все сомнения. Одна истина, которая открылась ей не в яркой вспышке, а тихо, как неизбежность, за время этих месяцев скитаний. Она понимала это каждую ночь. Когда в кромешной тьме гвинейской ночи, под аккомпанемент джунглей, Беллатрикс беззвучно скользила к ней в спальник. Когда её ладонь, шершавая и требовательная, находила под тонкой тканью её грудь и сжимала с таким знающим, таким нужным усилием. И Гермиона не отталкивала её. Наоборот. Она выгибалась навстречу, тихо вздыхала, и в её груди разливалось не просто возбуждение, а тёплое, щемящее, всепоглощающее чувство. Чёрт возьми, думала она, прикрывая глаза, пока пальцы Беллатрикс скользили ниже, раздвигая складки её пижамы, находя уже влажное, готовое к ней тепло. Чёрт возьми, Гермиона Грейнджер. Ты влюбилась. В Беллатрикс Лестрейндж. И это было безумием. Это было самоуничтожением. Это было прекрасно и ужасно. Когда пальцы Беллатрикс, не спеша, с той же методичностью, с какой она изучала жуков, входили в неё, заполняя её глубоко и полно, Гермиона не могла сдержать тихого, глубокого звука, похожего на мурлыканье. Это было звуком полной капитуляции. Капитуляции тела, которое знало лишь этот источник наслаждения и покоя. Капитуляции сердца, которое больше не хотело бороться. Она обвивала её руками, прижималась лбом к её плечу и позволяла той тёмной, бурной волне, что звалась Беллатрикс, уносить её прочь — прочь от усталости, от страха, от мыслей о будущем. В эти мгновения не было ни Гвинеи, ни палатки, ни бега. Была только эта близость, эта больно-сладостная заполненность. *** Рыбалка на этот раз была на тихой, мутной речушке, петлявшей по краю джунглей. Беллатрикс сидела на корточках на старом, покрытом зелёным мхом бревне, держа в руках примитивную удочку из гибкой ветви. Гермиона наблюдала за ней, сидя чуть поодаль на одеяле, пытаясь читать найденный в Каире потрёпанный справочник по тропическим растениям. Тишина между ними была не тяжёлой, а уставшей, почти мирной. Внезапно Беллатрикс заговорила, не отрывая взгляда от поплавка. — Ты знаешь, Грейнджер, — её голос был непривычно ровным, без привычной хрипоты или шипящих ноток. — Я ненавижу рыбалку. Гермиона подняла глаза от книги, удивлённая. — Но ты же… — Это необходимость. Как многое другое. — Беллатрикс слегка дёрнула удочкой. — Но я ненавижу и эту палатку. Этот запах мокрого брезента и вечной сырости. Ненавижу спать на земле. Гермиона замерла, книга забыта. Она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот странный, откровенный монолог. — У меня, — продолжала Беллатрикс всё тем же спокойным, почти отстранённым тоном, — в Гринготтсе, на забытых счетах семьи Блэк и Лестрейнджей, лежит состояние. Целые горы галеонов. Достаточно, чтобы купить дом. Не особняк, нет. Но… дом. С толстыми стенами. С камином. С кроватью с настоящим матрасом. И с душевой кабиной, чёрт побери. Она наконец повернула голову и посмотрела на Гермиону. В её тёмных глазах не было безумия, не было ярости. Была усталость. И что-то ещё. Что-то настолько хрупкое, что Гермиона забыла, как дышать. — Я устала от этого, — тихо сказала Беллатрикс. — От бега. От земли под боком. Устала видеть, как ты морщишься от сырости по утрам. — Она сделала паузу, и следующая фраза прозвучала так тихо, что её почти заглушил шелест листьев: «И я люблю тебя. До одури. До безумия. До того, что готова сдаться, лишь бы это прекратилось». Воздух перестал двигаться. Звуки джунглей отступили. Гермиона просто смотрела на неё, и медленная, невероятная, солнечно-тёплая улыбка начала расползаться по её лицу. Это было признание. Не в страсти, не в одержимости, а в усталой, выстраданной любви. И предложение. Не идеальное, не сказочное, а реальное. Дом. Безопасность. Будущее. Всё, о чём она тайно мечтала все эти месяцы. — Белла… — начала она, и её голос дрогнул от переполнявших её чувств. Но в этот самый миг мир, который они на секунду позволили себе вообразить, разбился. Из густой зелени на противоположном берегу, в двадцати метрах от них, раздался резкий, звенящий щелчок — звук ломающейся ветки, но слишком громкий, слишком неосторожный для дикого зверя. И за ним — приглушённый, но ясный голос, пронизанный холодной, аристократической ненавистью: — Очевидно, сбежавшим животным надоела конура. Как трогательно. Гермиона и Беллатрикс замерли, как статуи. Медленно, очень медленно, Беллатрикс повернула голову в сторону звука. Её лицо уже не было усталым или нежным. Оно было маской льда и расчёта. Её пальцы разжались, и удочка бесшумно упала в воду. Из-за гигантского листа пальмы вышел Люциус Малфой. Его мантия когда-то безупречного покроя была испачкана грязью и порвано лианами, но он держался с прежним высокомерием. А за ним, словно тени, материализовались ещё три фигуры. Выжившие. Отчаявшиеся. Охотники, которых Нарцисса, отчаявшись в Министерстве, выпустила по частному следу. Оставшиеся Пожиратели Смерти. И в их глазах горел не поиск правосудия, а жажда мести и, возможно, надежда вернуть былое, захватив самую ценную добычу — свою павшую королеву и ту, что её укрывала. — Здравствуй, Беллатрикс, — произнёс Люциус, и его палочка уже была в руке, направленная прямо на них. — Пора домой. В настоящий. Твоя сестра скучает. Идиллия длилась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы её произнести. А потом наступила война.