Поцелуй меня, мне холодно.

*** Идут двадцатые минуты съёмок. Все, как и всегда, конфликтуют друг с другом, выплёскивая как можно больше яда. Но актёры привыкли — это ведь часть их маленького шоу. На камеру обматеривают того же Максима, чтобы с ним за кадром смеяться над тупыми шутками и пить горячий кофе в ближайшей ко дворцу забегаловке. Череватый, в отличие от некоторых своих коллег, не брезглив. Нужно опуститься с головой в грязное озеро, на берегу которого образовалась масса мертвых мальков? Без проблем. Нужно обмазать лицо дождевой грязью для объектива? Делов-то. Нужно вытереть чью-то кровь рукавом собственной кофты? Легко. Только вот кто знал, что именно последняя вещь станет сегодняшней головной болью. Всё идёт по сценарию: мелкие ссоры в готическом зале, поочерёдный вызов экстрасенсов на адрес потерпевших, консилиум, на котором, конечно же, сплачиваются двое, находя общие черты в теориях друг друга, и последующая помощь жильцам. Олег и Влад берут с собой свои излюбленные чемоданы, в которые заранее сложили необходимые для запланированного ритуала вещи, под «дулом» камеры с кучей народа направляются к местному кладбищу, из которого по легенде выходят мёртвые души и пугают местных жителей. Однотипные сказки давно надоели героям, но они — всего лишь ресурс, с помощью которого добывают деньги. Пока хорошо платят — можно и играть. Для чернокнижника в принципе всё это — игра. Рождение, школьные годы, взрослая жизнь, партнёры и дети, работа, и, в конце концов, смерть. Всё это игра. Он никогда не относится к чему-то серьезно. А зачем? Ведь эти жалкие семьдесят лет, которые люди отживают — ничто по сравнению с тяготящей и бесконечной пустотой, которую обещают после прохождения. Зачем париться, если всё давно решено за тебя? Череватый с самого утра ходит с огромным сомнением в душе. А надо ли сегодня завтракать? Надо ли сегодня принимать душ? Надо ли выбирать одежду, думая только о том, приходит ли она по вкусу одному кудрявому мужчине? Надо ли ехать на место встречи экстрасенсов? А может, лучше бросить все это? Не явиться на съемки, заблокировать всех, кто может дозвониться до него, оставить нетронутым только номер Олега, и забить жирный болт, завалившись спать? Но кто-то на левом плече вонзает в шею трезубец, хрипло шепчет: «иди, Влад, иди». С этой мыслью темноволосый сейчас стоит, молча наблюдая за тем, как Шепс младший кричит на группу, прося оставить их с Владом наедине. Он с таким огнем в глазах уговаривает Ларионова, что тот все-таки соглашается. Но Череватый чувствует подвох в этом подозрительно спокойном «ладно, хорошо, мы останемся здесь». Его не покидает ощущение чего-то нехорошего. В голове прокручиваются ржавые шестеренки, вызывающие тревогу. Впервые за долгое время Влад ощущает животный страх. Словно зайдя на территорию кладбища — он больше никогда не выйдет оттуда. И, по идеи, должны его принять там с распростертыми объятиями, но вот только он не уверен в этом. — Олег, – подаёт голос мужчина, в своей привычной манере заменяя «Г» на «Х», — всё, хватит. Идём уже. – Владислав как-то неосознанно берёт Шепса за руку, чувствуя, как по телу пробегаются мурашки. Он давно замечает за собой странную особенность: при любом физическом контакте с Олегом его будто пробивает током. Бывает такое, что при передаче какой-либо вещи он может дернуться и выронить предмет, после этого судорожно и долго извиняясь. А сердце колотит-колотит… Раньше они никогда не оставались тет-а-тет во время съемок. И от осознания этого становится до жути приятно. И тревожно. Эти два противоположных ощущения смешиваются в однородный коктейль, смесь которого ассоциируется у Череватого с нежно-розовым и кислотно-зеленым оттенками. Влад не понимает, что именно вызывает в нем такую тревогу: отклонение от сценария? Или что-то другое? Например… Человек справа? Да нет, бред. Не может же быть такого, что Череватый боится Олега. Первая странность, которая встречает их на кладбище: они заходят в тупик. В подобных местах никогда нет тупиков. Всегда можно пройти, всегда можно выйти с другого входа. Им приходится искать иной способ прохода к заранее отмеченному месту, ведь этот никак не совпадает с распечатанной картой в руках. Еще и телефон, как назло, разрядился. А Шепс свой оставил у Ильи. Второй странностью является красный снег. Не желтый, на который они бы не обратили должного внимания, ни черный, с примесями грязи, нет. Красный. Запах крови въедается в рецепторы совсем внезапно. Их никто не предупреждал о том, что здесь их ждет такое. Обычно про детали не забывают. Третьей странностью становится сама могила. Криво выколоченная фотография умершего перечеркнута черным маркером, вместо привычных человеческих глаз и рта нарисованы синим фломастером звериные зубы и до жути расширенные глаза. — Ты смотри, Олег, что это за хуйня? – Влад подходит ближе, рассматривая мелкие царапины и потёртости на плите. — Небось пиздюки решили напугать родственников. Ну и дэбилы. — И хули нам делать с этим? – не своим голосом спрашивает Шепс, смотря на Влада потемневшими глазами. — М, сейчас что-нибудь придумаю. – Череватый, кое-как отрывая взгляд от особенно красивого сегодня напарника, опускается на корточки, дёргает замок чемодана. В этот момент его парализует, и перед глазами проносится несколько фрагментов, на которых во всей красе показаны отрубленные части тела. Мужчину оглушает. Он с криком закрывает уши, в надежде, что это хоть как-то поможет избавиться от оглушающего звона. Это проходит только спустя время. Влад, словно восставший из мертвых, непонимающе косится на напуганного Шепса. — Вла-ад? Блять, Влад, ты слышишь меня? – кудрявый бьёт чернокнижника по покрасневшей от мороза щеке, забывая о расстоянии. Сейчас гораздо важнее состояние Влада, а не то, что голубоглазый чуть не оседлал друга. — Очнись, подонок! — Да всё-всё, Олег, не кипятись. Это я так шучу над тобой. — Что?! – темноволосый, не выдерживая такой наглости, даёт кареглазому пощечину, вскакивая на ноги. — Уродец. Сам делай свой ритуал поганый. — А ты в сторонке постоишь? — А вот и постою! — Ну-ну. – Череватый поднимается и отряхивает себя сзади, понимая, что просить об этом Шепса — все равно что подписать себе смертный приговор. Спустя некоторое время, когда земля была расчищена, свечи расставлены, а дорожки расчерчены, пошел снег. И, словно в мобильной игре, он увеличивался с каждой минутой. Все указывало на то, что нормально они не закончат. — Да нихуя не получается! – не скрывая очевидную неудачу, Влад пинает чемодан, отходя в сторону. — Заебало. Всё сегодня по пизде. Ещё и ты! Чё стоишь? Помоги, блять! — Вечно у тебя всё не так! А может дело в тебе? Влад застывает. Он перестаёт тереть себе глаза, перестаёт дышать. Лишь медленно оборачивается, неверяще смотрит на оппонента. Вот как, значит. Проблема в Череватом? — Что ты сказал? — Говорю, что ты самовлюбленный идиот. Только о себе и думаешь. Постоянно меня занижаешь. – Олег делает уверенный шаг вперед, в его руке блестит металлический предмет. — А мне, может, обидно. А я, может, хочу услышать похвалу от тебя, а не оскорбления! — Ты это сейчас серьезно? — Абсолютно! — Блять, выбрал, конечно, место для выяснения отношений. Еби мозги своей Полине, а не мне. Лицо Шепса искажается в дикой обиде. Все, что он успевает сделать перед внезапным порывом — сжать в руке нож. Медиум набрасывается на теперь уже соперника и приставляет к его горлу лезвие. — Ты же знаешь, что у меня с ней все не очень! Зачем… Зачем ты про нее говоришь? Владу, скованному страхом, находящемуся в полном шоке, остается лишь шевелить губами в попытке что-то выдавить из себя. Только сейчас он разглядывает в кристально чистых голубых глазах нечто особенное… Звериное. Это не тот Олег, которого так любит чернокнижник. Это кто-то другой. — Олег, – с опаской произносит Влад, — Олеженька, хороший мой, ну ты чего? – слова даются ему тяжело. Кровь приливает к мозгу от такого положения, а руки Шепса давят и на горло, и на грудь. — Олег, давай нормально поговорим. Тем временем свечи гаснут, а фонарик валяется в сугробе. Они погружаются в темноту, нарушаемую ближайшим и единственным источником света — часами Влада. — Нам… Не о чем… С тобой… Ра-разгова-… – голубоглазый не договаривает. Он закашливается и расслабляет хватку, и это играет на руку Череватому — мужчина сжимает костлявые запястья, занимает доминирующую позицию, и силой переворачивает кудрявого, оказываясь сверху. Нож быстро оказывается в его заднем кармане. — Блять, да это не ты! – говорит Влад, наблюдая за тем, как из носа нижнего идёт густая, почти черная кровь. — Твою мать, Олег! Лицо Шепса принимает ужасающий вид: синеватый оттенок кожи, закатанные глаза, сухие и дрожащие губы, по которым в рот стекает кровавая жижа. Внезапно, в ушах раздается тот же звон, что и пятнадцать минут назад — чернокнижник снова кричит, встретившись лбом со снегом. Ноги, как и руки, страшно ломят, легкие просятся наружу, сердце отбивает не воображаемый ритм. Появляется ощущение, будто кто-то разламывает топором его позвоночник, доламывая массивным ботинком. Лучше не становится даже через приличное время. Он потерял счет времени ещё давно. И часы перестали ходить. В голове одно: «надо найти фонарик». Пока в глаза летят острые снежинки, готовые вонзиться гвоздем в яблоко, он пытается нащупать хоть что-то похожее на желаемый предмет. Отвлекает его Олег, неожиданно подавший голос. — Влад… – сипло произносит медиум, слабо хватаясь за плечо друга, как за спасательный круг. — Влад, мне холодно. Мне… Мне холодно… Влад. – в бреду он повторяет одно и то же. — Я понимаю. Терпи, кудряшка, скоро станет лучше. — Поцелуй меня. Влад застывает. Его очень резко перестает волновать мир вокруг. Перестает волновать курс рубля, перестают волновать отношения Максима и Ангелины, перестает волновать фонарик, который он наконец нащупывает. — Что? — Я. Говорю: поцелуй… м-меня… Поцелуй ме-еня. Меня. Поцелуй. Взглянув на Шепса, состояние которого явно не улучшается, Череватый неожиданно понимает: терять им больше нечего. Они умрут на этом ебаном кладбище, и их никто не найдет. Втыкая фонарик в сугроб, чернокнижник проводит ледяными пальцами по бледно-фиолетовой коже напарника, второй рукой зарывается в мокрые волосы, аккуратно, словно касается младенца, приподнимает голову. Он и правда похож на малыша, как его когда-то назвала Марьяна. Наклоняя голову, Влад взвешивает все за и против, пока не замечает слезы на чужих глазах. Это становится последней каплей. Чаша заполняется до краёв, и мужчина сдаётся. Он сокращает расстояние между ними и мягко касается пересушенных на морозе губ. Невесомого касания быстро становится мало. Татуированный прижимается, наконец нащупывая то самое тепло, которого им обоим не хватает. Череватый лишь потом поймет, что поцелуй должен был дать им тепло, а не сокровенное чувство, оказавшееся еще и взаимным. Он мягко сминает губы, боится мазнуть языком, решает оставить их первый и последний обмен эмоциями таким: невинным, детским, полным чувств. Но время не ждёт. Время не стоит на месте. Оно вынуждает оторваться Влада. Кашель. Шепс снова раздирает себе горло, на этот раз выплевывая больше крови. — Вставай. – тихо говорит Череватый, замечая, что его не слышат. — Олег, вставай. – но темноволосый продолжает лежать, расплываясь в искусственной улыбке. Его глаза начинают закрываться. — Блять, Олег! Этого тепла не хватило, чтобы хоть немного придать сил лежачему. Нет, они не должны умереть. По крайней мере Шепс точно должен жить. Влад, ощущающий позади себя нечто, поглощающее разум, крутит головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя. Он подхватывает оледеневшее тело на руки, забивает на чемоданы, умещает тусклый фонарик в правой руке, и пускается в бега. Снег летит прямо ему в лицо, из-за чего он натыкается на заборы, но не падает, продолжая передвигать ногами. Звука нет, но он уверен, что за ними кто-то гонится. В какой-то момент он запинается и падает, но быстро встает, кидает фонарик куда-то в сугроб, хватает Олега за воротник и закидывает себе на плечо, замечая вдалеке прожектора и штативы. — Мы близко, Олег. Мы выберемся отсюда. – бурчит под нос Влад, то и дело шмыгая носом. Они и правда добегают до выхода. Точнее, один Череватый с Шепсом на руках. Пересекая границу, он падает на колени вместе с Олегом, теряя сознание. И приходит он в себя только утром. Видит белый потолок, белые стены, белые халаты и белые лампы. А рядом такого же белого Олега, который просыпается лишь через два часа, получая поцелуй в щёку от Влада, нежные объятия и шёпот «я так переживал, так переживал…» ***