His last gift

Холодный дождь октябрьского утра стучал по витражным окнам церкви, превращая мир за стеклом в размытую акварель серых тонов. Феликс сидел в первом ряду, пряча глаза за линзами темных очков. Они были не столько защитой от вспышек камер назойливых папарацци, сколько ширмой, за которой можно было скрыть полное отсутствие скорби. К гробу из черного полированного дерева, утопающему в белых лилиях, подходили люди. Альфы в безупречных черных костюмах с каменными лицами, омеги, сдерживающие причитания. Каждый кланялся, некоторые роняли слезу, а Феликс, наблюдая за этим ритуалом, мысленно отсчитывал секунды. Его пальцы в черных кожаных перчатках беззвучно отстукивали ритм на колене. Как долго же он будет ехать обратно. Мысль, навязчивая и циничная, крутилась в голове, заглушая пафосные речи и скорбные мелодии органа. Церковь Святого Креста стояла за пределами Сеула. Место выбрано семейным советом клана Ли не случайно. Именно здесь, под этими же сводами, три года назад его, дрожащего омегу в слишком белом костюме, обвенчали с Ли Сунхёном. Подарили, как ценную вещь, в обмен на политическое влияние его семьи. Брак был клеткой с бархатными стенами, а муж — холодным, расчетливым тюремщиком, видевшим в нем лишь красивый аксессуар и потенциального папу наследников. А теперь, прямо сейчас Сунхён лежал в этом гробу. Бархатная подкладка мягко укутывала его, как вторая, последняя постель. Он был непривычно бледный, и на его обычно презрительно изогнутых губах застыло выражение пустоты. Феликс вглядывался в это лицо сквозь дымку лилий и стекло очков. Разум отказывался полностью принять реальность. Все еще казалось, что сейчас веки дрогнут, что эта грудь под черным шелком поднимется для резкого, язвительного вдоха, что Сунхён встанет во весь рост и назовет его «безмозглым омегой», раз тот посмел хотя бы на секунду поверить в его конец. Ведь он же Ли Сунхён. Нерушимый. Вечный тиран. Его смерть казалась такой же невозможной, как исчезновение закона тяготения. Но это было так. Его убили. Ровно два дня назад. На глазах у Феликса. Пальцы в перчатках непроизвольно потянулись к шее, к месту под левой челюстью, где под высоким воротником черного костюма скрывался узкий, свежий порез. Воспоминание накатило внезапно, ярко и громко, заглушив на мгновение тихий орган: грохот, крики, звон бьющегося стекла. Запах пороха и медной крови, перебивающий его собственный, испуганный запах персиков. И Сунхён, который в последний миг перед падением не закричал от боли, а лишь обернулся к Феликсу. Взгляд его был не испуганным, а яростным, обвиняющим, будто в этой пуле, разорвавшей его, он видел предательство мужа. Феликс резко провел пальцами по шее, будто пытаясь стереть призрак того взгляда и острое лезвие памяти. Порез под тканью отозвался тупой, зудящей болью — реальной и отрезвляющей. Это был якорь, удерживающий его в настоящем. В настоящем, где в гробу лежал его муж. В настоящем, откуда не было возврата. Он снова взглянул на неподвижное лицо Сунхёна. И впервые за три года позволил себе подумать то, чего не смел даже в самых потаенных уголках души: он никогда больше не поднимется. Никто не назовет его безмозглым. Никто не вонзит в него ледяное презрение. Клетка, пусть и бархатная, осталась в прошлом, а ее тюремщик — здесь, в ящике из черного дерева, уезжающем под землю. Тихие разговоры за спиной стихли. Не сразу, а будто кто-то выключил звук у мира — сначала приглушил, потом свел на нет. Даже орган умолк на полуслове. Феликс уловил эту тишину краем сознания, но не обернулся. Его внимание было приковано к черному дереву и белым лилиям, к этому последнему, совершенному равновесию. Резкий скрежет отодвигаемых засовов, гулкий стук створок о каменные стены разорвал тишину. Холодный воздух с запахом мокрой земли и опавших листьев ворвался в нагретое пространство церкви, заколебал пламя свечей. Послышались быстрые, тяжелые шаги по каменному полу — не один, не два, а целый отряд. По периметру, вдоль рядов, у алтаря, у дверей. Черная тактическая форма, автоматы в руках, а лица скрывали маски. Чужие. Из другого клана. Тишина стала гнетущей, звенящей, как натянутая струна. И тогда Феликс почувствовал его. Еще до того, как увидел. Запах ворвался в ноздри, обжигающий и знакомый до боли. Не просто альфа. Его альфа. Смесь кожи, темного дерева, дорогого виски и чего-то неукротимого, дикого — запах гор, по которым бродят снежные барсы. Сердце Феликса пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой, пытаясь вырваться из грудной клетки. Он замер, вцепившись пальцами в бархатную обивку скамьи, сквозь перчатки чувствуя холод шелка. Шаги за его спиной были уверенными, тяжелыми, неспешными. Они отдавались эхом под сводами, заглушая сдавленный вздох кого-то из родственников. Феликс не отводил взгляда от профиля Сунхёна в гробу. Смотри, — говорил он себе. — Смотри на него. Это твой муж. Он лежит здесь из-за того, кто сейчас идет сюда. Рядом с ним пространство сдвинулось, воздух сгустился, и бархат скамьи слегка прогнулся под новым весом. Тепло, исходившее от крупного тела, обожгло Феликса через тонкую ткань костюма. Он продолжал смотреть прямо перед собой, но все его существо было обращено влево, к тому, кто теперь сидел в полуметре от него. Хван Хёнджин не говорил ничего. Он просто сел, развалившись по-хозяйски, положил ногу на ногу, закинул руку на спинку скамьи позади Феликса, не касаясь его. Его присутствие было оглушительным. Оно заполнило собой все — и скорбную церемонию, и страх в зале, и саму память о человеке в гробу. Феликс чувствовал на себе его взгляд. Взгляд, который всегда был как физическое прикосновение — тяжелое, властное, знающее. Он знал, что сейчас Хёнджин изучает его профиль, черный костюм, дрожащие ресницы за темными стеклами. Знает и ждет. Церковь замерла в оцепенении. Никто не смел пошевелиться. Даже священник у алтаря стоял бледный, сжимая в руках библию. И только тогда, когда напряжение достигло точки, когда Феликсу показалось, что он задохнется от этого запаха и этой тишины, Хёнджин наклонился к нему. Его губы оказались в сантиметре от уха Феликса, и шепот, низкий и бархатный, прозвучал громче любого крика: — Красивые цветы. Но они ему не идут. Уголок губ Феликса дрогнул, потянулся в слабую, почти невесомую улыбку. Горькую и уставшую. — Не стыдно тебе? — его голос прозвучал тихо, только для двоих, хрипловатый от сдавленных эмоций. — Явиться сюда, на его похороны, в окружении десятка наемников. Хёнджин не ответил сразу. Его взгляд скользнул с бледного профиля Феликса на его светлые волосы, аккуратно уложенные, но уже потерявшие идеальность от долгого сидения в сыром воздухе. Он медленно снял перчатку, обнажив длинные, сильные пальцы. Движение было небрежным, почти ласковым. Он протянул руку и подхватил прядь, выбившуюся у виска Феликса. Шелковистые волосы обернулись вокруг его пальца, будто сами искали этого прикосновения. Феликс замер, а дыхание застряло в горле. Этот простой, интимный жест в полуметре от гроба мужа был более вызывающим, чем любые слова или автоматы его людей. — Стыдно? — наконец, прошептал Хёнджин, закручивая прядь еще туже, но не причиняя боли. Его голос был густым, как мед, и таким же сладким от скрытой угрозы. — Нет, малыш. Не стыдно. Это не похороны. Это — закрытие счета. Он потянул за прядь, совсем чуть-чуть, вынуждая Феликс непроизвольно повернуть к нему голову. Теперь они были лицом к лицу, разделенные лишь темными стеклами очков. Феликс видел свое искаженное отражение в черных зрачках альфы. — Он сам виноват, — продолжил Хёнджин, и его тон стал ледяным, хотя пальцы в волосах Феликса оставались теплыми. — Он знал правила. Знал, что тронет чужое — получит пулю. А тронет то, что принадлежит мне... Взгляд Хёнджина упал на высокий воротник Феликса, скрывающий порез. Он отпустил прядь, и его пальцы, еще более жгучие от контраста с холодным воздухом, скользнули по шее омеги. Чуть выше воротника, туда, где под тканью пряталась свежая рана. Прикосновение было едва ощутимым, но Феликс вздрогнул, будто от удара током. — ...получит гораздо больше, — Хёнджин закончил фразу, тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что по спине Феликса пробежали мурашки. — Не стоило оставлять на тебе отметины, Феликс. Никому. Особенно ему. Его палец задержался на месте пореза, будто ощупывая память о лезвии через слои ткани. Это был и суд, и приговор, и странное, извращенное утешение. В этом прикосновении было больше права собственности, чем во всех трех годах брака с человеком в гробу.

***

Несколько дней назад В доме царила тишина. Тяжелая, предгрозовая, давящая на барабанные перепонки. Феликс замер у двери кабинета, вжимаясь спиной в прохладное дерево. Он чувствовал это – тонкую, как паутина, трещину в привычном ледяном порядке их брака. Сунхён вернулся поздно, и даже не заглянул в столовую, где остывал ужин. Он прошел прямо в кабинет, хлопнув дверью так, что задрожали хрустальные подвески люстры. Феликс не знал, что произошло. Кто вывел альфу из себя на этот раз? Неудачная сделка? Провокация со стороны клана Хванов? Или что-то более личное, то, о чем он, омега, не имел права знать? Но масштаб ярости чувствовался в воздухе – он был густым, едким, с запахом озона перед ударом молнии. За три года Феликс научился читать оттенки гнева Сунхёна. Было холодное, презрительное молчание. Были язвительные, уничижительные комментарии, резавшие больнее пощечины. Бывали грубые толчки, болезненные захваты запястий, оставлявшие синяки под рукавами. Но Сунхён, с его маниакальной заботой о внешнем лоске и репутации, никогда не переходил черту, за которой оставались видимые следы. Феликс был его вещью, ценной и презентабельной. Царапины на фарфоре снижали его стоимость. Сегодня было иначе. Дверь кабинета распахнулась, Сунхён стоял на пороге, и его обычная холодная маска была сметена чем-то первобытным и темным. Глаза горели не привычным презрением, а чистой яростью. Запах гнева, терпкий и горький, ударил в нос, заставив Феликса инстинктивно отшатнуться. — Войди, — прозвучало негромко, но в этом тихом приказе была сталь. Феликс повиновался, каждый шаг давался с усилием. Он еще надеялся, что это просто очередная словесная расправа. Пока не увидел на массивном дубовом столе короткий, изогнутый охотничий нож в кожаном чехле. Он лежал там, будто ждал своего часа. — Ты знаешь, — начал Сунхён, медленно приближаясь. Его голос был странно ровным, что пугало больше крика. — Я всегда считал тебя умным. Податливым. Ты умел не высовываться. Не задавать лишних вопросов. Он остановился в сантиметре от Феликса. Его дыхание, горячее и учащенное, обожгло кожу. — Но, видимо, я ошибался, — продолжил он, и в его тоне появилась опасная, шепотная нота. — Или ты ошибся, позволив себе думать, что можешь иметь что-то свое. Что-то помимо того, что я тебе даю. Феликс не успел понять, о чем речь. Не успел даже испугаться по-настоящему, как рука Сунхёна молниеносно взметнулась и вцепилась в его волосы у виска, резко откинув голову назад. Боль, острая и неожиданная, вырвала короткий вдох. — Кто это был, Феликс? — прошипел Сунхён, прижимаясь губами к его уху. — Чей запах я почувствовал на тебе три дня назад? Кто осмелился? И тогда Феликс понял. Неуловимый шлейф другого альфы, смешавшийся с его собственным запахом после той случайной, стремительной встречи в укромном уголке сада. Он думал, что ветер, дождь, духи… Он думал, что скроет. Но нос Сунхёна, ревнивый и параноидальный, учуял чужое. — Это… это ничего, — попытался выдохнуть Феликс, хватая ртом воздух. — Я не… Удар был стремительным. Не по лицу. Сунхён толкнул его так, что Феликс споткнулся и упал грудью на край стола. Прежде чем он смог опомниться, холодная тяжесть прижала его спину. И тогда он увидел. Сунхён взял в руку тот самый нож. Лезвие, освободившееся из чехла, блеснуло тусклым светом под люстрой. Ужас, ледяной и абсолютный, сковал все тело. Это был уже не просто гнев. Это была ярость. — Я не оставляю на своем клейма, — проговорил Сунхён, и его голос вдруг стал почти ласковым, отчего по спине Феликса побежал ледяной пот. — Но я могу стереть чужое. Лезвие коснулось кожи под челюстью слева. Не режущее движение, нет. Сначала — просто леденящее прикосновение стального острия. — Скажи, чей это был запах, — потребовал Сунхён, нажимая чуть сильнее. Острая боль, точечная и жгучая, пронзила Феликса. Он почувствовал, как по коже теплой струйкой побежала кровь. — Ничей! — вырвался у него крик, смешанный со слезами паники. — Я клянусь! Ничей! Но Сунхён уже не слушал. Ярость, ревность и осознание собственной уязвимости — потому что кто-то осмелился приблизиться к его вещи, свели его разум на нет. Нож дрогнул в его руке. Это не было попыткой убийства. Это было меткой. Напоминанием. Актом абсолютного, варварского владения. — Больше никогда, — прошипел Сунхён, проводя лезвием еще на сантиметр, оставляя на коже тонкую, жгучую линию. — Слышишь? Больше никогда не позволяй никому даже дышать в твою сторону. Или в следующий раз я вырежу это из тебя вместе с горлом. Он отступил, отпустив его. Феликс сполз со стола на колени, одной рукой хватая ртом воздух, другой прижимаясь к горящей, сочащейся кровью ране на шее. Он смотрел снизу вверх на Сунхёна, который, тяжело дыша, смотрел на нож, а потом на него, будто впервые видя содеянное. В его глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на осознание, но тут же было поглощено все той же черной, неконтролируемой яростью. — Выйди, — бросил он, отвернувшись. — И чтобы я больше никогда не чувствовал на тебе этого запаха. Феликс поднялся, шатаясь. Рука, прижатая к шее, стала липкой и теплой. Он вышел, оставив за собой на паркете темные капли, похожие на слезы из рубина. Зеркало в ванной отражало бледное, искаженное болью лицо. Феликс стоял под холодным светом лампы, дрожащими пальцами пытаясь затянуть бинт вокруг шеи. Белая хлопковая лента уже окрасилась в ржаво-розовый цвет в том месте, где она прижималась к порезу. Три раза он ронял рулон, пока наконец не сумел сделать небрежный, но плотный узел. Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Голос старшего слуги, Ынми, прозвучал сквозь дерево тревожно и жалостливо: — Господин Феликс… позвольте, я помогу. Нужно продезинфицировать, это опасно… — Уходите, — выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым от сдавленных рыданий. — Уходите, Ынми. И никому ни слова. Ничего не было. Я порезался… бритвой. Сами понимаете. Ложь повисла в воздухе, прозрачная и хрупкая. Но Ынми, служивший в доме двадцать лет и видевшей всё, лишь тихо вздохнул. Послышались отдаляющиеся шаги. Он остался один. Стоял, упираясь ладонями в холодную керамическую раковину, глядя на свое отражение в зеркале. На глаза навернулись горячие, предательские слезы, но он вцепился зубами в нижнюю губу до боли, пока не почувствовал привкус крови. Нет. Он не заплачет. Не здесь. Не в этих стенах. Слезы будут означать слабость, а слабость в этом доме — это приглашение к новой жестокости. Это признание поражения. Он ждал. Часы в холле пробили полночь, потом час, два. Дом погрузился в глухую, каменную тишину — ту, что наступала, когда его хозяин наконец отключался, утомленный собственной яростью. Феликс прислушался. Ни звука из спальни Сунхёна. Только мерное тиканье часов за стеной. Тогда он двинулся. Он оделся в темное, ничем не примечательное: простые черные штаны, свитер с высоким воротником, скрывающим повязку, и легкую куртку. В его движениях не было страха, только холодная, отточенная решимость. Он знал путь. Выучил его за месяцы тайных встреч, превратив в ритуал надежды. Каждая трещинка в паркете, каждый скрип половицы были отмечены в его памяти. Он спустился по служебной лестнице, избегая глаз камер — их слепые зоны он изучил так же досконально. Через кухню, мимо кладовой, к черному ходу, который выходил в запущенный сад. Воздух был холодным, пахнущим влажной землей и гниющими листьями. Дождь только что прекратился. Под старым вязом, чьи корни вздымали плитку дорожки, он замер. Сердце колотилось не от страха быть пойманным, а от предвкушения. От ярости, которая наконец нашла выход. Из тени, отлитой луной, отделилась темная фигура. Невысокий, коренастый мужчина в простой одежде курьера — Чанбин, один из людей Хёнджина. Он не сказал ни слова, лишь кивнул. Его глаза, быстрые и острые, мельком скользнули по повязке на шее Феликса, и в них вспыхнула безмолвная ярость. Феликс последовал за ним через лабиринт живой изгороди, к калитке в задней стене, которую обычно охранял всего один человек. Сегодня охранника не было. Чанбин отодвинул засов — он был уже смазан и подогнан, чтобы не скрипеть. За стеной, в глухом переулке, ждала невзрачная серая машина. Не роскошный лимузин, а обычный седан, который терялся в потоке. Феликс скользнул на заднее сиденье. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая его от прежней жизни. Машина тронулась, плавно выезжая на пустые ночные улицы. Феликс не оглядывался. Он смотрел прямо перед собой, на убегающие в темноту огни фонарей. В его груди бушевала странная смесь — леденящая дрожь освобождения и жгучая, невысказанная ярость. Он прижимал ладонь к бинту на шее. Боль была якорем. Напоминанием и причиной. Они ехали недолго. Ворота в высоком, неприступном заборе открылись перед ними автоматически, пропуская машину на территорию, которую клан Ли считал своим главным вражеским плацдармом. Особняк Хванов возвышался вдалеке, массивный и темный, с редкими горящими окнами. Машина остановила у бокового входа. Чанбин снова вышел первым, огляделся и кивнул Феликсу. Тот вышел. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но внутри него все горело. Он поднялся по короткой лестнице. Дверь была не заперта. И вот он стоял в просторном, аскетично обставленном холле. Здесь пахло по-другому. Деревом, кожей, сигаретным дымом и тем самым, неукротимым запахом диких гор и снежных барсов, который теперь ассоциировался с единственным возможным спасением и такой же возможной погибелью. Из глубины темного коридора послышались шаги. Тяжелые, размеренные, не терпящие спешки. Феликс замер, вцепившись пальцами в подол куртки. Каждый удар сердца отдавался гулким эхом в его ушах, смешиваясь с этим приближающимся, властным ритмом. И вот он появился. Обогнул поворот, заполнив собой пространство. Хван Хёнджин. Без пиджака, в простой темной рубашке, закатанной по локтям. На его лице не было ни удивления, ни вопроса — лишь сосредоточенная, хищная внимательность. Он сразу увидел Феликса, стоящего посреди холла, мелкого дрожащего зверька, заблудившегося во враждебном лесу. И что-то внутри Феликса — та струна, что была натянута до предела с момента удара ножом, с момента лжи прислуге, с этого безумного побега, оборвалась. Беззвучно и окончательно. Вся осторожность, весь холодный расчет, вся ярость, что держала его на ногах, испарились. Ноги сами понесли его вперед. Он бросился через холодный мраморный пол в эти единственные в мире объятия, которые не оттолкнут, не назовут слабым, не потребуют объяснений. Хёнджин даже не дрогнул под этим внезапным натиском. Он просто раскрыл руки и принял его. Сильные руки обхватили его, прижали к твердой, надежной груди. Феликс впился лицом в складки его рубашки, вдохнул тот самый, пьянящий, подавляющий все другие запах — кожи, дерева, диких гор. Тот запах, что был и прибежищем, и наркотиком, и смертельным приговором для другого. Он затрясся. Мелкой, неконтролируемой дрожью, которую уже не мог сдержать. Все тело будто выкрикивало то, чего не смели сказать губы. Хёнджин не произнес ни слова. Он лишь крепче прижал его к себе, одной ладонью охватив затылок, пальцами впутавшись в светлые волосы. Другая рука легла на его спину, тяжелая и успокаивающая. И тишина. Тишина, в которой Феликс чувствовал, как Хёнджин читает его. Как его инстинкт, обостренный месяцами знания и желания, сканирует каждую дрожь, каждое прерывистое дыхание, запах страха и боли, смешанный с его естественным ароматом персиков. Эта тишина длилась вечность и мгновение одновременно. Пока Хёнджин не оторвал его — не грубо, а настойчиво, от своей груди, держа за плечи. Его глаза, темные и пронзительные, изучали его лицо, заметив бледность, тени под глазами, стиснутые до побеления губы. Затем его взгляд упал ниже. На высокий воротник свитера. И вот тогда что-то изменилось в его лице. Никакой ярости еще не было. Сначала — просто понимание. Холодное, кристально ясное. — Что он сделал? — спросил Хёнджин. Его голос был тихим, низким, почти бархатным, но в нем уже дребезжала стальная струна. Феликс молчал, глотая ком в горле. Он знал, что от этого альфы не скрыть правды. Хёнджин читал его, как открытую книгу, все эти месяцы тайных встреч. Он знал каждую его уловку, каждую попытку скрыть боль, каждый жест, которым Феликс пытался защитить свое достоинство. Прятаться было бессмысленно. — Феликс, — повторил Хёнджин, и в его тоне появилось не терпящее неповиновения требование. Одна его рука отпустила плечо и поднялась к его шее. Пальцы коснулись края свитера, нащупывая неровность бинта под тканью. — Покажи мне. И Феликс, смотря в эти черные, всевидящие глаза, понял, что сопротивляться не только бесполезно, но и не нужно. Он устал нести это в одиночку. Устал от лжи. Он медленно потянулся к воротнику и оттянул его вниз, обнажая белую, уже испачканную повязку. Хёнджин не стал ждать, пока он развяжет узел. Он сам осторожно, но решительно подцепил край бинта и потянул. Материал отлип от раны, и свежий, еще не затянувшийся порез обнажился в холодном воздухе. Тонкая, аккуратная линия, но глубокая. Сделанная с намерением. В ту секунду, когда взгляд Хёнджина упал на полосу, воздух в холле сгустился и похолодел. Никакой ярости на его лице все еще не было. Только абсолютная, ледяная пустота. Но Феликс почувствовал, как пальцы альфы, все еще лежащие на его шее рядом с раной, на мгновение сжались — не причиняя боли, но с такой силой, что казалось, вот-вот хрустнут кости. А потом напряжение спало. — Так, — произнес Хёнджин всего одно слово. Голос его был тише шепота, но в нем звучал приговор. Он больше не смотрел на рану. Он смотрел на Феликса. — Он коснулся тебя лезвием. — Он… он почувствовал, — выдохнул Феликс, его голос был хриплым шепотом, прижатым к груди Хёнджина. — Чужой запах на мне. После той встречи в саду. Он учуял. И… разозлился. Он произнес это, ожидая вспышки, упрека, вопроса «зачем ты был так неосторожен?». Но ничего этого не последовало. Хёнджин лишь издал низкий, похожий на рычание, звук где-то глубоко в груди. Его пальцы, все еще лежащие рядом с раной, провели по неповрежденной коже — жест, одновременно и ласковый, и властный. — Он сам виноват, — проговорил Хёнджин, и в его тоне не было ни капли сомнения. Лишь холодная, железная логика. — Он сам свел нас. Помнишь? Феликс замер, уткнувшись лбом в его плечо. Да. Помнил. Как мог забыть? Это было несколько месяцев назад. Благотворительный ужин, устроенный мэром города. Одно из тех немногих светских событий, где враждующие кланы вынуждены были на несколько часов складывать оружие и делать вид, что они — просто уважаемые бизнесмены и филантропы. Война уходила в тень, уступая место шампанскому, фальшивым улыбкам и тихому звону хрусталя. Именно на таком вечере Сунхён, скрипя зубами от необходимости соблюдать протокол, впервые за годы их брака вывел Феликса в свет. Не из желания похвастаться, а потому что того требовал статус. Супруг влиятельного Ли Сунхёна должен был быть на виду, демонстрируя безупречность их союза. Феликс помнил, как дрожали его колени под тонкой тканью смокинга, как высокий воротник рубашки душил его, а взгляд Сунхёна, скользящий по нему, говорил яснее слов: «Одно неверное движение, и тебе конец». И тогда, среди блеска и притворства, к ним подошел он. Хван Хёнджин. Глава вражеского клана, призрак из кошмаров Сунхёна, воплощенная угроза. В идеально сидящем костюме, с ледяной, почти насмешливой вежливостью на лице. — Ли Сунхён, — произнес он, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал как вызов под мелодии струнного квартета. — Какая неожиданная встреча. Сунхён застыл, его пальцы, лежащие на локте Феликса, впились в плоть так, что тот едва сдержал вскрик. Но протокол был сильнее ненависти. Пришлось отвечать. Вежливо, холодно. — Хван Хёнджин. Да, неожиданная. И тогда Хёнджин повернул взгляд на Феликса. Не скользнул, а именно повернул, будто замечая его впервые, хотя Феликс знал — этот человек знал о его существовании все. Его глаза, темные и всепроникающие, смерили Феликса с головы до ног, и в них не было ни презрения, ни простого любопытства. Был интерес. Глубокий, хищный, затаенный. — А это, должно быть, ваш супруг? — спросил Хёнджин, и уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Очарователен. Сунхёну пришлось его представить. Слова, произнесенные сквозь стиснутые зубы, звучали как скрежет металла: — Мой муж, Ли Феликс. Феликс, следуя дресс-коду, опустил глаза и сделал легкий, почти невидимый поклон. Но в тот миг, когда его взгляд упал на пол, он почувствовал на себе тяжесть взгляда Хёнджина. Не как на вещи, принадлежащей другому. А как на… загадке. На цели. На чем-то, что уже тогда, в первый миг встречи, Хёнджин отметил для себя как свое. Они не обменялись больше ни словом, но этого хватило. Сунхён увел Феликса прочь, его пальцы были словно стальные клещи. А Феликс, весь холодный внутри, унес с собой память об этом взгляде. О взгляде, который видел не просто украшение, а его. Хёнджин был прав. Сунхён сам свел их. Он вывел Феликса из золотой клетки прямо под прицел самого опасного хищника в их мире. И этим подписал себе смертный приговор задолго до того, как лезвие коснулось кожи Феликса. Хёнджин больше ничего не сказал. Вместо этого его большая, сильная рука обхватила запястье Феликса — не грубо, но с такой твердостью, в которой не оставалось места для сопротивления. Он взял его ладонь в свою, пальцы сомкнулись вокруг холодных, дрожащих пальцев омеги, и легкое, едва ощутимое натяжение заставило Феликса поднять взгляд. — Идём, — произнес Хёнджин, и его голос потерял ледяную остроту, обретя низкую, успокаивающую ноту. — Сначала рана. Он повел его к двери спальни, не выпуская руки. В холле у камина дежурил немолодой мужчина с бесстрастным лицом — Ким, личный слуга и, как Феликс догадывался, один из самых доверенных людей Хёнджина. — Аптечку. Сюда, — бросил Хёнджин, не останавливаясь. Ким лишь кивнул и растворился в темноте коридора. Спальня Хёнджина была такой же, как и он сам: аскетичной, мощной, лишенной излишеств. Темное дерево, кожа, простые линии. Ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлечь или смягчить. Он подвел Феликса к огромной кровати и мягко, но настойчительно усадил на край. Вскоре вернулся Ким, неся старую, но добротную деревянную аптечку. Хёнджин взял ее из его рук одним движением и кивком отпустил слугу. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив их в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Хёнджин опустился на колени перед Феликсом. Это не было жестом покорности. Это была позиция хирурга, готовящегося к операции. Он открыл аптечку, вынул антисептик, стерильные салфетки, тонкий пластырь. Его движения были точными, выверенными, и без суеты. Феликс сидел неподвижно, глядя на темную макушку альфы, на мощный затылок, на то, как уверенные пальцы откупоривают флакон. Запах медицинского спирта смешался с запахом кожи и дерева. — Что ты… что ты с ним сделаешь? — наконец, прошептал Феликс, не в силах больше выносить эту тягучую, напряженную тишину. Хёнджин не отреагировал. Он смочил салфетку, и его свободная рука вновь поднялась к шее Феликса. Пальцы аккуратно отодвинули свитер, обнажая рану. Прикосновение прохладной, пропитанной антисептиком ткани заставило Феликса вздрогнуть и зашипеть от боли. — Терпи, — тихо скомандовал Хёнджин, не останавливаясь. Он обрабатывал порез тщательно, вычищая невидимую грязь, будто стирая с кожи воспоминание о лезвии Сунхёна. И только когда он наложил аккуратный пластырь, идеально ровный, скрывающий шрам, он заговорил. Не поднимая глаз, глядя на свою работу. — Ты знаешь, — начал он, его голос был низким, задумчивым, будто он говорил сам с собой. — За все эти месяцы, с тех пор как я впервые увидел тебя на том дурацком приеме… ты был единственным. Единственным омегой, чьи просьбы я слушал. Он поднял глаза. Они были темными, бездонными, полными какой-то странной, невысказанной тяжести. — Каждый раз, когда наши дела пересекались, когда я ловил его на слабости, когда у меня был шанс покончить с ним раз и навсегда… я слышал твой голос. Твой шепот в моей памяти: «Не надо. Не убивай его». И я отступал. Не из-за жалости к нему. Никогда. Из-за тебя. Он положил руку на колено Феликса, его ладонь была горячей даже через ткань брюк. — Потому что я знал, что его смерть принесет тебе боль. Пусть даже ты его ненавидишь. Пусть даже ты боишься. Это была бы боль потери статуса, безопасности, привычного ада. И я позволял ему жить. Ради тебя. Теперь его голос изменился. В нем появилась сталь. Та самая сталь, что лежала в основе всего его существа. — Но он посмел, — прошипел Хёнджин, и его пальцы на колене Феликса слегка сжались. — Он посмел поднять на тебя руку. Оставить свою метку на коже того, кто уже тогда, с первой встречи, принадлежал мне. Он осквернил не просто тебя. Он осквернил мою собственность. Мое решение. Мое… милосердие. Он поднялся с колен, возвышаясь над Феликсом, заполняя собой все пространство комнаты. Его тень накрыла омегу. — Так что теперь, малыш, — он наклонился, и его губы почти коснулись уха Феликса, а голос упал до опасного, интимного шепота, — Забудь о своих просьбах. Забудь о жалости. Больше я никому не позволю прикасаться к тому, что мое. Ни лезвием. Ни взглядом. Ни мыслью. Он сделал свой выбор, а я сделаю свой. А твоя задача — просто быть здесь. С этим, — он провел пальцем по краю пластыря на его шее, — Как с последним подарком от бывшего мужа. И последним предупреждением для всего мира. В ту же секунду, как слова растворились в воздухе, Хёнджин сократил последнюю дистанцию между ними. Губы альфы обрушились на его, властно и безоговорочно. В этом не было нежности первых встреч, украденных в темноте сада. Горьковатый привкус виски, тепло дыхания, жгучий, всепоглощающий запах кожи и диких гор — все это смешалось в единый, опьяняющий коктейль. Феликс вздрогнул, но не отпрянул. Напротив — его тело отозвалось мгновенно, словно ждало только этого. Он ответил с той же готовностью, с какой бросался в его объятия в холле. Его губы приоткрылись под натиском, позволяя, приглашая, требуя большего. Хёнджин, почувствовав это разрешение, этот безмолвный вызов, издал низкий, похожий на рычание звук глубоко в груди. Его руки скользнули с плеч Феликса вниз, к застежке легкой куртки. Резкое, нетерпеливое движение, и ткань соскользнула с дрожащих плеч, упав бесшумным черным облаком на пол. Но альфа не остановился. Его пальцы вцепились в подол темного свитера с высоким воротником — в тот самый, что скрывал пластырь и память. — Подними руки, — прорычал Хёнджин прямо в его губы, прерывая поцелуй лишь на секунду. Феликс послушался, закинув руки за голову, обнажая торс тонкой бледной кожей, мерцающей в свете камина. Свитер сняли одним резким движением, и холодный воздух комнаты обжег кожу, заставив ее покрыться мурашками. Но стыд или страх не пришли. Был только трепет предвкушения. Он сидел перед ним, дыша часто и прерывисто, чувствуя, как взгляд Хёнджина, тяжелый и обжигающий, медленно скользит по каждой линии его тела, по ребрам, проступающим под кожей, по плоскому животу, по белой повязке на шее. Этот взгляд был таким же физическим, как прикосновение. Он сдирал с Феликса последние слои защиты, оставшиеся от прошлой жизни, обнажая не просто тело, а самую суть — уязвимую, отчаявшуюся, жаждущую. И только тогда, полностью удовлетворившись этим осмотром, Хёнджин двинулся. Нежно, но с непререкаемой властностью, он положил ладони на плечи Феликса и мягко, но неумолимо надавил, заставляя омегу лечь. Феликс позволил себя вести. Он опустился на прохладный шелк простыней, не отрывая взгляда от темных глаз, нависших над ним. Хёнджин последовал за ним, не спеша, как хищник, уверенный в своей добыче. Он оперся руками по обе стороны от головы Феликса, заключив его в клетку из собственного тела и неукротимого присутствия. Мир сузился до пространства этой кровати, до этого взгляда, до густого, дурманящего запаха, который был повсюду. Феликс лежал, полностью отданный во власть альфы, и в его груди не было страха. Была лишь оглушительная, всезаполняющая тишина после долгой бури. И понимание, что эта кровать — не просто место. Это — его новый алтарь, его последнее прибежище и точка невозврата, отмеченная не холодом лезвия, а жаром этого тела, нависшего над ним, готового забрать все, что осталось, и взамен дать… все. Феликс не смог сдержать стон, когда губы Хёнджина покинули его рот и обрушились на шею. Горячие, влажные прикосновения скользили по чувствительной коже, выискивая каждый нерв, каждое место, от которого сознание мутилось, а в жилах закипала кровь. И при этом с поразительной точностью, Хёнджин избегал того самого участка под пластырем. Он огибал его, целуя кожу выше и ниже, дразня и обжигая, но никогда не касаясь самой раны. Это было одновременно и бережностью, и еще одним знаком владения: это — его отметка. Но боль от нее — только моя. Стоны Феликса, хриплые и прерывистые, терялись в тихом потрескивании камина. Его пальцы впивались в простыни, в складки рубашки на широкой спине альфы, цепляясь за реальность, которая расползалась, как дым. А потом его бедра вздрогнули, когда большие, горячие ладони Хёнджина спустились ниже. Одной рукой альфа продолжал прижимать его к матрасу, своей тяжестью и волей, в то время как пальцы другой нашли пряжку на чужих, дешевых брюках — на той одежде, что пахла страхом и побегом. Резкий, неприятный звук расстегивающегося ремня прозвучал неожиданно громко. Феликс замер, на мгновение вернувшись в реальность, где он был не просто омегой под своим альфой, а беглецом, переступившим порог вражеского логова. Но Хёнджин не дал страху укорениться. Его зубы слегка сомкнулись на чувствительной мочке уха, заставив Феликса выгнуться с новым, уже совсем потерянным стоном. — Тише, малыш, — прошептал он прямо в ухо, и его голос был густым от желания. — Всё уже позади. Это — только твоя одежда. Последнее, что от него осталось. И сейчас мы снимем и это. Металлическая змейка молнии поползла вниз с тихим шелестом. Хёнджин не спешил. Каждый сантиметр открывающейся кожи он отмечал поцелуем, прикосновением ладони, жаром своего дыхания. Феликс лежал, охваченный огнем, позволяя этому пламени поглотить последние остатки стыда, страха, памяти. Альфа не заставил ждать. Его руки, сильные и уверенные, скользнули под чужую спину, подхватили брюки вместе с тонким бельем — последними лоскутами его старой жизни, и одним плавным, решительным движением стянули их вниз. Феликс, дыша рвано и прерывисто, послушно поднял бедра. Его движения были машинальными, лишенными стыда или сопротивления, как если бы эта покорность была вшита в его суть. Он приподнял их, оторвав от прохладного шелка, подставив себя еще больше, и для жеста, и для взгляда, и для следующего шага этой неумолимой церемонии принятия. Ткань скользнула по его коже с тихим, окончательным шуршанием. Сначала по тонким, напряженным бедрам, потом по коленям, по икрам. Хёнджин стягивал их вниз, к щиколоткам, а затем, когда Феликс пошевелил ногами, окончательно сбросил их с кровати на пол, где они упали в бесформенную темную кучу рядом с курткой и свитером. Воздух в комнате, прохладный и пахнущий кожей и дымом, обнял его обнаженное тело целиком. Феликс лежал теперь полностью нагой, если не считать белый пластырь на шее — единственный, чужеродный элемент на этой новой, чистой странице. Его кожа, бледная и гладкая, мерцала в свете огня, и по ней пробегала легкая, почти невидимая дрожь — не от холода, а от абсолютной уязвимости и освобождающего осознания: здесь больше нечего скрывать. Хёнджин замер на миг, его горячее дыхание обжигало кожу внутренней поверхности бедер Феликса. Ладони альфы, твердые и властные, плотно обхватили узкие кости, удерживая омегу в неподвижности. Его большие пальцы лежали в чувствительных впадинах у самого основания таза, впиваясь в кожу не для причинения боли, а как окончательный акцент владения — здесь, где тело было наиболее хрупким и уязвимым. — Вот ты какой, — прошептал Хёнджин, его голос гудел низкой, довольной вибрацией, смешанной с насмешкой. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул вниз, пока Феликс, задыхаясь, чувствовал, как по его внутренностям прокатывается новая, смущающая волна жара. Он не мог видеть, но ощущал — стыдливо, влажно, предательски, как его собственное тело откликается на этот исследующий взгляд. Как сжимаются внутренние мышцы, пытаясь скрыть свою готовность, и от этого только выпуская наружу еще больше прозрачной, блестящей смазки. Хёнджин наблюдал. Он видел, как розовая дырочка непроизвольно пульсирует, сжимаясь в тщетной попытке сохранить достоинство. Смазка медленно, почти лениво стекала по нежной коже, оставляя влажный, поблескивающий в огне камина след. Уголок губ Хёнджина дрогнул, растягиваясь в ухмылку, в которой не было ничего, кроме торжествующего удовлетворения. — Смотри-ка, — его шепот был густым, как патока, и таким же сладким от скрытой угрозы. Он наклонился ниже. Его дыхание, горячее и влажное, обрушилось на самую чувствительную точку, заставив Феликса вздрогнуть всем телом и издавить из горла сдавленный, беспомощный звук. Хёнджин не касался губами, нет. Он лишь дышал. Наблюдал, как от этого горячего потока влага выделяется еще обильнее, как тело Феликса полностью отказывается подчиняться разуму, выдавая себя с головой. — Я даже не начал, а ты уже течешь, — продолжил альфа, его голос звучал приглушенно. — Ждешь. Его ладони на бедрах слегка сжались, пальцы впились еще глубже, еще властнее, наверняка оставляя синяки, которые проявятся завтра. Он шире раздвинул бедра Феликса, открывая его полностью — для взгляда, для воздуха, для неизбежного. Стон вырвался из его горла, когда Хёнджин наконец коснулся. Широкий, влажный, невероятно горячий язык провел снизу вверх по самому центру его дрожащей, обнаженной дырочки. Феликс вздрогнул, как от удара током, его спина выгнулась, отрываясь от матраса. Пальцы, уже измявшие простыни, впились в темные волосы альфы, в этот шелковистый, непокорный хаос. Он не тянул, не руководил — лишь цеплялся, ища якорь в этом бушующем море ощущений. Хёнджин, казалось, только этого и ждал. Его собственные пальцы, лежавшие на бедрах Феликса, сжались, зафиксировав их, не давая омеге двинуться с места. Он держал его, как держат добычу, чтобы та не вырвалась, пока хищник наслаждается пиром. И он наслаждался. Его язык снова коснулся входа, уже не скользя, а нажимая, твердо, настойчиво. Феликс вскрикнул, но крик превратился в надрывный, хриплый стон, когда кончик языка уперся в напряженное, пульсирующее колечко мышц и начал медленно толкаться внутрь. Это было неприлично. Невыносимо. Неописуемо. Жар и влага, идущие изнутри, смешивались с жаром и влагой извне. Феликс зажмурился, но это лишь обострило другие чувства. Он чувствовал каждую шероховатость языка, каждое движение мощных мускулов альфы, работающих над ним. Чувствовал, как его собственное тело, предательское и жаждущее, раскрывается, поддается, впускает эту лавину ощущений все глубже. Хёнджин толкнул сильнее. Язык вошел глубже, растягивая нежные стенки, которые судорожно сжимались, пытаясь удержать захватчика, и тут же расслаблялись, приглашая проникнуть дальше. Наконец, Хёнджин отступил. Звук был влажным, откровенным, заставляющим кровь приливать к щекам Феликса. Воздух, холодный по сравнению с внутренним жаром, обжег растянутые, чувствительные ткани, и Феликс снова застонал, на этот раз от потери. Но альфа не отпустил его. Он просто поднял голову, его губы блестели влагой в полумраке. Его взгляд, темный и непроницаемый, поднялся к лицу Феликса, искаженному от наслаждения. Он все еще держал его за бедра, не позволяя дёрнуться. — Знаешь… — его голос был хриплым, густым от слюны и желания. — Я всегда знал. По запаху. Сладкий, пряный, с кислинкой… Но думал, это просто аромат кожи. Он медленно, с наслаждением облизал собственные губы, смакуя вкус. — А ты внутри, — Хёнджин продолжил, и в его голосе прозвучало низкое, довольное удивление, смешанное с торжеством. — Ты внутри, малыш, точно как спелый персик. Тот самый, что вот-вот лопнет от сока. Он снова наклонился, и его следующий поцелуй, уже не на вход, а на внутреннюю часть бедра, был одновременно нежным и обещающим продолжения. — И я сейчас выпью тебя до дна. Воздух в груди Феликса застрял колючим комом. Всё его существо, всё сознание было приковано к одному-единственному месту — к тому, где влажный, невероятно жаркий язык Хёнджина снова коснулся его, скользнул, вошел на сантиметр, выскользнул. Это было безумие. Обещание. Пытка. Каждое движение заставляло его дергаться, стоны вырывались хрипыми, разбитыми волнами. И вот, в самый разгар этого сладкого кошмара, когда язык углубился сильнее, раздвигая, заполняя, Феликс почувствовал новое прикосновение. Сухое, жаркое, твердое. Кончик пальца. Он коснулся растянутого, пульсирующего входа, уперся, замер на секунду, и вошел. Это было уже острое, точное, неумолимое проникновение. Мышцы Феликса бешено сжались, но палец Хёнджина, уверенный и сильный, преодолел сопротивление с одной лишь влажной помощью его собственного тела. Глубокий, раздирающий стон вырвался из груди Феликса. Его ноги задрожали, пальцы вцепились в простыни. Альфа не остановился. Его губы и язык продолжали свою работу на внутренней поверхности бедра, оставляя мокрые, горячие следы, в то время как палец медленно, с чудовищным терпением, погружался внутрь. Он двигался, исследуя, нащупывая каждую складку, каждую напряженную мышцу. Феликс откинул голову назад, его горло было обнажено, на шее билась жилка. Мир поплыл и закружился. И тогда появился второй. Кончик второго пальца присоединился к первому, надавил рядом. Боль была слабой, но приятной. Феликс застонал — коротко, отрывисто. — Хёнджин… — имя сорвалось с его губ хриплым, разбитым шепотом. Альфа оторвался от кожи его внутренней поверхности бедра, оставив на ней влажный, горячий след. Его взгляд, затуманенный желанием и безраздельной властью, поднялся к лицу Феликса. — Скажи, — его голос был низким, хриплым от напряжения, но в нем звучала железная воля. — Чего ты хочешь, малыш? Скажи мне. Феликс не мог ответить. Его разум был расплавленным свинцом, тело — натянутой струной, готовой лопнуть. Он лишь застонал бессвязно, когда пальцы альфы внутри него раздвинулись, растягивая. Хёнджин усмехнулся, коротко и почти беззвучно. Он понял этот язык лучше слов. Наклонив голову, он коснулся кончиком языка основания напряженного, отчаянно пульсирующего члена Феликса. Легкое, едва ощутимое прикосновение, подобное удару тока. Феликс вздрогнул всем телом, его бедра непроизвольно дернулись вверх, навстречу этому жгучему призраку ласки. Стон, вырвавшийся из его горла, был нечленораздельным, полным желания. — Вот так, — прошептал Хёнджин у его кожи, и горячее дыхание альфы обожгло чувствительную плоть. — Я знаю. Его язык скользнул вверх, медленно и мучительно. А пальцы внутри Феликса в это время неумолимо двигались — то глубоко, то неглубоко, то растягивая, то нащупывая ту самую точку, от которой мир переворачивался с ног на голову. Феликс захлебывался собственными стонами. Каждое движение языка, каждый толчок пальцев закручивало пружину в его низу живота все туже, все нестерпимее. Он был на краю, балансировал над пропастью, и единственное, что удерживало его от падения, — это твердая хватка Хёнджина на его бедрах и его властный, все контролирующий ритм. И тогда, когда Феликсу показалось, что еще секунда — и он рассыплется на атомы, Хёнджин добавил третий палец. Боль была яркой, резкой, но тут же растворилась в море жгучего наслаждения, когда пальцы, уже ставшие единым целым, раздвинулись, окончательно открывая его. Феликс раскрыл губы в немом, задушенным в его собственной груди крике. В тот же миг горячий, бездонно влажный рот Хёнджина полностью поглотил его член. Феликс выгнулся, оторвав плечи от матраса. Мир взорвался белым светом за его веками. Это было слишком. Слишком много. Слишком сильно. Три пальца внутри, растягивающие, заполняющие, нащупывающие самую сокровенную точку. И этот рот — горячий, жадный, неумолимый, который опускался и поднимался, забирая его все глубже в сладкую, удушающую пучину. Он ничего не видел, ничего не слышал, кроме собственного бешеного сердцебиения и влажных, неприличных звуков. Его пальцы вцепились в темные волосы Хёнджина, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе. Время остановилось. Существовало только это — всепоглощающее, безжалостное доведение до края, до последней грани, где тело и душа готовы были разорваться на части. Именно в тот миг, когда три пальца Хёнджина в очередной раз нащупали внутри него ту сокровенную точку, и надавили на нее с силой, от которой сознание Феликса побелело, прозвучал приказ. Низкий, густой, властный, прорезавший сладкий туман небытия: — Кончай. И тело Феликса, доведенное до предела, лишенное последних крупиц контроля, просто подчинилось. Волна спазмов пронзила его от макушки до кончиков пальцев на ногах. Глухой, раздирающий крик застрял в его горле, превратившись в хриплый, надрывный стон. Он выгнулся дугой, каждый мускул напрягся до предела. А внизу, в горячей, бездонной влажности рта Хёнджина, излился долгий, пульсирующий поток. Хёнджин не отстранился. Он принял все, каждую пульсацию, каждый толчок, с низким, довольным гулом в горле. Его пальцы внутри продолжали свое движение, выжимая последние капли, продлевая спазмы до грани болезненного наслаждения. Когда последняя судорога отступила, оставив тело Феликса влажным, дрожащим и пустым, Хёнджин медленно отстранился. Его блестящие губы приоткрылись. Язык — розовый, уверенный, медленно провел по нижней губе, собирая капли, а затем по верхней. Звук был нарочито громким, неприличным в гробовой тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием огня и тяжелым дыханием Феликса. Хёнджин смотрел на него, и в его темных глазах горели угли торжества и неподдельного, дикого удивления. — Даже сперма, — прошептал он, и его голос, хриплый от напряжения, звучал почти с благоговением, смешанным с насмешкой. — Даже она у тебя сладкая, малыш. Как мед. Как спелый плод изнутри. Эти слова, грязные и невероятно интимные, обрушились на Феликса с новой силой. Он лежал, обессиленный, опустошенный, его кожа горела от стыда и невозможного удовольствия. И тогда он почувствовал их снова. Пальцы. Все еще внутри него. Глубоко, влажно, неумолимо присутствующие. Они не двигались, просто были там — жаркое, живое напоминание о только что случившемся и о том, что еще, несомненно, будет. От этого осознания, от чужих слов, от влажного тепла внутри, по его телу пробежала новая, мелкая дрожь. Его внутренние мышцы, чувствительные и перевозбужденные, непроизвольно сжались вокруг вторжения. Туго, влажно, с тихим, мокрым звуком. Феликс застонал. Длинно, безнадежно, стыдливо. Из последних сил, вытягивая воздух в хриплый, срывающийся шепот, Феликс выдохнул: — Трахни… уже… пожалуйста… Слова повисли в воздухе, наглые и умоляющие одновременно. Хёнджин замер на мгновение, а затем из его груди вырвался низкий, бархатный смешок. В нем не было насмешки — лишь глубокая, хищная удовлетворенность и обжигающее одобрение. — Просишь красиво, малыш, — проговорил он, его голос звучал приглушенно от близости к его коже. — Кто бы мог подумать. Он не стал спорить, не стал тянуть время дальше. Его пальцы, скользкие и жаркие, медленно, с едва уловимой неохотой, выскользнули из Феликса. Звук был влажным, окончательным, и тело омеги отозвалось на эту внезапную пустоту содроганием — протестом и облегчением одновременно. Хёнджин поднялся с колен, его тень накрыла Феликса целиком. И Феликс, вместо того чтобы отвести взгляд, прикрыть лицо или отвернуться, сделал единственное, что могло прийти в голову его опустошенному, жаждущему разуму. Он уставился. Его широко раскрытые глаза, затуманенные и все еще сияющие от только что пережитого, прилипли к фигуре альфы. Он наблюдал, как Хёнджин отходит на шаг, как его сильные, уверенные руки поднимаются к пряжке собственного ремня. Металлический щелчок прозвучал громко, как выстрел в тишине комнаты. Феликс пялился без зазрения совести. Смотрел, как длинные пальцы расстегивают пуговицы на темных брюках, как ткань, натянутая на мощные бедра, наконец ослабляет хватку. Он видел каждое движение, каждую тень, ложащуюся на рельеф пресса, на грудь, покрытую темными волосами. Он смотрел, завороженный, на это воплощение грубой, необузданной силы, которое сейчас должно было стать его миром, его болью и его единственным спасением. Хёнджин, чувствуя на себе этот пристальный, голодный взгляд, лишь усмехнулся уголком губ. Он не торопился, снимая рубашку через голову, обнажая торс, покрытый шрамами и татуировками — карту битв и побед, написанную на коже. Каждый мускул играл под светом камина, когда он наклонялся, чтобы стянуть брюки и белье одним плавным движением. И вот он предстал перед Феликсом во всей своей устрашающей, величественной наготе. Доминирующий, возбужденный, готовый. Его взгляд встретился с горящим взглядом омеги. — Нравится то, что видишь? — спросил Хёнджин, его голос был густым и тихим. Он сделал шаг вперед, к кровати, и Феликс, не в силах выдержать этого зрелища, наконец прикрыл веки, но тут же снова открыл их, боясь упустить хоть секунду. Его дыхание стало прерывистым, а в низу живота, казалось бы совершенно пустом, снова затеплился жаркий, предательский огонек. Феликс, повинуясь глубинному, выученному за три года инстинкту, сделал слабое движение, чтобы перевернуться на живот. Это была поза, которую предпочитал Сунхён. Поза, не предполагающая взглядов в глаза, ласк или чего-то, кроме функционального, унизительного владения. Старая клетка диктовала свои законы даже в момент ее окончательного разрушения. Но жесткая, неумолимая хватка на его бедре остановила его на полпути. — Нет, — голос Хёнджина прозвучал прямо над ним, тихо, но с такой стальной интонацией, что Феликс замер. — Никогда. Альфа легкой, но непререкаемой силой вернул его на спину, прижав плечи к матрасу. Его огромная ладонь легла на щеку Феликса, большой палец провел по влажной, дрожащей нижней губе. — Я хочу видеть тебя, — прошептал Хёнджин, и в его темных глазах горела не просто страсть, а какая-то требовательная одержимость. — Каждый твой вздох. Каждую морщинку боли. Каждую слезу наслаждения. Я заберу все, но ты будешь смотреть на меня. Понял? Феликс, захваченный этим взглядом, мог лишь кивнуть, коротко и беспомощно. Его сердце колотилось где-то в горле. Хёнджин наклонился. Его поцелуй не был нежным. Он был властным, заявляющим права. Губы альфы захватили его, язык вторгся в рот в тот самый миг, когда его тело, выстроившееся между раздвинутых бедер Феликса, наклонилось вперед. Феликс почувствовал невыносимое давление в самой своей уязвимой точке. Его глаза расширились, и он попытался оторваться от поцелуя, чтобы вдохнуть, но Хёнджин не позволил. Его рука на затылке вцепилась в волосы, удерживая его на месте. И тогда альфа вошел. Одним резким, безжалостным толчком. Боль, смешанная с наслаждением, разорвала Феликса изнутри. Глубокий стон вырвался из его груди, но тут же был поглощен ртом Хёнджина, утонул в его поцелуе, превратившись в хриплый, подавленный звук где-то в самом горле. Слезы брызнули из его глаз, тут же смахнутые большим пальцем альфы. Хёнджин не отступал, не давал передышки. Он был внутри него до предела, неподвижный и всепоглощающий, пока тело Феликса судорожно сжималось вокруг вторжения, пытаясь приспособиться к невероятной, растягивающей полноте. И только когда первый шок прошел, когда стон в поцелуе перешел в прерывистое, беспомощное дыхание, Хёнджин наконец оторвался от его губ. Его собственное дыхание было тяжелым и горячим. Он смотрел в глаза Феликса, в эти широкие, полные слез темные глаза. — Вот так, — выдохнул он, и его голос гудел низкой, вибрирующей нотой. — Теперь ты мой. Каждой клеткой. И я буду смотреть, как ты это принимаешь. Хёнджин не двигался несколько долгих секунд, давая телу Феликса привыкнуть к растягивающей полноте. Его руки, огромные и сильные, крепко обхватили узкие бедра омеги, пальцы впились в плоть, закрепляя свою власть. Потом он отодвинулся — медленно, почти полностью, и Феликс застонал от внезапной пустоты. И тут же вогнал член обратно. Первый толчок. Пробный. Жестокий и точный. Тело Феликса отозвалось судорожным сжатием, но стон, вырвавшийся из его губ, был не от боли. В нем дрожала темная, пьянящая нотка наслаждения, которую нельзя было подделать, и Хёнджин уловил ее. Его взгляд, пристальный и всевидящий, заметил, как веки Феликса задрожали, как губы приоткрылись в беззвучном крике, в котором было больше требования, чем мольбы. И этого было достаточно. «Ага», — прошептал он про себя, и на его лице заиграла ухмылка того, кто понял, что добыча не только сдалась, но и жаждет быть съеденной. Темп изменился мгновенно. Медленные, пробные толчки сменились ритмичными, мощными, неумолимыми. Хёнджин вбивал член в него с силой, от которой вся кровать содрогалась и скрипела в такт. Каждое движение было рассчитанным ударом по самой чувствительной точке внутри Феликса, заставляя того выгибаться и стонать, теряя последние остатки стыда. Феликс вцепился в него. Его пальцы, искавшие опору, впились в широкую, мускулистую спину альфы. Ногти, коротко остриженные, но отточенные отчаянием и наслаждением, врезались в загорелую кожу, оставляя на ней длинные, красные полосы. Он царапал, как дикий, загнанный в угол зверек, выпуская наружу всю накопленную за три года боль, страх и новую, всепоглощающую ярость желания. Хёнджин только глубже вошел в него от этого, издав низкий, одобрительный рык. Он не останавливал его, не отталкивал — напротив, его движения стали еще яростнее, будто эта ответная боль только подстегивала его. Он склонился над Феликсом, его горячие губы покинули растерзанный рот омеги и обрушились на его шею. Поцелуи не были нежными. Они были жадными, властными, помечающими. Он целовал, кусал, облизывал чувствительную кожу под челюстью, спускался к ключице, обходя стороной лишь белый пластырь. Каждое прикосновение губ было клеймом, горячим и влажным, поверх холодного шрама от лезвия. — Никто, — прошептал Хёнджин прямо в его кожу, его голос был хриплым от напряжения, но каждое слово падало, как молот. — Слышишь? Никто больше не посмеет. Ни тронуть. Ни посмотреть. Ни даже подумать о тебе. Он толкнулся особенно глубоко, намеренно, заставляя Феликса взвыть. — Ты весь мой, — продолжал он, и в его шепоте звучала первобытная, неоспоримая правда. — От кончиков этих грязных ноготков, — он с силой вдавил бедра Феликса в матрас, — До каждой слезинки на этих прекрасных ресницах. И теперь ты будешь принимать только меня. Его губы снова нашли губы Феликса, заглушая ответный стон, поглощая его, делая своим. Движения Хёнджина стали еще более неистовыми, будто каждое произнесенное слово подливало масла в огонь его одержимости. Второй раз Феликс кончил без приказа. Оргазм накатил внезапно, подлый и всесокрушающий, спровоцированный одним точным, яростным толчком, когда член Хёнджина снова врезался в ту самую, чувствительную точку внутри него. Это был не взрыв, как в первый раз, а долгая, выворачивающая наизнанку волна. Его тело выгнулось в немом крике, пальцы впились в спину альфы так, что, казалось, достанут до кости. Из его перехваченного горла вырвался лишь хриплый, сдавленный звук, а из кончика члена — несколько последних, горячих капель, бессильно падающих на его собственный живот. Хёнджин почувствовал это мгновенно. Сумасшедшее, пульсирующее сжатие вокруг своего члена, это влажное, жадное объятие, выжимающее из него последние капли контроля. Его собственное дыхание, до этого ровное и властное, сорвалось на хриплый, звериный рык. — Да, — вырвалось у него, больше звук, чем слово. И он кончил. Он вошел в Феликса до самого основания и замер, изливаясь внутрь него долгими, горячими толчками. Сперма заполняла Феликса, переполняла, и тот бессильно стонал, чувствуя, как его изнутри распирает чужой, властный жар. Хёнджин не спешил выходить. Он оставался внутри, тяжелый и неумолимый, своим весом прижимая дрожащее, влажное от пота и слез тело Феликса к матрасу. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу на шее омеги. Он чувствовал, как под собой бьется бешено сердце, как вздымается грудь в тщетных попытках отдышаться. И тогда, в этой абсолютной тишине после бури, он наклонился к самому его уху. Его губы коснулись мочки, а шепот был настолько тихим, настолько интимным, что это было страшнее любого крика. — Однажды, — прошептал Хёнджин, и в его голосе звучала не грубость, а какое-то пугающее, безраздельное убеждение. — Однажды, малыш, в этом плоском, измученном животе… будут наши дети. Моя кровь. Моя метка. Выношенная тобой. Он медленно, почти ласково, провел большой ладонью по влажной, горячей коже низа живота Феликса, как будто уже сейчас ощущая под пальцами обещанную округлость. — И весь мир будет знать, чье это семя в тебе проросло. И чей омега его выносил. Феликс, все еще не в силах вымолвить ни слова, лишь зажмурился, чувствуя, как от этих слов, от этого прикосновения, от жара внутри, по его спине пробегает новая, ледяная и одновременно пьянящая дрожь. Ту ночь Феликс провёл не украдкой, под покровом темноты, а в центре вселенной, имя которой было Хёнджин. Он уснул, прижатый к его груди, под гулкое биение сердца, звучавшее для него громче любого колокола. И проснулся не от собственного страха, а от твердых губ на своем плече, от властных рук, снова заявляющих права на его сонное тело. Утро было не бегством. Оно было шествием. Его не выводили через чёрный ход и не прятали на заднем сиденье невзрачного седана. Перед ослепительным утренним солнцем, бьющим в глаза, расступились ворота особняка Хванов. И Феликс, всё ещё чувствуя в каждом мускуле следы прошлой ночи, вышел не один. Рядом с ним шагал Хёнджин. В идеально сидящем чёрном пальто, с лицом, высеченным из гранита. Его рука лежала на пояснице Феликса — не как поддержка, а как знак, как печать. За ними, чётким строем, двигалась дюжина его людей. Не скрывающихся теней, а явной, грозной силы. Их шаги отдавались эхом по мокрой от росы брусчатке. Машина, ждавшая их, была не седаном, а длинным, чёрным, полированным лимузином — символом власти, который невозможно не заметить. Феликс сел в него, глядя в окно, но уже не на убегающий мир, а на мир, который теперь расступался перед ними. Он возвращался в особняк Ли не как вор, а как завоеватель. Или как самый ценный трофей. Их приезд не был неожиданностью. Люди Сунхёна, бледные и напряжённые, уже ждали у ворот своего логова. Они видели этот кортеж, видели фигуру Хёнджина, выходящую из машины рядом с их господином Феликсом. Паника, злоба, недоумение — всё это читалось в их глазах. Но они были солдатами. Они подняли оружие. Завязалась перестрелка. Короткая, яростная и абсолютно односторонняя. Люди Хёнджина действовали с холодной, хирургической точностью. Выстрелы звучали как сухие щелчки. Один за другим охранники падали, не успев сделать и пары выстрелов. Без пафоса, без лишнего шума. Просто зачистка территории. Хёнджин не выпускал Феликса из-за руки. Он вёл его через этот хаос, как сквозь дождь, прикрывая своим телом, но не позволяя отвернуться или закрыть глаза. «Смотри, — будто говорило его железное молчание. — Это твоя старая жизнь. И вот как она заканчивается». Они вошли в дом. В тот самый холл, где накануне вечером Сунхён устроил свою последнюю, яростную расправу. Теперь здесь пахло порохом и страхом. И в центре этого ада, спиной к лестнице, стоял он. Ли Сунхён. Его лицо было искажено не злостью, а ледяным, непроницаемым шоком. Он смотрел не на Хёнджина, а на Феликса. На своего омегу, которого вёл за руку его злейший враг. На его шее, поверх высокого воротника, красовался свежий, тёмный синяк — отпечаток пальцев альфы. Сунхён видел это. Видел отсутствие страха в его глазах. Видел ту новую, опасную покорность, с которой Феликс стоял плечом к плечу с убийцей. — Феликс, — произнёс Сунхён, и его голос, всегда такой уверенный, дрогнул. Это было не имя, а обвинение. Последняя попытка вернуть контроль. Но Феликс ничего не ответил. Он просто смотрел. Смотрел на человека, который три года был его тюремщиком. И в его взгляде не было ни страха, ни ненависти. Была лишь пустота. Та самая пустота, что остаётся, когда из клетки наконец-то выпускают. Хёнджин отпустил его руку и сделал шаг вперёд. Он не говорил громких слов, не произносил тирад. Вся необходимая речь уже прозвучала ночью, в шёпоте на влажной коже. Теперь оставалось только действие. Он выхватил пистолет — не спеша, почти небрежно. Поднял его. Секунда показалась вечностью. Сунхён, казалось, всё понял. В его глазах мелькнуло что-то похожее на горькое, искажённое осознание. Он попытался что-то сказать, сделать движение. Выстрел прозвучал негромко, приглушённый дорогим глушителем. Сухой, чёткий хлопок. Пуля вошла ровно между глаз. Точно, безжалостно, как финальная точка в долгом предложении. Тело Сунхёна откинулось назад, ударилось о перила лестницы и бесформенно сползло на пол, оставляя на полированном дереве широкий, алый мазок. Хёнджин опустил руку с пистолетом. Он обернулся к Феликсу. Не чтобы проверить его реакцию, не чтобы утешить. Он просто искал его глаза, чтобы закрепить в них этот миг. — Всё, — произнёс он, и в этом одном слове был подведён итог всей прошлой жизни Феликса. Он протянул руку, ладонью вверх. Не приказ, а предложение. Последний шаг из старого ада в новый. И Феликс, глядя на неподвижное тело у своих ног, а затем на эту протянутую руку, сделал свой выбор. Он вложил свою холодную ладонь в горячую, твёрдую руку Хёнджина. Не оглядываясь, он позволил увести себя прочь — из дома, который был ему тюрьмой, в объятия того, кто стал его палачом и единственным владельцем. Навсегда.

***

Настоящее время Холодный шёпот Хёнджина рассеял марево воспоминаний, вернув Феликса в ледяную реальность церкви, к запаху воска и увядших лилий. — О чём задумался, малыш? — губы альфы снова оказались в сантиметре от его уха. — Не нашу ли последнюю ночь вспоминаешь? Ту, где ты так громко просил… Феликс не смог сдержать короткий, почти беззвучный хмык. Он не стал его скрывать, не стал опускать голову ниже. Этот звук, тихий и циничный, прозвучал прямо в священных стенах, над телом его мужа. Хёнджин увидел дрогнувший уголок его губ. И в ответ его собственные губы растянулись в медленной, одобрительной, по-волчьи острой улыбке. Он снова наклонился, и его следующий шёпот был таким интимным, что от него по коже Феликса побежали мурашки. — Какой же ты развратный, — прошипел он с наслаждением. — На похоронах собственного мужа… а в голове у тебя — наш с тобой секс. Ты просто безнадёжен. Он произнёс это не с осуждением, а с восхищённым, властным торжеством. Как будто этот последний грех Феликса был его величайшей победой. И затем, с той же небрежной грацией, с какой вошёл, Хёнджин поднялся. Он выпрямился во весь свой внушительный рост, отряхнул несуществующую пыль с рукава и положил ладонь на плечо Феликса — тяжёлую, тёплую, неоспоримую. — Всё это очень интересно, — громко, на весь зал, произнёс он, и его голос, низкий и уверенный, перекрыл гулкий шёпот. — Но нам пора домой. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Домой. Не «забрать его», не «увести». Домой. Как будто у них уже был общий дом. Как будто прошлая ночь и утреннее убийство уже скрепили их союз прочнее любого обета. Скамья за их спинами взорвалась возмущёнными шёпотами. Один из пожилых альф — дядя Сунхёна, член семейного совета — порывисто вскочил, его лицо побагровело от ярости и унижения. — Вы не можете просто… Это же святотатство! Феликс! Останови его! Но он не успел сделать и шага. Два человека Хёнджина в форме мгновенно сместились, встали между ним и их боссом. Автоматы, до этого нейтрально висевшие на ремнях, были подняты. Не для стрельбы. Просто подняты. Молчаливое, леденящее предупреждение. Движение в зале замерло. Хёнджин даже не обернулся. Он лишь слегка повернул голову, бросив взгляд через плечо. Взгляд был холодным, как сталь в январскую ночь. — Я ещё вернусь, — сказал он спокойно, почти беседуя. — Чтобы разобраться с… наследством. Со всем этим хламом, — он ленивым жестом обвёл рукой роскошный траурный зал, гроб, родственников. — Который, вообще-то, теперь принадлежит Феликсу. По закону. А Феликс, — он наконец посмотрел прямо в глаза дрожащему дяде, — Принадлежит мне. Так что считайте, что с сегодняшнего дня я ваш новый главный кредитор. И собеседник. Мы ещё поговорим. Он закончил. Больше не было слов. Было только действие. Хёнджин повернулся к Феликсу и снова протянул руку. Открытой ладонью вверх. Так же, как и утром, на фоне тела его мужа. Феликс посмотрел на эту руку. На широкую ладонь, на длинные, сильные пальцы, которые несколько часов назад доводили его до безумия. Он посмотрел на гроб с белыми лилиями. На лица родственников, искажённые шоком и ненавистью. На свою старую жизнь, лежащую в гробу и сидящую на скамьях. И он принял протянутую руку. Его пальцы, всё ещё в чёрных перчатках, легли на ладонь Хёнджина. Хватка альфы сомкнулась — твёрдая, окончательная, ведущая. Хёнджин повёл его по проходу между скамьями. Шаг за шагом. Мимо застывших в немом ужасе гостей, мимо священника, не знающего, продолжать ли службу, мимо гроба, который они оставляли позади. Шаги эхом отдавались под сводами. Феликс шёл, не опуская головы, чувствуя на себе десятки взглядов — осуждающих, шокированных, завистливых. Но единственный взгляд, который имел значение, был взгляд альфы, идущего впереди, ведущего его навстречу новой, тёмной и безраздельной свободе. Они вышли из церкви в холодный свет октябрьского утра. Дождь почти прекратился. Ворота распахнулись перед ними, и длинный чёрный лимузин ждал у подножья лестницы. Хёнджин не отпустил его руку, пока не усадил на заднее сиденье, сам скользнув рядом. Дверь захлопнулась с глухим, плотным стуком, отсекая мир церкви, лилий, шёпотов и осуждающих взглядов. Тишина внутри салона была необыкновенной, глухой, будто машина была бронированной капсулой, уносящей их в другую реальность. За стеклами, тонированными до черноты, мир проплывал беззвучным, размытым акварельным пятном. Феликс сидел, всё ещё ощущая на ладони тепло хватки Хёнджина, всё ещё чувствуя тяжесть взглядов, впившихся в его спину. Они давили. Как плащ, пропитанный дождём. Как последние оковы старой жизни. И тогда, не глядя на Хёнджина, который откинулся на спинку сиденья с видом полного, удовлетворённого хозяина положения, Феликс поднял руку. Его пальцы в тонкой чёрной коже нашли дужки тёмных очков, скрывавших его глаза всё это время. Он снял их. Сначала ощутил лёгкость на переносице, где остались едва заметные вдавленные следы. Потом — прохладу воздуха на открытых веках. Он моргнул, и мир за окном, хоть и остался размытым, приобрёл чуть больше света, чуть больше оттенков серого. Но главное — он почувствовал не это. Он ждал, что на него нахлынет страх. Страх новой неволи, нового владельца, чья власть была куда страшнее, потому что рождалась не из холодного расчёта, а из всепоглощающей, хищной одержимости. Он ждал стыда. Стыда за свой циничный хмык у гроба, за тепло, всё ещё разливавшееся по низу живота при похабном шёпоте альфы. Но ничего этого не пришло. Вместо этого пришло ощущение… лёгкости. Странной, немыслимой лёгкости. Как если бы с его плеч сняли невидимый, но невыносимо тяжёлый груз, который он таскал так долго, что перестал его замечать. Воздух, которым он вдохнул, показался ему кристально чистым, несмотря на замкнутое пространство лимузина. Это не была клетка. Клетка осталась там, в церкви, в гробу из чёрного дерева. Клетка пахла холодным презрением, прагматичной жестокостью, бархатным удушьем. То, что было здесь… Это было иное. Это было логово. Территория хищника. И здесь были свои законы — жёсткие, простые, кровавые. Но здесь не было лжи. Не было притворства. Желание Хёнджина было оголённым, яростным и направленным только на него. В этом был ужасающий, но честный комфорт. В этом была свобода — странная, извращённая, купленная ценой крови и предательства, но свобода. От прошлого. От притворства. От необходимости быть тем, кем он не был. Феликс опустил очки на колени. Он смотрел в окно, но уже не видел убегающих улиц. Он видел отражение своего лица в тёмном стекле. Бледное, с тёмными кругами под глазами, но с открытым, незащищённым взглядом. Впервые за долгие годы. Рядом послышалось движение. Хёнджин не сказал ни слова. Он просто протянул руку и положил свою ладонь ему на затылок. Тяжёлую, тёплую, властную. Не как захват, а как утверждение. «Ты здесь. Ты мой. И тебе некуда больше деваться». И Феликс, глядя на своё отражение, на которое теперь легла тень от руки альфы, не отстранился. Он позволил. Он принял это прикосновение. Потому что в этой новой, чудовищной свободе, это — его место. И это — его выбор.