Прощание

      Поля, поля, поля… Пока еще зеленые полотна травы тянулись снаружи. Она положила палец между страницами в нужном месте и прилипла взглядом к окну, стараясь не думать, что в другом месте блестит глянцевым покрытием небольшая фотокарточка. Стараясь не думать о страшных черных буквах The Times, не думать о конверте, который обнаружила в почтовом ящике пять дней назад. Не думать.       Она колебалась, прежде чем взять билет на поезд, но сейчас понимала, что поступила верно. Сложно вести машину, когда в мыслях ты за семнадцать лет и за десятки лиг отсюда. Пейзажи Северной Англии только усиливали ностальгию. И если бы только ее…       «Как что-то может быть настолько чуждым и родным одновременно?»       Она предприняла еще одну попытку — переключила внимание с картины за окном на девушку напротив. Копна непослушных ярко-рыжих волос, подстриженных по последней моде. Чуть длиннее, чем у…       «Нет, нет, не думай об этом!»       При более внимательном рассмотрении девушка оказалась старше, чем Ширли думалось сначала. Лет тридцать, возможно, и постарше. И она тоже явно была в дурном настроении. Тонкие губы скорбно поджаты, темные глаза из-под густо накрашенных ресниц смотрят как будто в пустоту.       «Такой же взгляд, должно быть, и у меня».       Из дорожной сумки девушки, почти невидной под пестрыми брелоками и прочими висюльками, торчал свернутый в рулон номер Times. И снова она почувствовала, как перед глазами побежали буквы:

      «On 24th of September, 1975, Dr. Mildred S. Ashford, D.Litt., Emeritus Professor of English Literature at the University of Leeds, passed away surrounded by her friends. A private ceremony will be followed by a Service of Celebration of her life at the Langthwaite Hall, Langthwaite, on Tuesday, 30th of September, at at 2:00 p.m. No flowers by request. Donations, if desired, may be sent for the Leeds University Union Access Bursary (c/o John Barrow & Sons, Funeral Directors, 12 Headingley Lane, Leeds LS6 2AS).»

      Лэнгтуайт. Дался он доктору Эшфорд. Сколько она ее помнила, доктор Эшфорд никогда полноценно там не жила, только снимала домик на лето. Но для Милдред Софии Эшфорд этот городишко обладал какой-то особенной, ни с чем не сравнимой силой. Девятнадцать лет назад юная Ширли наивно мечтала, что они купят жилье и поселятся там, наслаждаясь сельскими пейзажами и друг другом. Потом идея все же увидеть Лэнгтуайт стала приносить такую невыносимую боль, что Ширли старалась и вовсе забыть, что такой город где-то существует. И вот, пожалуйста, десятилетия спустя черные буквы издевательски смотрят из некролога Times. Хочет она того или нет, уже сегодня Ширли увидит, как выглядел рай на земле по мнению доктора Эшфорд.       Поля за окном уходили все дальше вниз, точнее, это железная дорога теперь пролегала по возвышенности. Девушка напротив тоже смотрела в окно, сложив руки на объемной, обтянутой винной кожей плаща груди.       Тонкая бумага прилипла к пальцам в том месте, где Ширли заложила страницу. Она вернулась к чтению биографии Лоуренса, но слова никак не хотели складываться в осмысленные предложения. Кое-как осилив еще одну страницу, Ширли закрыла глаза и, устроив книгу на коленях, попыталась сосредоточиться на стуке колес и движении поезда. Так вышло еще хуже: вспомнился сентябрьский поезд Барнсли — Лидс, которым она шесть лет подряд возвращалась от родителей после летних каникул. Вспомнилось горько-сладкое предвкушение, каждый раз овладевавшее ею перед началом учебного года. Вспомнились пухлые книги в мягкой обложке, которые доктор Эшфорд давала на каникулы, как она сама говорила, «для общего развития».       Она снова открыла глаза, посмотрела в темно-оранжевые от наложенного фильтра глаза Лоуренса с обложки. Эта книга была совсем новой, и запах от нее шел другой. А те книги, помнится, пахли старым клеем, поначалу — духами доктора Эшфорд и отчего-то печеньем.       Лоуренс перед глазами позорно расплылся пятном сепии, и Ширли поспешила отвернуться, чтобы не испортить книгу. При этом она случайно встретилась взглядом с женщиной, сидящей через проход. Несколько секунд спустя женщина подняла бровь. Ширли, осознав, что пялится, вновь стала смотреть на пейзажи за окном.       Та женщина тоже показалась ей какой-то особенно мрачной. Или всему виной подавленное состояние Ширли? Она украдкой стрельнула глазами в сторону женщины. Да нет, тут дело не в Ширли. Мешки под глазами, узел на затылке растрепанный, острый нос припух. Может она ехать туда же, куда и Ширли? На вид ей лет пятьдесят…       Поезд резко остановился, и книга чуть было не слетела с колен. Рыжая попутчица со скамьи напротив уже исчезла. А вот женщина из соседнего прохода, похоже, как и Ширли, только что очнулась от мыслей. Вслед за ней Ширли поспешила к дверям, дымящим под ногами печным трубам одинаковых домов.       Рай на земле раем не выглядел. Обычный рабоче-сельский городок в зеленом море полей. Кое-где трава уже начала желтеть, но деревья все еще стояли зелеными. Улочки тихие, не широкие и не узкие. Во дворах припаркованы старые машины, женщины в темных платьях из плотной ткани развешивают белье на веревках. Вдалеке лают собаки. Воздух прозрачный и словно звенящий, какой бывает только в деревнях и небольших городках.       И все же Ширли шла по этим скромным улицам с каким-то трепетом. Везде ей чудилось присутствие доктора Эшфорд, словно она прямо сейчас наблюдала за ней из окна одного из домов или из-за дерева.       Единственно ярким пятном был винный плащ впереди. И, казалось бы, рыжая незнакомка должна бы выглядеть чужой на этих серых улочках, где все друг друга знают. Но чужой была словно только Ширли. Возможно, все это было только в ее голове, но, проходя мимо домов, она краем глаза замечала колыхание выцветших, но опрятных занавесок, лопатками чувствовала взгляды.       Впрочем, рыжая девушка оказалась местной. Ширли убедилась в этом, стоило винному плащу мелькнуть в дверях, над которыми висела вывеска со старомодными ножницами и надписью Lorraine's. Приветственно зазвенел колокольчик, низкий женский голос сказал «О, это ты, Вероника». Продолжения фразы Ширли не услышала, и не только из-за закрывающейся двери.       Голова закружилась так, что стало не до Вероники и ее прически. Провинциальная Lorraine's отбросила Ширли на двадцать два года назад. Тогда такие вывески были повсюду, даже в Лидсе. Никаких Chez Louize и прочих «континентальных» названий не было и в помине. Примерно в такое же место со шторкой из деревянных бусин ходила сама Ширли, когда только-только начала учебу в университете. Тогда она — довольно безуспешно — пыталась отращивать волосы. И, естественно, пыталась придать им приличный вид.       Но вспомнились ей даже не нелепые потуги соответствовать тогдашней моде, а другой связанный с ними случай. Из примерно такой же парикмахерской Ширли вывалилась одним апрельским днем вместе с подружками. Да даже не подружками — скорее, девушками, с которыми она отчаянно пыталась подружиться. У всех у них на затылках красовались маленькие круглые шапочки первокурсниц, а у Ширли еще и новая прическа, на которую она потратила все невеликие сбережения. Одна из девушек — Ширли почему-то до сих пор помнила ее щель между передними зубами — как-то особенно удачно пошутила, и все они на выходе из парикмахерской громко и неприлично смеялись. Хохоча, Ширли повернула голову в сторону и замерла.       По улице, стуча невысокими каблуками, шла женщина. Безусловно, это была женщина — грудь, талия и бедра не давали усомниться в этом. Но то, что было на ней надето… Она носила штаны. И не просто штаны. Это был целый брючный костюм. В конце апреля было еще нежарко, но на женщине не было даже пальто, только тонкий шерстяной свитер вместо рубашки.       Ширли замерла на месте, глазея на это чудо в перьях. Все в этой женщине, от одежды до манеры держаться, было неправильно. Даже ее походка, размашистая, энергичная, никак не могла быть женственной. И все же это Ширли почувствовала себя глупо. Ширли в модной, подаренной на именины узкой юбке, с новой прической и в шапочке первокурсницы чувствовала себя неуместно, как человек, попавший не на ту вечеринку.       Женщина поравнялась с ними, удостоила стайку девиц мимолетным взглядом. Сейчас Ширли понимала, что наверняка мысли доктора Эшфорд были далеко от их компании, но тогда первое, что она подумала, было «Наверняка мы выглядим словно квохчущие дуры!». Второе было «Да она же как минимум вдвое меня старше!».       Это делало прошедшую мимо женщину еще более экстравагантной. Мать Ширли и все ее ровесницы были настоящими леди — настолько, насколько позволяли их финансы. Эта же незнакомка…       Оказалось, что не одна Ширли провожала взглядом высокую широкоплечую фигуру.       — Интересно, где оно работает? — спросила Конни негромко, но людей в этот момент было мало, и вопрос разнесся на всю улицу.       Женщина остановилась. Блеснули багряным зачесанные на боковой пробор волосы, качнулись серьги-капельки. Тонкогубый рот изогнулся в недоброй улыбке.       — Там же, откуда вы все вылетите через семь месяцев.       Да, вот так она встретила доктора Эшфорд впервые в жизни. С самого начала было очевидно, что встреча эта судьбоносная. Впрочем, насколько она судьбоносная, Ширли узнала куда позже. Пока же она думала, что ее всего лишь отчислят из университета.       Тряхнув кудрями, она пригляделась к табличкам на домах. До окон Lorraine's с мыльными разводами было совершенно очевидно, куда идти дальше: улица, по которой все шли с поезда, была главной. Теперь же предстояло сориентироваться и найти гостиницу. Это оказалось тоже несложно: других отелей, кроме Langthwaite Hotel, тут не было.       У стойки прямо перед ней стояла вторая женщина из поезда. Та, с неряшливым пучком. Ну точно приехала на похороны. К собственному изумлению, Ширли ощутила укол ревности. По возрасту эта дама легко могла учиться у доктора Эшфорд. И вид у нее не как у фермерши или швеи. Впрочем, Ширли тут же себя одернула. У них с доктором Эшфорд совершенно особая связь, непохожая на связь учителя и ученика. Была, одернула себя Ширли. Теперь уже точно была. И пусть все не получилось, как в мечтах, это все еще больше, чем то, на что она смела надеяться.       — Добро пожаловать в Лэнгтуайт, мисс Грейвс, — сказал портье, выдавая ключ.       Ширли криво улыбнулась иронии ситуации. Получив свой ключ с номером шесть, она направилась влево по коридору. Внутренняя планировка была какая-то дурацкая, и коридор, который по идее должен был быть прямым, уже успел сделать несколько поворотов. Окон не было, все двери выглядели одинаково, при этом нумерация отчего-то начиналась с конца. Когда же Ширли, адресовав планировщикам пару крепких слов, добралась до шестого номера, ей показалось, что она слышит из-за двери музыку.       Дверь была приоткрыта. Может, это уборщица еще не закончила работу после предыдущих постояльцев?       Слышен был только гнусавый мужской голос, но Ширли вздрогнула, услышав песню. T For Texas, Ее любимая. Что за неприятные сюрпризы? Неужели кто-то решил подшутить над ней в такой день?       Трясущиеся пальцы не сразу нащупали ручку. Дверь скрипнула. В накуренной комнате лицом к окну стояла завернутая в длинный халат фигура. Женщина обернулась на скрип, роскошные волосы цвета воронова крыла рассыпались по темно-зеленому шелку. Несмотря на бодрый, даже легкомысленный тон песни, глаза у нее оказались красные. От дыма?       — Что вы здесь делаете? — Нет, она плакала, голос хриплый и дрожащий.       Ширли обвела комнату растерянным взглядом. Раскрытый чемодан, из которого виднелся ворох разноцветных одежек, по телевизору без звука идут новости, граммофон заливается йодлем Джимми Роджерс.       — Какой это номер? — ответила она вопросом на вопрос, заранее чувствуя себя глупо.       — Девятый. — Совсем молодая, возможно, даже еще учится в университете. Могла она учиться у…       Ширли отогнала мысли. Извинилась перед девушкой и поспешила покинуть номер. Когда закрылась дешевая дверь, вслед за ней качнулась и шестерка, оказавшаяся почти отвалившейся девяткой. Насмешливо поблескивала восьмерка чуть дальше по коридору.       Мысленно обругав себя за глупость, Ширли ввалилась в шестой номер. Бросила дорожную сумку в простое красное кресло, упала во второе, уронила голову на руки. Сил что-либо делать не было. Хотелось провести в этом кресле все время до службы. В голове все еще эхом отдавалась T For Texas. Все же вряд ли эта девочка приехала в Лэнгтуайт ради доктора Эшфорд. Слишком юна, чтобы ценить такие вещи. Да и откуда ей знать про T For Texas? Сама Ширли о музыкальных вкусах доктора Эшфорд узнала, только начав курс магистратуры.       Руки сами нашли в сумочке биографию Лоуренса, отыскали прямоугольник толстой глянцевой фотобумаги. Изначально Ширли хотела повесить ее на стену в спальне или поставить в рамке на прикроватный столик. Но побоялась, что выцветет, испортится, поблекнет. Так что фотография лежала в одном из ящиков в плотном конверте. Ширли редко в него заглядывала — незачем зря бередить душу.       А сейчас белая фигура красовалась перед ней на темном фоне. Ослепительный фрак поражал даже теперь, а уж тогда… Тогда Ширли казалось, что она заполучила изображение богини. Строгой, требовательной, мудрой и эксцентричной богини. Всколыхнулись воспоминания. Слезы, едва сдерживаемые. Оглушенное состояние, словно своим «нет» доктор Эшфорд ударила ее по голове. Жжение в груди — «а какого ответа ты ожидала?» — и вопрос, который она задавала себе тогда. Лицо доктора Эшфорд, мутное сквозь пелену — все-таки заплакала, какой позор. И больнее всего — ее растерянность. Как будто Она не ожидала этого признания. Как будто не знала. Как будто Ширли — не взрослая женщина, — как смешно, тогда она считала свои двадцать четыре зрелым возрастом — а ребенок, которого ей дали подержать.       Вспомнила она и свой дрожащий голос. «Можно тогда попросить вашу фотографию? На память», — ради этих слов она заставила себя прекратить слезы.       Ширли перевернула фотографию. «If youth but knew, if age but could. I do hope you continue your research.» Строгие, чуть угловатые буквы с легким наклоном влево. Крупные. Темно-синие, уже немного поблекшие за давностью лет. Такие безликие и такие глубоко личные одновременно. Такие холодные и такие теплые слова.       Ком в горле стал невыносим. Из Ширли вырвался полувсхлип-полукрик: дикий, совершенно нечеловеческий. Широкий ромб лица доктора Эшфорд снова оказался перед ней. Все в этом лице до сих пор было идеально: темные глаза, глядящие мимо фотографа, целеустремленные губы, наверняка красные, высокие скулы, крупный бриллиант серьги. Доктор Эшфорд на снимке излучала уверенность. Было в этом развороте широких плеч, в небрежно опущенной в карман руке, в опирающейся на кафедру второй что-то, вызывающее желание следовать за ней куда угодно.       Здесь ей было около пятидесяти, хотя по фото Ширли не дала бы больше сорока пяти. Всего за пару лет до того, как они познакомились, доктор Эшфорд принимала участие в юбилейном мероприятии Королевского литературного общества. Там и была сделана эта фотография, во время одной из поздравительных речей. Сколько раз, разглядывая ее по вечерам, Ширли представляла себя на этом собрании, сидящей среди именитых ученых и литераторов, слушающей Ее. Понятно, что никто бы не пустил ее на подобное мероприятие ни сейчас, ни тем более тогда.       Ну разве могла девушка из девятого номера оценить, кто преподавал у них современную литературу? Хотя доктор Эшфорд читала еще несколько дисциплин, а с того момента, как они перестали общаться, могла взять еще какие-то. В любом случае, вид у нее был как у особы поверхностной. Ширли старалась не судить людей, тем более по одной встрече на несколько минут. Но настроение окончательно испортилось, и хотелось на ком-то отыграться, пусть мысленно.       Подремав час и пообедав в кафе напротив отеля, Ширли направилась к кладбищу. Хотелось подготовиться к завтрашнему дню, хотя бы морально. Логичнее было сначала разведать путь к ратуше, но то ли меланхоличное настроение, то ли необъяснимое предчувствие влекли ее на кладбище. В этот час там наверняка будет пусто — можно будет повторить речь на завтра. Меряя шагами гравийные дорожки и шепча заготовленные слова, Ширли поглядывала на неровные ряды могил. Читала фамилии, разглядывала гравюры и каменные фигурки ангелов, вглядывалась в лица на фотографиях. Кладбища отчего-то всегда оказывали на нее успокаивающее воздействие, вводили в медитативное состояние. Грустные, но по-своему величественные места. Ширли не понимала, чего в них находят страшного.       Стоило ей увидеть двух могильщиков, роющих землю, и она поспешила отвернуться. Вполне возможно, они роют новый дом для доктора Эшфорд.       С долей удивления она заметила среди могил фигуру в сиреневом плаще. Кому могло понадобиться кладбище в такой час? Для посещений поздновато, да и небо с минуты на минуту разразится дождем.       Проводив фигуру взглядом, Ширли вернулась к речи. Теперь все ей казалось каким-то дурацким, нарочитым, высокопарным. Доктор Эшфорд не одобрила бы. Она не терпела посредственности.       Волной накатило другое воспоминание. Ноябрь 1953 года. Ширли трясется в университетской библиотеке. Во-первых, от холода — отопление там всегда было не очень, и, хоть она и выбрала место поближе к батарее, озноб все равно пробирался под блейзер. Во-вторых, от того, что ждало ее на следующий день на современной литературе. Доктор Эшфорд слов на ветер не бросала — она делала все, чтобы Ширли и тех пятерых или шестерых девочек, с которыми они попались в тот злосчастный день, вышвырнули с позором. Собственно, одна из девочек — Ширли уже не помнила ее имя — до того перенервничала, что занемогла и уехала к родителям. Конни и девочка с щелью меж зубов тогда потешались — мало ли что сказала явно безумная тетка! Она даже не спросила их фамилий. Может, она и вовсе нигде не преподает. Но доктор Эшфорд преподавала в Университете Лидса. И у нее оказалась превосходная зрительная память.       Конни отчислили на Хэллоуин. Она не смогла удержать в узде свой темперамент и надерзила доктору Эшфорд. А в совокупности с парой задолженностей по другим дисциплинам этого оказалось достаточно.       Остальные девушки чувствовали, что скоро за ней последуют. На каждом занятии можно было быть уверенной, что доктор Эшфорд спросит кого-то из оставшихся четырех. И если остальных она выслушивала без придирок, то на Ширли и троих ее одногруппниц градом сыпались дополнительные вопросы, да такие, что у Ширли волосы дыбом вставали. Ширли пыталась вычленить закономерность. Но ее не было. Доктор Эшфорд могла спросить трех из них в понедельник, двух во вторник, всех четверых в четверг, одну в пятницу. Могла спрашивать два дня подряд. Могла не спрашивать три дня, а на четвертый дергать чуть ли не десять раз за пару. Даже лекция не означала безопасности, потому что на лекциях доктор Эшфорд любила задавать провокационные вопросы по теме и вокруг нее.       Вот Ширли и проводила каждую свободную минуту в подготовке к занятиям. С огромным трудом ей удавалось держаться на B, получить же за экзамен больше С она и не надеялась.       Но и на С еще надо было вытянуть. Так что в тот день Ширли мерзла в библиотеке, перед ней лежала «Современная английская литература: критический обзор», когда она услышала за спиной шаги. Вечером пятницы студентов в библиотеке почти не было, да и шаги были не студенческие: быстрые, но уверенные и не торопливые. Сосредоточиться на чтении, чувствуя чужое присутствие за спиной, было невозможно. Ширли не выдержала и обернулась.       Лучше бы она этого не делала. Даже сейчас, когда она никого не боялась, Ширли в мельчайших подробностях помнила это ощущение — как добыча, на которую хищная птица смотрит перед броском. Подняв голову, на встретилась взглядом с доктором Милдред Эшфорд. Сначала Ширли не заметила ни похожей на рану искусственной розы на лацкане, ни того, какие книги были у нее в руках. Ширли пригвоздил к месту взгляд, смысл которого она примерно поняла только несколько лет спустя. В нем не было враждебности. Но не было и тепла. Так энтомолог смотрит на приколотое булавкой насекомое.       Изучив как следует полное ужаса лицо Ширли, доктор Эшфорд переместила взгляд на стопку книг перед ней, скользнула глазами по «Критическому обзору». Ширли сидела, боясь сделать лишний вдох. Доктор Эшфорд никогда не оскорбляла и не переходила на личности, ее негативное отношение проявлялось только в количестве и сложности вопросов. И все же когда доктор Эшфорд кивнула и прошла мимо, Ширли не смогла сдержать шумного рваного выдоха. Пусть Она слышит, пусть мысленно смеется над ней, плевать, думала она тогда.       А на следующий день вопросы были не такими уж и сложными. Или Ширли так показалось из-за часов, проведенных за подготовкой? Но и потом спрашивать ее стали чуть реже, чем других девушек. Закономерности по-прежнему не было, и доказать это было бы невозможно, но все чаще отвечать на каверзные вопросы вызывали других штрафниц.       Страх перед доктором Эшфорд уходил, и вместе с этим Ширли стала обращать внимание, что в лекциях по современной литературе много интересного, а шутки у доктора Эшфорд хоть и своеобразные, но довольно смешные. Она сама не заметила, как к страху начало примешиваться сначала уважение, затем — обожание. Потом страх исчез вовсе.       Вот этот момент Ширли помнила хорошо. Сразу после экзамена, когда она поняла, что, какой бы злопамятной ни была Эшфорд, итоговую оценку она ставит в зависимости от знаний. Из штрафниц закрыли семестр только Ширли и еще одна девушка. Обе получили А. В следующем семестре весь ад на современной литературе закончился, будто его и не было.       Наворачивая уже третий или четвертый круг по кладбищу, Ширли услышала бормотание. Оно выбило ее из потока мыслей всего на миг. Но этого мига оказалось достаточно, чтобы до Ширли донеслись обрывки фраз, которые она предпочла бы не слышать.       — …несколько поколений студентов… неоценимый вклад…       Похоже, не только она выбрала это место для репетиции речи. На мгновение Ширли вновь почувствовала себя студенткой колледжа. Ревность пополам со жгучим любопытством кипели у нее внутри, не давая сосредоточиться на своих делах. Говорящую не было видно за толстым деревом, и Ширли изменила маршрут. Почти без удивления она узнала в говорящей обладательницу сиреневого плаща, который она прежде заметила на кладбище. Теперь, когда Ширли видела ее лицо, оно показалось смутно знакомым. Женщина все еще не видела ее, и она могла позволить себе поразглядывать ее.       Ровесница Ширли, может, чуть старше. Кто-то из бывших одногруппниц? Нет, те лица Ширли помнила хорошо, пусть подруг у нее и не было. Женщина была привлекательна хрупкой, но не болезненной красотой. Интеллигентного вида, волосы уложены «ракушкой». Преподавательница? Возможно. Были ли у них в университете совсем юные преподавательницы? Была какая-то, но она была пухлая блондинка, а эта изящная брюнетка.       Знакомая незнакомка наконец заметила Ширли, подняла брови. Впрочем, в ее глазах тут же мелькнуло узнавание.       — Как и вы тут! Вы же Ширли, Ширли… Блэкторн?       — Торнуик, — автоматически поправила она, пораженная тем, что сиреневая женщина помнит ее имя. Или, может, они все же общались в колледже? — А вы?..       — Кэтрин. Кэтрин Дотлер. Я…       Теперь вспомнила и Ширли.       — Учились на два курса старше. И жили в комнате напротив в общежитии.       Про эту Дотлер точно ходили какие-то слухи. Было в ее студенческой биографии что-то скандальное. Но в университетские годы Ширли слухами не интересовалась. Сейчас ее ревнивая часть очень об этом жалела.       Они неловко помолчали. Общих воспоминаний было слишком мало, чтобы имело смысл интересоваться текущими делами друг друга, причина приезда в Лэнгтуайт слишком очевидна, чтобы осведомляться о ней.       Наконец заговорила Кэтрин.       — Она была совершенно необыкновенной, правда?       Почему-то эти слова больно кольнули Ширли. Словно у нее было исключительное право видеть уникальность доктора Эшфорд. Стараясь не показывать свое раздражение, она кивнула.       — Да, действительно. Она была… Другой такой уже не будет. — К горлу подкатил непрошенный ком.       — Вы знаете, я же кандидат наук. Совсем как доктор Эшфорд, когда мы учились. И, скажу откровенно, я не видела никого, кто подавал материал так, как это делала она. И она же была лучшим научным руководителем из всех, с кем я когда-либо работала…       Еще одно неприятное открытие за день.       — О, вы тоже писали у нее.       — Магистерскую, да. — Уголки губ Кэтрин слегка приподнялись. Вид ее от этого сделался еще более трагичным.       «Умеют же люди красиво страдать».       — «Концепция общества в романах Ивлина Во». До сих пор помню, представляете? — На ее лице отразилось то туманно-мечтательное выражение, которое Ширли регулярно наблюдала в зеркале в университетские годы. Внутри снова зашевелились подозрения.       Стоять стало холодновато, и они медленно двинулись вперед по дорожке.       — Столько часов провели мы над этой работой… Тогда это казалось таким сложным… Но и таким интересным. Не сочтите за грубость, но я все же думаю, что у нас с доктором Эшфорд была особая связь. Как будто мы знали друг друга задолго до того, как познакомились.       Ширли стиснула зубы. Говорить «у нас тоже» — детский сад. Изобразить, что она искренне рада за эту Дотлер — невозможно. К счастью, Кэтрин приняла ее напряжение за скорбь.       — И дня не проходит, чтобы я ее не вспоминала. Она во всем меня поддерживала. Я могла рассказать ей обо всем, что меня волновало. Мне даже казалось… — Тут она осеклась, бросила на Ширли осторожный взгляд.       Она не договорила, но и не нужно было. Кому, как не Ширли, было понимать, что там казалось Дотлер.       Наверное, стоило деликатно перевести тему, как и полагалось леди. Но Ширли просто не могла вымолвить ни слова, они все застряли где-то в глотке. А в голове роились бесчисленные вопросы. Тебе это показалось, потому что она проявляла необычную благосклонность? Она что-то тебе дарила? А ты ей? Вы много времени проводили наедине? Ходили куда-то вне университета? В кафе, может быть, в кино? Или даже — тут внутренности окончательно завязывались узлом — на танцы? А может, она и обращалась к тебе по-особенному?       К счастью, в пасмурные дни темнело рано и быстро, так что еще через четверть часа они с Кэтрин распрощались. Все еще пребывая в контуженном состоянии, Ширли насилу запихнула в себя омлет с жареной картошкой. Шум кафе затихал на фоне негромкого, утонченного голоса Кэтрин Дотлер у нее в голове. «Мне даже казалось…» На них наслаивалась льющаяся из музыкального автомата история Джонни Уокера.       Прокручивать переживания в голове бесконечно было невозможно, даже переживания такого масштаба. Ширли знала, что через пару часов все начнется по новой, но сейчас она была рада возможности просто погреть руки о толстую белую чашку с дымящимся чаем. Джонни и его письмо сменились чем-то еще, а размышления Ширли ушли в другую сторону.       Вспомнился теплый майский вечер — какой же это был год? 1958? Наверное, все же на год раньше. Тогда она уже училась в магистратуре, но еще не заканчивала курс.       Они задержались допоздна с кем-то из соседок. То, что началось как совместный поход за фруктами, по вине то ли Фанни, то ли Банни превратилось в глобальную шопинг-сессию. Идти в одиночку вечером было страшновато, буфетная была уже закрыта, а апельсинов хотелось неимоверно. Ширли думала, что они сбегают туда-обратно и вернутся назад. Но проклятая Фанни-Банни затащила ее сначала в один магазин, потом во второй… В итоге под конец Ширли буквально тащила ее через городской парк, прижимая к груди бумажный пакет с апельсинами.       И когда она думала, что хуже вечер уже стать не может, они с Фанни-Банни врезались в кого-то в довольно плотной толпе. Пакет порвался, и апельсины раскатились под ногами у зевак. Что это зеваки, Ширли осознала, когда один из апельсинов укатился прямо к группке уличных музыкантов.       Но на этом злоключения не закончились. Потому что оказалось, что ровно за секунду до этого момента вокалист в потрепанном пиджаке выкрикнул: «Для следующей песни нам понадобится несколько девушек, у которых все в порядке с чувством ритма!» И, конечно же, увидев вышедшую вперед Ширли, подумал, что она решилась спеть. Еще глупее Ширли себя почувствовала, когда к ней присоединились две другие девушки — из старшей школы, не иначе.       Ширли панически огляделась, разыскивая в толпе Фанни-Банни, но та как сквозь землю провалилась. Зато на краю импровизированной площадки она заметила фигуру, от одного вида которой сразу же захотелось оказаться за тысячи миль отсюда. Заложив руки в карманы, разгоняя мрак вокруг зажатой в зубах сигаретой, к дереву прислонялась Она. Доктор Эшфорд. На тот момент уже ее, Ширли, научная руководительница. И три года как объект ее осторожных, но вполне целеустремленных ухаживаний. И, не стоило сомневаться, конфуз Ширли она заметила.       Самым разумным сейчас было вежливо улыбнуться парню в потертом пиджаке, сказать, что произошла ошибка, и раствориться в толпе со своими апельсинами. Но, во-первых, это означало возвращаться в общежитие в ночи одной либо искать Фанни-Банни, тоже в ночи. Во-вторых, это означало краснеть перед доктором Эшфорд. Ширли не впервой, и все же хочется ее впечатлить, а не сверкать пятками. Да и было что-то такое в этих насмешливых темных глазах, в этих небрежно заложенных в карманы руках, в распахнутом кофейном пиджаке, что вызывало желание гордо вскинуть голову и встать рядом со школьницами, за спиной у дранопиджачного. У Ширли и впрямь «было все в порядке с чувством ритма», да и вокальных данных, как оказалось, не требовалось: просто подпевать «bop, bop, bop-bop» в такт стучащей по цибику педали.       Ширли не знала, с чего она решила, что доктор Эшфорд одобрит ее маленькое безрассудство. Но, раз решив, отступать она уже не хотела. Стоять со школьницами на подпевках было глупо, но еще глупее было сбежать и искать Фанни-Банни, как потерявшаяся собачка.       Тем более что это оказался Бадди Холли, которого Ширли тогда выделяла из всей рок-н-ролльной плеяды. И в исполнении уличных музыкантов песня звучала не так плохо, как могла бы. Ширли стреляла своими «bop, bop, bop-bop» и стреляла глазами сначала к оставленным на траве апельсинам, потом к сверкающим из-за завесы дыма глазам доктора Эшфорд. Ненадолго ей удалось даже поймать отголосок общего настроения. Ее перестали раздражать вертлявые школьницы, она перестала беспокоиться, что кто-то под шумок утащит апельсины, ее перестали смущать взгляды зевак. Остался только один человек, который имел значение. Который наблюдал за выступлением, не выказывая одобрения. Впрочем, и не уходя тоже. Единственная реакция, которой добилась от нее Ширли своим «bop, bop, bop-bop» — тушение сигареты о подошву ботинка, чтобы сразу же достать новую.       Как только отзвучали последние аккорды акустической гитары, Ширли нырнула в толпу. Она держала курс на то дерево. Точнее, на широкоплечую фигуру, окутанную табачным дымом. Глупо, ребячливо. Как девочка на утреннике. Но и удержаться Ширли не смогла. В перерыве между песнями толпа несколько поредела, но кофейный пиджак все равно то и дело пропадал из виду.       Добежать Ширли все же не успела. Заиграл вступительный аккорд следующей песни, и импровизированная площадка снова вновь заполнилась людьми, а те, кто и так толпился вокруг, стали разбиваться на парочки. В тот момент Ширли проклинала все на свете, и в первую очередь — свою неудачу. Хотя если бы не этот вечер, кто знает, может, она никогда не решилась бы на объяснение через год. Сейчас, обнимая ладонями уже остывшую чашку, Ширли не знала, как было бы лучше.       Ну, а тогда танцующие закружили ее в лабиринте из юбок, рубашек и платьев, и Ширли ничего не оставалось, кроме как на время подчиниться воле толпы. Maybellene тогда звучала из каждого утюга, и не знать ее Ширли не могла. Кое-какие движения, самые простые, тоже знала. Так что оставалось пролавировать к нужной точке, ни в кого не врезавшись и не отклонившись от курса. Хотя можно и отклониться, а потом по краю добраться до заветного дерева.       Море скачущих парочек само вынесло ее к фигуре в кофейном костюме. Ширли подняла взгляд и встретилась глазами с Ней. В первую секунду Ширли даже запнулась. Ее охватил такой леденящий ужас, что колени задрожали, как у первоклассницы, которую впервые вызвали к доске.       Но потом что-то внутри воспряло. Если она под этим пристальным взором смогла наряду со школотой постоять на подпевках у уличных музыкантов, то уж в том, чтобы танцевать под Maybellene, нет ничего позорного. Ширли не отвела взгляд, продолжила двигаться. И плевать, что у нее не было партнера для, в общем-то, парного танца. Нет, кто-то из мужчин подкатывался с явным намерением составить ей пару. Но Ширли видела перед собой только одного человека. Она смотрела в лицо доктора Эшфорд сквозь свежие клубы дыма и понимала, что партнер у нее все же есть. Неподвижный и почти не подающий виду, что вообще слышит музыку. Только уголок тонких губ чуть-чуть приподнялся в кривой улыбке.       Пространство между ними было как будто заряжено, Ширли почти физически чувствовала эту непонятную связь. И плечи сам шли вперед, чтобы потом крутануться назад, плоские — слава богу! — подошвы ботинок отбивали ритм, бедра вращались в такт. Вообще-то, рок-н-ролльные танцы, по мнению Ширли образца 1957 года, много где были чрезмерны. Ну, допустим, степ. Ну, допустим, мах ногой или кружение вокруг своей оси. Но вилять бедрами, как проститутка?       Впрочем, сейчас проституткой Ширли себя не чувствовала. В глазах доктора Эшфорд она не видела осуждения, а даже если бы оно там и было, она на него наплевала. От осознания того, что на нее смотрит доктор Эшфорд, кровь вскипала в венах, и хотелось только двигаться еще задорнее, еще смелее. Оживить эту курящую статую. Хотя доктор Эшфорд участвовала в этом танце не меньше, чем сама Ширли. Ширли не могла этого доказать, но не сомневалась ни секунды, что так и было.       Отзвучали последние аккорды, и Ширли замерла перед доктором Эшфорд. Щеки горели, а на губах играла непонятно когда появившаяся улыбка.       Доктор Эшфорд молчала. Не спешила отчитывать, как боялась Ширли. Но и в принципе разговор не заводила, будто они и вовсе были незнакомы.       К Ширли постепенно возвращалось ощущение реальности. Становился отчетливее гул толпы, бессвязные аккорды готовящихся к следующей песне музыкантов. Несмотря на майский ветерок, чувствовался запах разгоряченных тел вокруг. Он смешивался с ароматом первых цветений и так хорошо знакомого Ширли табака.       Она стояла в той же позе, в которой замерла, не в силах пошевелиться. Полусогнутые ноги начали ныть, шея — затекать. Ширли продолжала упрямо глядеть в темные, будто бы бесконечной глубины глаза. Когда она уже хотела прекратить эти глупости и побитой собакой заползти обратно в толпу, доктор Эшфорд заговорила.       — Не знала, что в вас живет такой бунтарский дух, Ширли, — сказала она с видимым одобрением.       Ширли разогнулась. Ее трясло от облегчения, но этого нельзя было показывать. Она тогда очень боялась выглядеть перед Ней жалко. Да и сейчас где-то внутри притаилась мысленная Милдред Эшфорд, иронично поднимавшая брови в ответ на неудачи Ширли.       — Не ожидала увидеть вас здесь, доктор Эшфорд. — С другой интонацией слова прозвучали бы извинением, но Ширли произнесла их с залихвацкой удалью, которой на самом деле совсем не чувствовала.       — Вечерний моцион. — Уголок губ доктора Эшфорд снова приподнялся. — Что-то одеты вы не для танцев.       Ширли оглядела свою помятую рубашку, узкую юбку и стоптанные ботинки. Пришлось рассказывать, в какую идиотскую ситуацию она попала. С каждым словом Ширли чувствовала себя все глупее. И с каждым словом в глазах доктора Эшфорд появлялось больше смешинок. Но это было не снисходительное или злорадное веселье. Почему-то Ширли, наоборот, полегчало, стоило рассказать о своих злоключениях.       — Вот что, — сказала наконец доктор Эшфорд. — Забирайте свои апельсины и пойдемте к общежитию. Вашу соседку теперь не найти, а шататься по ночному Лидсу я вам не позволю.       Какой счастливой она была тогда! Уже в номере, выкуривая первую за день сигарету — до этого почему-то не хотелось — Ширли заново проживала тот момент. Как от восторга подгибались колени. Как ей казалось, что они выглядят ужасно компрометирующе, как будто доктор Эшфорд провожает ее до дома не как студентку, а как… Конечно, тогда она и страшилась, и втайне мечтала встретить кого-то из знакомых…       Ширли даже не помнила, о чем они говорили. Вроде бы доктор Эшфорд спрашивала о планах на будущее, настойчиво советовала идти дальше, писать кандидатскую… И Ширли мысленно дала себе глупый, ребячливый обет, которому было еще глупее потом последовать — продолжить обучение только если получится с доктором Эшфорд — Милдред, как она уже мысленно звала ее у себя в голове.       Соседка к тому моменту как раз чистила свою порцию апельсинов на общей кухне общежития. Похоже, лицо у Ширли было на редкость идиотское, потому что даже не особо эмпатичная Фанни-Банни спросила, какая муха ее укусила. А Ширли могла только улыбаться как дура и уходить от ответа. Ну хоть хватило ума не болтать.       Она горько усмехнулась выпуклому экрану старого черно-белого телевизора. Если бы она знала, если бы она знала… На экране накрашенный мужчина в корсете вышагивал перед двумя насквозь промокшими американцами. С другой стороны, если бы она знала, она могла опустить руки. Сдаться. Бросить учебу, в конце концов. Что за безвкусица? Кто показывает хорроры категории В в… а, уже одиннадцать вечера. И тогда Ширли уже не работала бы в Британской библиотеке. Какого черта они вытворяют? Американцы, уже в одном нижнем белье, едут в лифте в компании парочки фриков. Вышла бы замуж… ну нет, даже брось она учебу, все было бы не настолько безнадежно. Это что, пародия на Королеву? Ладно, осталось бы на всю жизнь одна в холодном доме на отшибе города. С кошками. Картинка мелькала слишком быстро, и разобраться в происходящем было невозможно. Особенно без звука, который Ширли отключила еще по приходе в номер. В общем-то, сейчас она живет одна в доме с террасой. Что изменилось? Ширли щелкнула кнопкой пульта. Это еще и мюзикл. нет, это все же другое. Она сама купила этот дом, обставила его так, как хочется только ей, почти без оглядки на затраты. Ну и звук, сплошной хрип! Но музыка неплоха. Это лучше, чем сидеть в удушающей тишине, освещаемой только черно-белым экраном.       Ширли заставила себя принять душ — едва теплый, почему-то именно такого она ждала от Лэнгтуайта. Забралась под тяжелое шерстяное одеяло, закурила новую сигарету. Мужчина в корсете взял под руку качка в блестящих боксерах и двинулся с ним к брачному ложу. Это спровоцировало новый виток разъедающих мыслей.       В некрологе использовали расплывчатую формулировку «ушла из жизни в кругу друзей». Интересно, что именно имелось в виду. Не выдержало сердце? Нервы? Или все же заработала рак легких от непрерывного курения?       И что это за друзья такие? Даже после относительного сближения Ширли не могла представить доктора Эшфорд в кругу близких. Или уж тем более семьи. Совсем не тот человек. Или как раз человеком доктор Эшфорд — Милдред — для нее не была? Просто образом, случайно вобравшим в себя все тайные фетиши?       Ширли казалось, что она избавилась от этого страха еще на третьем курсе, когда убедилась, что чувства не остыли. А он взял и вернулся. двадцать лет спустя с прежней силой. Правда, насколько хорошо она знала не профессора из Университета Лидса, а Милдред Эшфорд? Как часто они говорили о чем-то действительно важном? Что из этого важного касалось Милдред Эшфорд, а не Ширли Торнуик?       Она затушила сигарету. Не хватало еще уснуть и устроить пожар в отеле. Тем более что дым уже плотно стоял в закрытой комнате.       Так, в этих переживаниях об университетских годах, о завтрашнем дне, она медленно провалилась в сон. Звук телевизора вплетался в нечеткие, обрывочные мысли, порождая совсем уж фантасмагорические картины.       Доктор Эшфорд не ушла даже во сне. И здесь снова передали привет студенческие годы. Потому что в последний раз что-то подобное снилось Ширли лет в двадцать с хвостиком. Доктор Эшфорд лежала на животе в белоснежной комбинации — а вот это уже американка из мюзикла повлияла. Сильные ноги с широкими икрами согнуты в коленях, скрещены, а маленькие, удивительно аккуратные пальцы игриво сжимаются и разжимаются. Доктор Эшфорд смотрела ей в глаза и улыбалась карминными губами. Чувственно, призывно, но в то же время с долей расчета. «Придешь, никуда не денешься», — словно говорила эта улыбка. Вряд ли те, к кому недавно умершие являются во сне, чтобы попрощаться, имеют в виду это.       Проснулась Ширли совершенно разбитой и почему-то заплаканной. Встретилась с отражением в не самом чистом зеркале. Какая-то потерянная, потрепанная. Лицо опухло, под глазами круги, голова ноет той самой болью, которую могут снять только два-три дополнительных часа сна. Втиснула себя в блузку, юбку и пиджак, все черное. Снова посмотрелась в зеркало. Расправила плечи, подняла подбородок, привела в порядок волосы, теперь обрамлявшие лицо аккуратными буклями. Придала лицу уверенный вид — Она не хотела бы видеть ее нюней.       При этой мысли уголки губ непроизвольно задрожали, и Ширли с трудом удалось удержать их в нужном положении. Нюня, все же нюня. Глупая сентиментальная дурочка, какой и была двадцать лет назад. Приехала на похороны женщины, которая не просто отвергла ее, а еще и сделала это так удобно для себя и так уничижительно для Ширли. Которая продемонстрировала жалость. И все же Ширли до сих пор любит ее, до сих пор скорбит о ней.       Все ее существо внезапно охватила жгучая досада — тоже прямиком из 50-х. Почему, ну почему она не родилась хотя бы лет на двадцать пораньше? Кто знает, может, тогда не было бы этого унижения? Не было бы многих лет затаенного, вытесненного на фон страдания. И сейчас Ширли вместо ленивого позднего завтрака перед церемонией наблюдала бы, как тяжелый деревянный гроб опускают в землю… А так она просто еще одна никто на этих похоронах. Еще одна тень, освещенная гением Милдред Эшфорд.       Прямо перед Ширли шла девушка с роскошными рыжими волосами. Неужели?.. Да, та самая, из поезда, Ширли узнала по походке. На этот раз в черном пальто. Неужели и она?.. Не может быть.       Но все оказалось еще интереснее. Кроме рыжей девушки и Кэтрин Дотлер Ширли заметила в стекающейся к ратуше толпе и другие знакомые лица. Еще на подходе она выцепила утиный профиль мисс Грейвс, а когда нашла себе место внутри, прямо напротив нее оказалась девушка из девятого номера. Теперь уже не в халате, но по-прежнему безупречно элегантна, смоляные волосы витыми волнами спускаются по плечам.       Ширли подозревала, что похороны такой значимой фигуры соберут много желающих попрощаться, но даже она была удивлена плотностью толпы. Преобладали женщины, в основном явно состоявшиеся, в дорогой одежде и с уверенным видом. Многие из них, к удивлению Ширли, пришли одни, причем не только молодые, но и зрелые дамы. Были и мужчины, явно коллеги доктора Эшфорд из академической среды.       В целом же, если не считать обилие людей в черном и большой фотографии в траурной рамке, можно было бы легко принять мероприятие за что-то другое. Оркестр из молодых еще людей — видимо, студенческий оркестр Университета Лидса — играл торжественную, даже торжествующую мелодию, подозрительно напоминающую вальс. Да это и был вальс, сообразила Ширли. «Маскарад» Хачатуряна. Впервые это произведение ей показала как раз таки доктор Эшфорд.       Губы Ширли искривились в смешке, который она поспешила подавить. Доктор Эшфорд категорически не соглашалась с классической интерпретацией «Маскарада». Она считала его мотивом гордости, радости, триумфа. И ставила пластинку или напевала его после каждой крупной победы, она сама рассказывала. В день своей защиты Ширли услышала «Маскарад» из ее уст собственными ушами.       А теперь они играют «Маскарад» на ее похоронах. Или, может, это доктор Эшфорд указала в завещании, чтобы играли именно ее? Могла ли она отчебучить такое? Та доктор Эшфорд, которую знала Ширли, легко. Доктор Эшфорд в семьдесят четыре… Кто знает.       На фотографию Ширли пока старалась не смотреть. Наглядится во время своей речи. Да и, положа руку на сердце, она не была уверена, что вообще хочет видеть это лицо.       Музыка затихла, и вперед вышел солидный мужчина лет пятидесяти. Декан факультета искусств, где доктор Эшфорд преподавала до выхода на пенсию. Ширли старалась не слушать то, что он говорил. Иначе к своей речи она окончательно превратится в шмыгающую носом плаксу. Так что Ширли позволила глубокому лекторскому голосу слиться с окружением, стать фоном ее размышлений. За эти дни все они закольцовывались и двигались по одним и тем же тропам раз за разом. Темная рамка фотографии и собравшиеся люди придали им немного другое течение. Хотя без тела в гробу ее, наверное, так и будет преследовать ощущение нереальности. Ощущение, что доктор Эшфорд — Милдред — еще живет где-то в Лидсе, такая же статная и язвительная, какой Ширли ее помнит с конца 50-х. Что все вокруг — какой-то спектакль, который окружающие разыгрывают персонально для нее.       Впрочем, кое-что из речи декана Ширли уловила. Во-первых, семьи у доктора Эшфорд не было. В традиционном понимании, по крайней мере. Иначе декан не стал бы говорить, что «кафедра заменила ей семью и стала главным детищем ее жизни». Такую высокопарную бестактность способны сказать только о незамужней женщине. Почему-то эта мысль вызвала у Ширли приступ острого, почти болезненного облегчения. Как будто она еще на что-то претендовала. Как будто это не доктор Эшфорд мягко, но решительно вытолкнула ее из своей жизни семнадцать лет назад.       — А сейчас я хотел бы пригласить на мое место женщину, которая разделила с доктором Эшфорд десятилетия крепкой дружбы. И которую, думаю, многие из присутствующих узнают.       Ширли вскинула голову. И чуть не замерла с открытым ртом, как деревенщина. Под звучное «прошу, мисс Глэдис Хэлли» на кафедру поднялась низенькая, скрюченная женщина. Она ступала мелкими, осторожными шагами пожилого человека, лицо ее избороздили морщины, но темные глаза не поблекли. В них тоже была острота, почти как у доктора Эшфорд. Но эти глаза были злее, безжалостнее. Это были глаза хищной птицы, привыкших выживать среди других, более крупных хищников. Сходство с вороной усиливали черные с проседью волосы, прилизанные лаком к голове, круглые стальные серьги и кожаная куртка, из-под которой сверкала белоснежная рубашка.       Разумеется, Ширли ее узнала. Как узнала и старшая часть аудитории. Глэдис Хэлли, рокабилли-певица. Выстрелила очень поздно — после сорока — и ненадолго, но в какое-то лето ее «наждачный» вокал звучал из каждого окна.       Настоящий, не певческий голос Глэдис оказался глубоким и твердым.       — Все мы пришли сюда, потому что знали Милдред Эшфорд — кто-то больше, кто-то меньше. Но раз мы здесь собрались, значит, Милдред и ее творчество — а научная работа — дело не менее творческое, чем, к примеру, пение — оставило отпечаток в наших душах.       Ширли нравилось, как она говорила. Без чрезмерного пафоса, без надрывного горя. Скорее, со светлой грустью, как женщина, уже терявшая друзей и коллег, но для которой именно эта утрата особенная. Внезапная мысль пронзила Ширли. А только ли дружба связывала Глэдис с доктором Эшфорд? Глэдис только что сказала, что ее поток был первым, у которого преподавала Милдред. То есть и разница у них совсем небольшая…       Ширли запретила себе развивать эту мысль. Какое ее теперь дело.       Глэдис между тем продолжала, и глаза ее, большую часть времени перебегавшие с лица на лицо, вернулись к фотографии. Между бровей пролегла еще одна складка.       — Знаете, в интервью я почти не говорила о своей прошлой профессии. На самом деле к пятидесятым я уже больше десяти лет возглавляла женский пансион. Работа уважаемая, хорошо оплачиваемая. Но, проработав в этой сфере достаточное количество лет, я ее возненавидела. Знакомые советовали мне перевестись в другой пансион или выйти замуж. — Тут она усмехнулась, как после удачной шутки «для своих». — Я понимала, что ни одно, ни другое не решит моей проблемы. И тогда я написала в Лидс, Милдред. Она была моим научным руководителем и просто близким человеком, мы поддерживали связь даже после моего выпуска. Она, как оказалось, помнила о моем увлечении пением. Мой голос не укладывался в каноны «хорошего пения» в 30-х, когда я училась, но Милдред обратила мое внимание в сторону современных на тот момент тенденций.       Все внутри Ширли скрежетало от ревности, и ученической, и человеческой. Как непринужденно это «Милдред» соскользнуло с ее языка! Как легко она обращалась к их с доктором Эшфорд общему прошлому, будто в их версии не было ни боли, ни обид, ни раздражения. Хотя, кто знает, быть может, свой лимит доктор Эшфорд выплеснула в их с Ширли отношениях двадцать лет спустя.       Когда Глэдис вскользь упомянула, что первую пластинку с первым синглом отправила на адрес в Лидсе, Ширли еле подавила желание уйти. Это было выше ее сил. Но, во-первых, ей пришлось бы буквально расталкивать людей, и то не факт, что она бы выбралась — настолько плотной к началу прощания была толпа. А во-вторых, какое-то нездоровое любопытство вынуждало ее дождаться своей очереди и все же взглянуть в глаза фотографии — посмотреть, во что превратилась Милдред Эшфорд двадцать лет спустя. И была еще третья причина, которую Ширли в пылу горя и боли не хотела признавать — ей не хотелось отпускать доктора Эшфорд без прощальных слов. Как бы то ни было, Милдред Эшфорд поверила в нее тогда, когда никто не верил. Слепо, безоговорочно, как даже матери не верят в своих детей. Как бы доктор Эшфорд ни закрывала глаза на правду, это было больше, чем обычные отношения между учителем и учеником. И, сколько бы боли ни причинила она Ширли в дальнейшем, доктор Эшфорд дала ей больше, чем кто-либо из окружавших ее людей.       Глэдис Хэлли между тем подходила к финалу речи.       — Милдред могла быть резкой в своей критике, даже категоричной в каких-то вопросах. Но зачастую она говорила то, что многие видели, но о чем предпочитали молчать. Для этого нужна большая сила духа и большая отвага.       Аплодисментов, по понятным причинам, не раздалось, но Ширли чувствовала висящее в воздухе одобрение. Оно читалось в развернутых плечах, горящих каким-то новым огнем взорах. Казалось, то, что собравшиеся в ратуше когда-то лично знали столь выдающуюся личность, передавало им частичку ее уникальности, делало их на йоту такими же значимыми, как Милдред Эшфорд. И Ширли чувствовала отголоски этого внутри себя. Она тоже словно бы стала на пару сантиметров выше, чуть-чуть важнее.       Прозвучало еще несколько речей, но и вполовину не таких интересных. Просто какие-то коллеги, добавляющие по паре деталей к сложному, объемному пазлу образа Милдред Эшфорд в ее голове.       Когда сама Ширли заняла место за кафедрой, колени ее немного подрагивали. И решение посмотреть страху в глаза ситуацию не улучшило: взглянув, наконец, на фотографию, Ширли с трудом подавила порыв отвернуться и скрыться в толпе.       Фотография в рамке сильно отличалась от той, которую разместили в Times. Ту Ширли даже вырезала для личного архива. Не могла не вырезать. Она была из того самого периода — конца 40-х — начала 50-х, явно официальная. Серьезная, пафосная, черно-белая Милдред казалась кинозвездой из нетипичного фильма.       Эта же была совсем иной, словно на ней изображена другая женщина. Редкая фотография, на которой Милдред смеялась чему-то, глядя вдаль. Искренне, так, что, глядя на фото, хотелось улыбнуться самой. По-доброму смеялись и карие глаза из-под узких темных очков, которые, как оказалось, были очень ей к лицу. Волосы по-прежнему пламенели красным, теперь уже точно крашенные. Они потеряли в объеме, то ли из-за укладки, то ли от времени, челка больше не взбивалась надо лбом. Впрочем, не то чтобы это выглядело хуже. Просто еще одно напоминание, что Ширли сознательно избегала любого ее упоминания семнадцать лет.       Брови, истончившиеся, похожие на два росчерка пера, на этой фотографии потеряли былую насмешливость, изгибались двумя добродушно изумленными линиями. Тем не менее, искорки в глазах и что-то неуловимое в самом лице давало понять, что мягкость эта временна. Щеки оплыли, опустились, но не слишком. К тому же смех добавил им до дрожи знакомые Ширли ямочки. Нос, двадцать лет назад не то чтобы выдающийся, теперь казался чуть крупнее, и все же это был тот самый прямой нос с аккуратными крыльями, который Ширли пыталась зарисовать бессчетное количество раз. Темно-красные губы превратились в темно-красную нитку, углубились носогубные складки. Кожа при этом светилась белизной, но белизна эта не казалась хрупкой.       Вообще доктор Эшфорд хрупкой не выглядела. Довольная собой и жизнью ученая дама. Глядя на безупречно скроенный табачный пиджак с лососевого цвета рубашкой Ширли снова, как в двадцать, ощутила полную убогость своего гардероба. На безымянном пальце посверкивало авантюрином массивное кольцо. Фамильное? Чей-то подарок?       «Интересно, она тоже казалась маленькой в гробу?»       С отцом Ширли так и было. То ли его так уложили, то ли после смерти в его теле произошли какие-то процессы, но в гробу на похоронах лежал неправдоподобно маленький старик. Точнее, неправдоподобной казалась нижняя часть туловища, скрытая саваном. Как будто там были голые ноги или не было даже их. Представить же доктора Эшфорд в таком положении было кощунственно. Да и невозможно было поверить, что эта немолодая, но цветущая женщина сейчас находится на глубине шесть футов.       Ширли чувствовала на себе взгляды десятков глаз, и все смотрела на лицо перед ней, сильно изменившееся, но все еще родное, смотревшее на нее с черно-белой фотографии все эти семнадцать лет. Почему-то отвести глаза и начать говорить не получалось. Не пресловутый ком в горле, не подступающие слезы. Ширли просто стояла столбом и не могла вымолвить ни слова.       Наконец, когда ерзанье и переступание с ноги на ногу достигло апогея, она прочистила горло и начала говорить.       — Так сложилось, что для меня доктор Эшфорд была совершенно особенным человеком. — Тут надо быть осторожной. — В университетские годы мне повезло найти настоящего наставника.       Преодолев первый барьер, Ширли заговорила как надо. Речь шла как по писанному, а в голове у нее звучали другие слова.       Я знала тебя и вполовину не так долго, как Глэдис Хэлли и уважаемые коллеги из Университета Лидса. Но за эти пять лет ты открыла мне целый мир, и без тебя я была бы совсем другой. Поверхностнее, уступчивее, мягче. Возможно, в чем-то счастливее. Но в этом случае я бы никогда не узнала, что я могу быть чем-то большим. Не узнала бы, как важно оставаться собой, даже если весь мир хочет, чтобы ты изменился. Не узнала бы, какая радость таится в исследовании, в торжестве разума.       Да и, чего уж там, не только разума. Иначе я никогда не увидела бы, как загораются твои глаза, когда ты слышишь от студентов что-то интересное, как пляшут в них озорные искорки, когда ты получаешь особенно остроумный подарок. Не полюбила бы сосредоточенную складочку, которая появляется у тебя на лбу, когда ты думаешь над чем-то особенно серьезным. Не проводила бы ночи, пытаясь разгадать твои уклончивые ответы на мои намеки.       Но сколько же боли ты при этом причинила мне. Иногда ты ранила меня, иногда я ранилась об тебя сама. О твое молчание, о твои уклончивые ответы, о саму эту пропасть между нами. Но в тот, последний день, нет, не я себя ранила. Это была ты. Ты, которая не захотела видеть очевидного. Ты, которая не дала себе право на искренность. Ты, которая думала, что я поверю в шитую белыми нитками отговорку про «преподавательскую вовлеченность».       Внезапно речь Ширли споткнулась. Вспышкой пронеслось в сознании другое воспоминание. Кэтрин Дотлер. Ширли вспомнила, что за слухи ходили про нее раньше. Как она могла забыть, ведь эти слухи были причиной стольких бессонных ночей и стольких часов самокопания. Про Кэтрин Дотлер говорили, что она крутит роман с кем-то из преподавателей.       Тогда Ширли переживала только о том, не покажутся ли доктору Эшфорд ее ухаживания чрезмерными на фоне этих сплетен. Ей и в голову не пришло, что преподавателем может оказаться преподавательница.       Ширли вернула самообладание перед публикой и продолжила говорить, но внутри у нее все перевернулось. Снова всплыла на поверхность та самая фраза Дотлер: «Мне даже казалось…» И тут в мозгу у нее щелкнуло. Казалось! Стала бы Дотлер говорить «казалось», если бы у них с Милдред был роман? Нет, тогда она бы даже не начала эту фразу. С другой стороны, откуда Ширли известно, что последовало бы после этого «казалось»? Она могла сказать и что-то вроде «Мне даже казалось, что мы могли бы пожениться, если бы церковь это позволяла». Хотя доктор Эшфорд была открытой атеисткой, не такая же дура эта Кэтрин Дотлер, чтобы думать, что…       Так, стоп. Хватит. Правду Ширли в любом случае не узнает и знать не хочет. А доктор Эшфорд, как бы там ни было, лежит здесь, на кладбище Лэнгтуайта, наверняка в солидном, аскетичном и дорогом гробу. И от того, что у нее могло что-то быть с Дотлер, боль от ее кончины не уменьшается.       — После меня будут еще речи, и, уверена, сильные, эмоциональные. Я же просто хочу сказать доктору Эшфорд спасибо за тот интерес к жизни, за ту мотивацию к познанию, которую она привила мне и еще многим поколениям студентов.       Последующие речи прошли как в тумане. Ширли поняла, что еще немного — и ей станет дурно от такого скопления людей и общего траурного настроения, и она вышла на крыльцо ратуши. Толпа к тому моменту как-то удачно перераспределилась, и несколько «извините, не могли бы вы…» оказалось достаточно для высвобождения.       После такой встряски совершенно точно нужна была сигарета. Курить прямо напротив входа было как-то неприлично, и Ширли спряталась за углом. К сожалению, место, которое она присмотрела, оказалось занято. Под деревом мусолила в пальцах незажженную сигарету сама Глэдис Хэлли. На скамейку она отчего-то не садилась.       Первым порывом Ширли было поискать другой уголок — перед возвращением к минуте молчания хотелось побыть наедине со своими мыслями. Но Глэдис явно заметила ее приближение и даже узнала ее саму, так что разворачиваться было не очень-то вежливо. К тому же какая-то частичка внутри Ширли не могла устоять перед искушением добавить к биографии Милдред Эшфорд еще пару деталей. Тем более что Глэдис, похоже, знала ее совсем молодой и поддерживала общение вплоть до самой смерти. И — кто знает? — может, пару раз железная доктор Эшфорд упоминала неглупую студентку 58-го года выпуска…       Так что Ширли с уверенностью, которой вовсе не чувствовала, направилась к Глэдис Хэлли. Предлог был очевидный.       — Огоньку? — Она щелкнула зажигалкой, пристраиваясь рядом.       — Буду благодарна, — кивнула Глэдис.       Ее сигарета отсырела, и Ширли выудила еще одну из пачки.       — Мне понравилось, как вы говорили, — сказала Глэдис после первой затяжки. — Не слишком долго и очень искренне.       Ситуация была сюрреалистичная: Глэдис Хэлли делает ей комплимент, пока они вместе курят за ратушей. И как реагировать на это, не слишком понятно. Ничего лучше простого «спасибо» в голову не пришло.       — Я удивлена, что пришло так мало народу, — сказала вдруг Глэдис.       — Вот как? — подняла брови Ширли. Уж что, что, а толпа в ратуше слабо вписывалась в определение «мало».       — За Мидди всегда ходили толпы девчонок. Только в моей группе по ней с ума сходил пяток точно.       Ширли поежилась. К счастью, прохладная погода помогала замаскировать настоящую причину. Может, стоило все же поискать другое место для курения. Но болезненное любопытство снова взяло верх.       — И что же… Сильно с ума сходили?       Глэдис хмыкнула.       — О, не представляете. Там такой фанклуб был… Стихи писали, портреты рисовали, хвостом ходили, после пар оставались. Еще бы! Женщина в преподавательском составе университета 30-х! Да она для нас была как богиня. С ее-то эпатажным стилем.       — А она? — Ширли почувствовала, как в горле пересыхает. — Как она к этому относилась?       Как и вчера ближе к ночи, зарядил мелкий дождичек. Глэдис раскрыла большой черный зонт, поделилась с Ширли.       — Она относилась к этому философски. Как местная звезда к фанаткам. Тепло, иногда с умилением, но в целом наука была для нее куда важнее девичьих восторгов. — Глэдис стряхнула пепел. — Понятно, ей было приятно внимание. Люди такого склада не могут долго оставаться в тени, а если остаются, то только так, что все все равно о них знают. Мидди не смогла бы просто преподавать, подобно некоторым университетским дамам. Хотя она никогда не признала бы это в открытую. Конечно, среди студенток бывали и любимицы. В одном из первых поколений мне, например, повезло.       — В одном из первых… — Ширли поняла, что пялится, когда было слишком поздно. Глэдис наградила ее изумленным взглядом.       — Ну да, на каждом потоке вплоть до смерти Мидди находилось как минимум по десятку девочек, которые неровно к ней дышали. Если сужать до самых ярых поклонниц — две-пять. Ну, а там уже как пойдет. Кто-то просто вздыхал на первых рядах. Кто-то фанател, как по кинозвезде. Кто-то в открытую ухаживал — должна признать, у них крепкие нервы. Даже до обсессий доходило. Такие маньячки встречались, вы не поверите. Иногда мне казалось, что из нас двоих ее синглы входят в топ-10 национальных чартов.       — И что же… она с такими делала? — В душу Ширли начали закрадываться сомнения. Может, и ее внимание «Мидди» классифицировала как обсессию?       — О, у нее были методы, — расплывчато отозвалась Глэдис. В глазах ее при этом мелькнуло что-то такое темное, что Ширли предпочла не уточнять.       — А… кто был в числе любимиц? — решилась она, чувствуя, как сердце колотится о ребра.       Глэдис фыркнула, выпуская наружу клуб дыма.       — Всех и не упомнишь. Мидди преподавала почти сорок лет, и это только на моей памяти. И каждый год находился кто-то. Раз в пять лет уж точно. Помнится, была Руби Грейвс — забавное имечко. Была… вроде Ротсчайлд фамилия, но эта уже ближе к концу. Из последних — какое-то банальное имя — Бэлла, может? Да, что-то похожее. Фамилия была Пресли, тут не забудешь. — Глэдис подмигнула Ширли. Тут, впрочем, она заметила ее зажатую позу, поникшие плечи, выражение лица. И Глэдис Хэлли второй раз удивила Ширли — лицо старой вороны смягчилось. — Нам всем недостает ее, девочка. Я сейчас не упомню всех, кого мы с ней обсуждали. Но в пятидесятых была у нее какая-то девочка… Писала у нее магистерскую…       У Ширли перехватило дыхание. Неужели…       И тут эмпатия отказала Глэдис.       — Хотя их тогда особенно много вокруг нее вилось…       Много? Ширли не помнила, чтобы кто-то, кроме нее, мог понять гений доктора Эшфорд. Хотя, если «понимала» Кэтрин, и она не замечала, где гарантия, что она не пропустила других «фанаток»?       — А были у нее с кем-то из этих любимиц… особенные отношения? Может, она вам что-то рассказывала? — Ширли ненавидела себя за то, что спрашивает это, и все же спрашивала.       «Ревнивая школьница, честное слово!»       Глэдис прикурила вторую сигарету. Темные глаза проницательно посмотрели из-под нахмуренных бровей. Ширли замерла под этим взглядом.       «Знает, все знает», — в ужасе подумала Ширли. Перед глазами пронеслись вероятные сценарии. Милдред обсуждает своих поклонниц в письмах к Глэдис в своей знаменитой ироничной манере. Только теперь эта ирония направлена на нее, Ширли. И на ее наивные студенческие ухаживания, поразительные в своей прямоте и слепоте.       Но Глэдис поняла ее слова совершенно иначе.       — Я от нее никогда не ждала ничего, кроме человеческого участия. Возможно, поэтому мы остались так близки. Но в целом Милдред как будто вообще не были интересны романтические отношения.       «Врет, — убежденно подумала Ширли. — Насчет последнего точно врет». Но она уловила внезапно появившуюся осторожность в поведении Глэдис. Спугнуть такой источник информации не хотелось. Тем более что Глэдис ей понравилась.       Ширли видела только один способ вернуть доверительную атмосферу.       — Вы знаете, я…       Сейчас она расскажет ей. Так честно, как только сможет. Все равно они больше никогда не увидятся. Ширли внутренне подобралась, как перед прыжком в холодную воду.       — Она так хорошо выглядела на юбилее Королевского литературного общества в пятидесятом.       Не смогла.       — Юбилее? Неужели вы ее там видели? — Глэдис смерила ее взглядом.       — Только фотографию. — Ширли почувствовала, как внутри все замирает. — Где она выступает в белоснежном костюме.       Брови Глэдис поползли вверх.       — Выступает? В пятидесятом? Вы уверены?       Вместо ответа Ширли покопалась в сумочке, выудила черно-белую фотографию. К счастью, зонт был достаточно велик, чтобы укрыть ее от дождя.       Реакция Глэдис поразила ее еще сильнее. Лицо ее на мгновение застыло. А потом она издала тихий смешок.       — Ну что вы. Эта фотография из фотоателье, я хорошо помню эту серию. Я тогда была в Лидсе, мы даже вместе ездили их получать. А в пятидесятом она не выступала. Не того полета птица была на тот момент. Да, доктор наук, но не корифей. Пока что. Да и никто бы не позволил женщине в брюках выступать на мероприятии Королевского литературного общества, тем более посвященном такой круглой дате. Мидди и так эпатировала всех, кого можно, тем, что осталась с мужчинами на портвейн. Это и сейчас вызывает у некоторых консерваторов негодование, а уж тогда…       Ширли спрятала фото, все же боясь дождя. Мысли в голове кипели. Милдред Эшфорд… врала ей? Но зачем? Как-то по-детски и глупо… Или это Ширли додумала про Королевское литературное общество? Но нет, Милдред говорила лично ей… Говорила же?       — О, кажется, пора. — Глэдис кивнула в сторону потянувшихся назад в ратушу курильщиков. Кажется, показанная фотография вернула ее расположение. Вместе они дошли до тяжелых дверей. Впрочем, Глэдис быстро оттеснили, так что Ширли снова осталась одна.       Всю минуту молчания Ширли стояла, считая волокна на пальто женщины впереди нее. Она не хотела снова смотреть на фотографию. Видеть это мягкое, почти домашнее лицо, которое Милдред приберегала только для особых моментов, выставленным на всеобщее обозрение. Думать о словах Глэдис было не легче, но просто отмахнуться от них тоже не получалось. Милдред Эшфорд, которую рисовала Глэдис, принципиально отличалась от той Милдред Эшфорд, которую знала Ширли. Или дело просто в том, что Ширли додумала себе образ доктора Эшфорд, заполнив лакуны собственными идеалистическими представлениями. Она с ужасом осознала, что не может вспомнить, что именно говорила ей доктор Эшфорд о той фотографии. Только надпись на обороте. Ее Ширли перечитывала столько раз, что она уже въелась в подкорку.       Церемония закончилась, и Ширли вымыло наружу людским потоком. Она отошла в сторонку, ожидая, когда схлынет толпа.       — Извините… Доктор Торнуик?       Из-за шляпки она не сразу узнала ее. Это снова была девушка из девятого номера. Только теперь не было ни того высокомерного изумления, которое Ширли наблюдала в отеле, ни той отстраненности, которую видела в ратуше. Девушка была постарше студенческого возраста, и все же в ее глазах Ширли заметила отголоски того самого выражения, которое регулярно видела в собственных глазах семнадцать лет назад.       «Бедная девочка!»       — Мисс, — поправила Ширли. Зонтика у девушки не было, и она пустила ее под свой. Он был рассчитан на одного человека, так что пришлось потесниться. — Мисс Торнуик. Пока не доктор.       Почему она добавила это «пока»? Она же не собиралась получать ученую степень.       Девушка отчего-то просияла. Изящная ладонь в черной перчатке скользнула перед Ширли.       — Бэлла Пресли. Приятно познакомиться.       Ширли хотела уже какой-то вежливой банальностью, но Бэлла опередила ее.       — Вы потрясли меня своей речью там, в ратуше. Это было так… прочувствованно, как будто вы имели в виду больше, чем произносили вслух.       Она говорила что-то еще, но Ширли почти не слушала. Ее внимание привлекло оживленное лицо, тот самый огонь, разгорающийся в серо-зеленых глазах. Сначала она отнесла его к памяти доктора Эшфорд, но теперь уже не была так уверена. Неужели это безусловное восхищение направлено на… нее? Только не это! И почему?..       Нет, этого не может быть. Эта девочка видела ее не больше нескольких минут, да и сейчас, пока они пережидали основные волны толпы под дождем, восхищаться было нечем.       — …Вы позволите узнать ваш номер телефона? — спросила вдруг Бэлла в продолжение какой-то своей мысли.       Просьба вместе с этим горящим взглядом всколыхнула что-то внутри Ширли, что-то, чему она не могла дать названия. Отказаться? Но на каком основании? Признаваться, то все прослушала, неловко, переспрашивать — тоже. Бэлла казалась милой девушкой. К тому же, она знала доктора Эшфорд в последние годы преподавания. А хочет ли Ширли знать еще что-то про доктора Эшфорд? Последние четверть часа показали, что лучше бы она не знала ничего, кроме того, что ей было известно к началу церемонии.       И все же Милдред Эшфорд не отпускала, даже после смерти, даже после того, как Ширли открылось, что она — лишь одна из многочисленных фанаток, подпитывающих эго доктора Эшфорд, возможно, даже не «любимица».       «Черт с ней, дам рабочий номер. — На периферии сознания тут же мелькнула другая мысль. — Ты ведешь себя как…»       — У вас найдется карандаш?