1943

      Прошла неделя, потом две. Время в бараке не останавливалось ни на секунду, физические следы того вечера уже давно исчезли, оставив за собой только огромные глубокие душевные раны.  Со временем Сону смог снова хотя бы базово функционировать и вернулся к выполнению все тех же приказов, которые были до этого. И на этот раз он делал все до вычурного идеально, будто пытаясь раствориться в работе. Однако, он больше почти никогда не говорил. Между ними с Сонхуном выросла огромная стеклянная стена, через которую мужчина мог его видеть, но никак не мог достучаться.   Но самой заметной и душераздирающей была всего лишь одна перемена, которая в корне меняла все. Это в тысячу раз усложняло работу не только самого Сону, но и других людей. А еще это приносило невыносимую боль Пак Сонхуну и было постоянным напоминанием ему о том, что он натворил. Сону до безумия стал бояться прикосновений и касалось это не только виновника того, кто с ним это сделал. Однажды, один из старших унтеров принес папку с документами, и когда Сону ее брал, тот по привычке похлопал его по плечу. Сону от него тогда тут же отпрянул, будто его ударили током и все бумаги полетели на пол. Лицо его сделалось совсем бледным, а дыхание стало прерывистым. Он стоял, прижавшись спиной к стене и хватался за ворот своей кофты, будто он перекрывал ему воздух и смотрел на унтера глазами полными того самого животного страха. Тот замер в недоумении, но потом заметил ледяной взгляд оберст-лейтенанта, который уже встал из-за стола и подошел к ним, после чего пробормотав извинения, ретировался как можно скорее. Сону еще минут десять не мог придти в себя и только тихое «Дыши медленно, все в порядке» заставило его все же придти в себя и приняться собирать документы с пола, которые разлетелись по его вине.        Однако, все же самым мучительным было то, как он реагировал на самого Сонхуна. Если тот оказывался случайно слишком близко, Сону замирал, как испуганный кролик перед диким хищником и весь напрягался в ожидании, что ему сейчас вновь сделают больно. И он старался больше никогда не пересекаться взглядами с мужчиной, чтобы спрятать тот дикий ужас и не злить этим его лишний раз. Сонхун все это замечал и это пожирало его изнутри. Его вина крепко засела где-то в груди и не покидала ни на секунду. Хотелось постоянно просить прощения, но сделал он это только один раз в то утро, а все потому, что повторять это было бессмысленно. Все равно его слова ничего для Сону больше не значили. Он стал для него самым страшным и ужасающим кошмаром, который воплотился в жизнь и постоянно был рядом. Но Сонхун даже не думал за это злиться на Кима, ведь понимал, что заслужил все это и его страдания никогда не сравнятся с тем, что пришлось пережить Сону. И тогда он стал просто пытаться создать для Сону те условия, в которых он в рамках возможного будет чувствовать себя безопасно. Он больше никогда не подходил к Сону ближе, чем на четыре шага, а все вещи и вовсе передавал, кладя их на стул или стол, чтобы не дай бог их руки не соприкоснулись и не вызвали очередной приступ паники у парня. Использование русского языка полностью сошло на «нет», теперь звучали только короткие приказы на немецком и никаких лишних вопросов или попыток заговорить. Но он понимал, что эта тишина давит на парня огромным грузом, поэтому однажды принес ему сборник немецких сказок для детей, которые были полны картинок, ведь читать по-немецки Сону не умел. Он молча положил эту книгу возле его тюфяка, но Ким взял ее только спустя два дня и смотрел картинки по вечерам, когда Сонхун работал и через свет из щели в двери можно было что-то видеть и при этом остаться незамеченным.  Еще он стал намного больше безжалостным по отношению к собственным солдатам, которые хоть как-то проявляли ненужное внимание к Сону. Теперь любая колкость или взгляд в сторону парня немедленно карались суровым наказанием, чтобы создать хоть какую-то иллюзию безопасности. Чтобы Ким видел, что он под защитой.  Но это все не работало. Та стена, выстроенная между ними, продолжала стоять нерушимо, а страх Сону, казалось, было невозможно излечить.         Однажды, поздно вечером, когда Сону уже ушел спать, Сонхун во всю работал с картами и по случайности так двинулся, что его локоть задел тяжелый медный подсвечник, который с грохотом упал на пол. Дверь спальни мгновенно распахнулась и на пороге стоял только-только проснувшийся Сону. Он был бледным, как смерть и смотрел даже не на подсвечник, который стал причиной шума, разбудившего его, а на Сонхуна, склонившегося его поднять. И в его глазах был снова тот панический, неконтролируемый ужас. Их взгляды наконец-то встретились, и Пак замер, держа подсвечник в руке. Он увидел, как колени и руки Сону одолела неконтролируемая дрожь, а дыхание вновь сперло. Парень думал, что тот в ярости и сейчас снова набросится на него, повторит те самые ужасные вещи и боялся этого чуть ли не до потери рассудка. Сонхун медленно поставил подсвечник на стол, после чего поднял обе руки ладонями наружу, чтобы показать, что он не собирается ему причинять вреда. — Все в порядке, — тихо сказал он по-немецки и голос его на удивление был особенно мягким, — просто упал подсвечник. Иди спать. Казалось, Сону не слышал этих слов, потому что продолжал стоять, не двигаясь. Но, видя то, что Сонхун не встает из-за стола и не приближается к нему, продолжая держать руки в невинном жесте, он постепенно начал дышать чуть ровнее и затем молча ушел обратно в спальню, прикрыв за собой дверь. Мужчина еще какое-то время сидел с поднятыми руками, после чего медленно их опустил, тяжело выдыхая. Ничего не меняется, что бы он не делал. Между Сону и его же возможностью ощутить себя безопасно была огромная пропасть, и Сонхун не знал есть ли в мире хоть один способ, который может послужить мостом и поможет Сону преодолеть эту пропасть. Оберст-лейтенант, который всегда находил выход из любой ситуации, теперь оказался в тупике. И это ломало его еще больше. Впервые за много лет он чувствовал себя беспомощным и абсолютно одиноким. Хотелось лишь вернуться домой к матери и разрыдаться у нее на коленях, спрашивая, как же ему быть, как искупить свою вину.  А когда «голова лагеря» забита лишними мыслями, что-то всегда ускользает из-под носа и приближается крах. Солдаты, особенно озлобленные на жизнь, которых в последнее время все не переставал кошмарить оберст-лейтенант из-за русского пленного, копили в себе страшную ненависть. И жаждали мести, но не самому Сонхуну, а опять же, этому ничтожному русскому пленному, ведь это он был причиной всех бед. А еще он просто был русским.       Это была ловкая и жестокая операция, продуманная до мелочей. Их не волновало то, что может быть после, да и они верили, что мужчина лишь похвалит их за то, что они сделают с русским пленным. В тот момент ими двигало только кровожадное желание отомстить, поиздеваться и уничтожить кого-то слабого.  Они действовали в момент, когда Сонхун был вызван на срочное совещание в штабе дивизии. Сону, заваривший себе вечерний чай сидел в спальне на своем тюфяке и безмолвно его пил, когда в дверь постучали. Он не задумываясь встал и пошел открывать дверь, ведь очень часто другие солдаты заходили, чтобы передать что-то своему оберст-лейтенанту. Вот только вместо передатчика в дверь втиснулись трое. Уже знакомые Киму лица — те самые, которые всегда смотрели на него с особенной злостью. Крепкие мужские руки схватили его, накидывая на голову мешок и поволокли как можно дальше от барака. Сону даже не успел испугаться прикосновений и самого факта его хищения. Он просто понял: теперь это точно конец.       Его притащили в самый дальний блиндаж, который находился на окраине лагеря. Там уже их ждали еще двое парней — тоже те, кто жаждал крови, чей разум жестокость войны свела с ума. Здесь собрались все, кто настолько сильно боялись Пак Сонхуна, что возненавидели его всеми фибрами души, а Ким Сону был идеальной мишенью, ведь унизить игрушку оберст-лейтенанта — значило унизить и его самого.  Они даже не стали церемониться, сразу же набросились на него, став избивать не только кулаками, но и ногами в сапогах, кто-то даже разок заехал по нему прикладом. Первый удар по ребрам вышиб из него хриплый стон. Боль была настолько острой и яркой, что перед глазами все побелело. Каждый их безжалостный удар сопровождался бесконечным шепотом, полным ненависти, который, казалось кружился вокруг Сону не утихающим вихрем. — Это тебе за Ханса, русская свинья! — Что, нравится быть барской сучкой? — Посмотрим, как теперь твой хозяин будет смотреть на тебя!       Они рвали на нем одежду, плевали ему прямо в лицо. Но все это — были цветочки по сравнению с тем, что ждало после. Настоящий ад начался тогда, когда слух Сону уловил тихое, зловещее шипение приближающегося к нему раскаленного железа. Им было мало просто избить, они хотели заставить его мучаться, извиваться и истошно орать от невыносимой боли, и они знали, как это сделать. Один из солдат принес паяльную лампу. Раскаленный кончик металла приблизился к хрупкому плечу Кима под уродливые насмешки и чей-то радостный хохот, а затем белая вспышка и просто невыносимая боль, заставляющая выгибаться в немом крике. Запах гари собственного мяса ворвался в ноздри. Раскаленный металл выжигал дыры не только на его коже, но и в его сознании, где центром Вселенной стала боль. В какой-то момент Сону уже перестал чувствовать отдельные удары, боль была повсюду. Когда он попытался прикрыть лицо рукой, чтобы его защитить, самый крепкий из солдат схватил его за эту руку и стал ломать ему пальцы. К счастью, он ограничился всего лишь двумя, и эта боль уже была почти что благом, ведь на ее фоне боль от ожогов казалась вечностью, в которой Ким всегда будет страдать и биться в агонии. Сону уже даже не плакал и перестал издавать какие-либо звуки, его нервная система и без того изношенная до предела тем страхом, депрессией и насилием, начала давать сбой. Звуки вокруг стали приглушенными, будто он находился где-то глубоко под водой на дне океана, а фигуры солдат превратились в размытые гигантские тени, танцующие над его телом. И в его отступающем сознании не было мыслей с тоской по семье и родному дома. Не было даже ненавистных мыслей о Сонхуне и его солдатах. Была только уже привычная всепоглощающая пустота, которая затягивала его, словно черная дыра. На самом деле ему даже не хотелось умирать. Ему просто хотелось, чтобы этого не было. Чтобы не было этого запаха паленой кожи, этой невообразимой боли и этого противного смеха. Он даже не пытался оставаться в сознании, наоборот, хватался за эту тьму, как за спасательный круг, который позволит ему почувствовать долгожданное облегчение. И ему удалось. Последнее, что он успел почувствовать перед тем, как окончательно отключиться — это странное, уже так давно не знакомое ему спокойствие. Это конец, больше не будет больно и страшно. Дальше будет только ничего.

***

      Сонхун вернулся в барак под утро, а в груди засело какое-то нехорошее предчувствие. «Дом» встретил его пустой тишиной, а дверь в спальню была распахнута и в ней никого не было. Сону нигде не было. Холодная, знакомая ярость вспыхнула в нем ярким пламенем, сделав из него того самого монстра, которым все его всегда пытались выставить. Он не стал поднимать тревогу и звать патруль, решил действовать сам. По пути в барак он уже слышал приглушенные голоса, доносившиеся из блиндажа и ему не составило труда сложить два плюс два. А ведь он тогда решил проявить милосердие и не стал заходить, ругать солдат за нарушение дисциплины, давая им возможность хоть как-то отдохнуть от нескончаемой войны, но, видимо зря.  Вошел он туда бесшумно, не издав ни звука. И картина, которая предстала перед его глазами заставила его ледяное сердце дрогнуть. Сону полуголый лежал в луже грязи, смешанной с собственной кровью и все его тело было изуродовано синяками, ранами и этими ужасными темно-коричневыми ожогами, а лицо распухло чуть ли не до неузнаваемости. И самое ужасное – он не двигался.  А вокруг сидели пятеро солдат, уже уставших от эдакого «веселья». Улыбаясь, раскуривали сигареты, попутно передавая друг-другу фляжку с коньяком. Сонхун не произнес ни слова и его так и не замечали, пока он не вытащил пистолет и не начал стрелять. Выстрелы были хладнокровными, точными и без каких-либо эмоций. Первая пуля полетела в голову тому, у чьих ног валялась паяльная лампа, вторая — в грудь его соседу, а за ними и третья, четвертая, пятая… Они даже не успели вскочить и понять, что происходит, когда смерть в лице Пак Сонхуна встретила их с распростертыми объятиями. Только последний, что сидел в самом дальнем углу, успел вскрикнуть от ужаса, прежде чем пуля прошла сквозь его горло.       Еще какое-то время доносились их хрипы и блиндаж заполнился звуками предсмертной агонии, пока Сонхун достал сигару и прикурил, продолжая стоять у входа. Как только табак догорел, наконец-то повисла тишина, пахнущая смертью. Мужчина перешагнул через мертвые тела и опустился на колени рядом с Сону. Его пальцы, когда он пытался нащупать у парня пульс, вновь слегка подрагивали, как в ту ночь, когда Сону пытался покончить с собой. К счастью, пульс еще был, слабый, но все же был. Сону еще был жив.  Он снял с себя шинель и осторожно с несвойственной ему бережностью завернул в нее окровавленное тело и поднял его на руки. Лагерь еще спал, когда он нес его в барак, не скрываясь. Лицо, как и всегда было скрыто маской из камня и льда, но его глаза впервые горели адским пламенем. Он не мог позволить себе заплакать, но ему очень хотелось.        Принеся парня в барак, он положил его даже не на тот жалкий тюфяк, принадлежащий ему, а на свою кровать. Дальше действовал, как на автомате: принес таз с теплой водой, бинты и обезболивающие уколы из собственной аптечки. Он с осторожностью промывал раны, обрабатывал ожоги так, как умеет и накладывал повязки. Его движения пусть и были быстрыми и точными, в них все равно ощущалась эта отчаянная нежность и попытка как можно скорее залечить раны, даже понимая, что это невозможно. Затем он послал какого-то унтера не просто за санитаром, а за полковым врачом, доктором Гердом, приказав явиться немедленно. Когда тот, недовольный и все еще сонный вошел в барак, его брови полетели вверх, стоило ему только увидеть изувеченное тело пленного. Сонхун одним лишь взглядом приказал ему не задавать лишних вопросов и приступать к оценке состояния парня. Герд, нахмурившись, начал осмотр и его лицо становилось все мрачнее. — Сотрясение мозга, множественные гематомы, три сломанных ребра, ожоги второй и местами третьей степени на плечах и грудной клетке, возможно, инфекция, — перечислял он монотонно, после чего выпрямился и посмотрел на совсем потерянного Сонхуна. — Оберст-лейтенант, с медицинской точки зрения… этот парень уже на грани. Его организм истощен. — Он будет жить, — даже не моргнув сказал ему Пак, и это был не вопрос, а один из многочисленных приказов, который Сону обязан выполнить, а Герд ему в этом поможет. — Поймите, — врач тяжело вздохнул и в его голосе зазвучало усталое сострадание человека, который на войне уже повидал много подобных бессмысленных страданий, — жизнь в таких случаях не всегда лучший исход. С такими травмами его нервная система может никогда не восстановиться, представьте, как долго будут заживать эти ожоги, так еще и оставят после себя уродливые шрамы. Ближайшие несколько месяцев боль будет его постоянным спутником, вы действительно хотите обречь его на эти страдания?  Сонхун медленно перевел взгляд с врача на опухшее лицо Сону, которое казалось таким безжизненным и только слабое прерывистое движение грудной клетки выдавало его в том, что он еще жив. — Он будет жить, — повторил Пак и в его тихом голосе прозвучала та самая ледяная сталь, которая заставила Герда внутренне сжаться, — и вы сделаете все необходимое, чтобы это обеспечить. С этого дня будете приходить каждый день, и никому ни слова об этом. Ваше дело только лечить.  Другие слова были излишни. Герду было достаточно, чтобы понять все. Он кивнул коротко и деловито, после чего рассказал все, что планирует сделать и, подготовив все необходимое, принялся за работу. Пока врач работал, Сонхун стоял неподвижно у изголовья кровати и смотрел на Сону. Теперь в нем он видел результат собственной ошибки, которая привела к тому, что имеется. Вина перед этим крохотным и невинным созданием возросла втрое, ведь виноваты были вовсе не солдаты, которые решили так безжалостно отыграться на нем, виноват был сам Пак, что вообще допустил, чтобы у кого-то возникло желание так поступить с приближенным к нему человеком. Он прекрасно осознавал, что это была месть и предназначалась она не Сону, а ему — оберст-лейтенанту, который держит в страхе всю армию. Когда Герд, закончив, ушел, прежде оставив все нужные лекарства и инструкции к ним, в бараке вновь воцарилась тишина, прерываемая только неровным и едва слышным дыханием Сону.

***

      Спустя два дня, когда Сонхун сидел за столом, пытаясь себя заставить продолжать работать, Сону начал приходить в себя. Из спальни донесся его тихий голос и хныканье. Мужчина тут же сорвался с места и забежал в спальню. Сону еще не пришел в себя, он до сих пор находился в том кошмаре, где раскаленное железо касалось его кожи и бормотал что-то бессвязное. Сонхун присел рядом с ним и осторожно удерживал на кровати, не давая тому дергаться слишком сильно, чтобы не сорвались повязки. Он даже приговаривал себе под нос по-русски тихое: «Все хорошо, тише. Все закончилось, ты в безопасности». Когда сознание окончательно вернулось к Сону, он с трудом открыл глаза. Увидел знакомую трещину на потолке, почувствовал мягкий матрас под собой вместо жесткого тюфяка, а после увидел и лицо склонившегося над ним Сонхуна. И в этот момент вся боль, страх и пережитое унижение слились воедино, охватывая его всего в попытке затянуть обратно в пучину небытия. Он заплакал и взялся за руку Сонхуна хваткой утопающего. — Убей… — едва различимо выдавил он из себя сквозь рыдания, даже его родной язык сейчас звучал непонятно, — пожалуйста, убей… Ты же можешь сделать это… Я не могу так больше жить… Просто застрели, умоляю… Это была настоящая мольба об окончательной милости, на которую он мог еще надеяться. Сонхун почувствовал, как что-то невидимое внутри него разрывается на части. Теперь он даже не пытался отдернуть эту слабую руку от себя, что сжимала его в просящем жесте. Даже не думал после отряхивать ее так, будто его коснулась сама грязь, как это было раньше. — Нет, — сказал Сонхун твердо, но так тихо и с дрожью в голосе, как если бы он сейчас заплакал, — я не убью тебя. Я сделаю для тебя все, только живи, прошу тебя, Сону. Сону, осознавший, что выбора у него так и нет, смирившись, зарыдал пуще прежнего. Его тело слабо подергивалось от громких рыданий, которые он теперь мог позволить себе, наплевав на то, что раньше за это Сонхун его наказывал. Он просто знал, что сейчас его за это точно никто не накажет. И даже если бы наказали, это не сравнится с тем, что он уже пережил в этом плену. Мужчина держал его за руку, пока рыдания не сменились прерывистыми всхлипами уже без слез, а потом и вовсе истощенным молчанием. Сону снова отключился, но на это раз он просто заснул и даже почувствовал себя спокойно, ведь представлял, что рядом сидит и держит за руку не самый главный в его мире обидчик, а родной отец.