The endless loop

А что если Илья не станет просто персонажем в фанфиках? Он станет живым человеком, как вы сейчас, лежачий на диване

***

Он сидел в углу, на голом полу, прислонившись к стене, холод от штукатурки проникал сквозь тонкую ткань футболки. Илья Сецко. Вернее, то, что от него осталось. Его волосы, когда-то, в другой жизни, вероятно, аккуратно уложенные, теперь были взъерошены, прядями падали на лоб и виски. Они были цвета запёкшейся крови — бордовые, неестественные, словно выкрашенные самой истерикой. Но главное — глаза. Алые, воспалённые, будто все капилляры в них лопнули разом не от плача, а от немого, непрекращающегося внутреннего вопля. В них не было слёз. Только сухая, жгучая боль и безумие, кромкой подступившее к самому зрачку. Он дрожал. Мелкой, неконтролируемой дрожью, будто его тело находилось в состоянии перманентного шока. Руки, покрытые синяками и царапинами (своими же ногтями, он знал), судорожно сжимали и разжимали колени. Он был в ужасе. Не просто в страхе, а в том всепоглощающем, парализующем ужасе, который стирает личность, — бежать, но некуда, кричать, но бессмысленно. Он давно уже перестал плакать. Слёзы — это реакция на что-то конечное, на событие, пусть и трагическое. Его же реальность стала бесконечным, извращённым циклом. Он был игрушкой. Куклой. Персонажем. Мысль пронзила мозг, словно раскалённая спица. Фанфики. Это слово стало для него проклятием, мантрой ада. Его буквально вставляли везде. В каждую щель бескрайнего, больного воображения армии невидимых творцов. Его тело, его имя, его лицо — всё было публичным достоянием, куском мяса, который можно было пристроить в любую, самую унизительную, самую отвратительную ситуацию. И это было невыносимо. Но хуже всего был ОН. Даня Кашин. Даня, Даня, Даня. Имя эхом отдавалось в пустоте его черепа, сводя с ума. О. Но тот Даня, что преследовал его, был повсюду. В каждом втором тексте. В каждой сцене. Его губы, его руки, его голос, придуманный кем-то. Илья либо целовался с ним при первой встрече, либо занимался с ним сексом в школьном классе, либо нежно признавался в любви под луной, которую он, Илья, никогда не видел. Эти сцены проигрывались у него в голове насильно, в мельчайших, мельчайших деталях. Он чувствовал прикосновения, которых не было, вкус чужих губ, тепло чужого тела, подавляющее его волю. Самое страшное — он не контролировал себя. Не он решал, как повернуть голову, что сказать, куда положить руку. Его тело двигалось по сценарию, написанному кем-то другим. Он смотрел как он ласкает и желает ДАНЮ. И лишь иногда, как сейчас, наступали короткие, драгоценные и от этого ещё более мучительные промежутки. Просветы. Когда повествование, видимо, переключалось на другого персонажа, оставляя его, Илью, в этой комнате-клетке. . И за эти минуты ясности сходил с ума по-настоящему. Потому что понимал всё. Он рвал на себе волосы.Клочья бордовых волос оставались между его пальцев. Он издавал звуки, нечленораздельные, хриплые — ни рыдания, ни слова. Горло было сожжено криками, которые он издавал в тех сценах, по чужой воле. «Не могу… больше не могу…» — прошипел он в тишину, но тишина не ответила. Она лишь подчеркивала гул чужих мыслей где-то там, снаружи. И тогда в нём что-то сорвалось. Последняя тонкая нить, удерживающая подобие рассудка, лопнула. Он взвыл. Длинно, безнадёжно, зверино. — СУКА! — проревел он, и его голос сорвался на визг. А потом он засмеялся. Резко, истерично, безудержно. Смех бил его самого, сотрясая исхудавшее тело, вырываясь хрипами из перекошенного рта. Он катался по полу, бьясь спиной и головой о ножки стула, о стенку. Боль была реальной. Его боль. Сладостное, единственно настоящее ощущение. — Ах-ха-хах! — давился он смехом сквозь слёзы, которых уже не было. — Даня… как смешно, сука! Ох, как же смешно! Целуемся мы с тобой! Любим друг друга! АХАХАХА! Он ударился головой об пол специально, снова, чтобы заглушить идиотский смех и нахлынувшую тошноту от воспоминаний о ласках. В висках застучало. Мир поплыл. И в этой дурманящей мгле он почувствовал. Он не услышал и не увидел. Он ощутил на уровне нервных окончаний, в подкорке сознания. Где-то прямо сейчас. Кто-то. Кто-то снова пишет. Пишет о нём. Пальцы стучат по клавиатуре, рождая слова, строчки. Его образ снова выдергивают из небытия этой комнаты. Его тело снова готовят к действию. Паника, холодная и тотальная, влилась в жилы, сменив истерику. Нет. Только не снова. Ещё один миг, ещё одну секунду быть собой! — Нет, — простонал он, зажимая голову руками, как будто мог физически удержать вторгающееся сознание. — Нет-нет-нет-нет… Но было поздно. Сила, чудовищная и неумолимая, уже обволакивала его разум, как щупальца. Мышцы лица, только что искажённые гримасой ужаса, начали расслабляться. Взгляд, дикий и полный отчаяния, стал затуманиваться, на него наползала чужая эмоция — лёгкая, игривая. Его губы, ещё секунду назад обкусанные до крови, дрогнули и растянулись в улыбку. Не его улыбку. Улыбку того Ильи, что нужен автору. Кокетливую, томную. Он попытался сопротивляться, из последних сил, скрипя зубами. Но его челюсть разжалась сама. И из его горла, сиплого от криков, полился совсем другой голос — более высокий, слащавый, полный фальшивого интереса. — Ой, Дань, а ты знал, что у тебя сегодня самые красивые глаза? — прошептал он.

***

Пробило как током. Словно его с огромной высоты швырнули обратно в бетонный пол комнаты. Воздух вырвался из легких не криком, а тихим, болезненным всхлипом. Илья лежал на спине, уставившись в потолок, по которому ползла трещина в форме кривого смеха. Каждая клетка его тела помнила. Помнила всё. Только что. Только что он был там. В каком-то солнечном, дурацком парке. И стоял перед ним Даня. Не настоящий. Никогда не настоящий. Сборный образ из тысячи описаний: чуть прищуренные глаза, хитрая усмешка. Даня наклонился, медленно, как змея перед броском. Язык, розовый и влажный, скользнул по его нижней губе. Этот мерзкий, манерный жест, повторенный в десятках фанфиков, от которого Илью в «нормальном» состоянии тошнило. «Ага…» — протянул тот Даня, голос густой, нарочито бархатный. — «А у тебя… что-то из штанов выпирает. Неужто из-за меня?» И он, Илья, его тело, его сосуд — засмущался. Голова сама опустилась, на щехи выступил румянец (он чувствовал этот жар, также как и боль), губы сами сложились в улыбку-оскал. Он слышал, как его собственный голос, тонкий и визгливый, выдавил что-то вроде: «Даня, перестань…» А потом… Потом была лавка. Или, может, кусты. Или квартира Дани. Место не имело значения. Места никогда не имели значения. Имели значение его части тела. Руки, которые не принадлежали ему, но двигались по его телу. Его собственное тело, отвечавшее на эти прикосновения с отвратительной, предательской готовностью. Поцелуи, которые он чувствовал на каждой коже. Голос Дани в ухе, шепчущий пошлости. А потом секс, смешанный с навязанным удовольствием, дикая, противоестественная какофония ощущений, которую он был вынужден переживать, будучи одновременно и участником, и пленником. Он пережил это. Снова. Не в сотый, не в тысячный раз. Он пережил тысячи таких сцен. Тысячи поцелуев, тысячи проникновений, тысячи минетов, которые он якобы с такой страстью дарил этому призраку. Его память была забита этим бесконечным, извращенным порно, где главным героем был он сам. Каждый стон, каждый вздох, каждый спазм — всё было записано в его мышечной памяти, в его разорванной психике. Он не сдержался. Сначала из его груди вырвался звук, нечто среднее между стоном и икоткой. Потом еще один. А потом — смех. Тихий, сначала. Потом громче. Нарастающий, как лавина. Он закатился, держась за живот, бьясь пятками по пыльному полу. «Ахахаха!» — слезы от смеха потекли из его красных глаз, но это были не слезы печали, а истерики, последнего срыва плотины. — «Ахахаха! Даня… Даня называет меня… милым котёнком! МИЛЫМ! КОТЁНКОМ! АХАХАХАХ!» Он повторял это, как самое смешное и самое ужасное проклятие в мире. Его лицо было искажено сумасшедшей, неестественной улыбкой — оскалом, до ушей, обнажающим сжатые зубы. В уголках губ выступила слюна. Он смеялся до тех пор, пока смех не перешел в удушливый кашель, а кашель — в тихий, детский лепет. И вдруг смех смолк. Резко, как по щелчку. Он замер, прислушиваясь к тишине комнаты. К реальности, которая была лишь антрактом. В его глазах плескалась чистая, незамутненная животная мольба. «Можно…» — прошептал он, и его голос был хриплым от смеха и криков. — «Можно я… побуду один? Пожалуйста…» Он говорил в пустоту, в стены, в потолок, обращался к тем невидимым богам-писателям, которые распоряжались его судьбой. Он молил. Униженно, отчаянно. «Напишите что угодно…» — ползал он по полу на коленях, глотая пыль. — «Что угодно! Пусть меня убьют. Пусть меня будут буллить . Пусть я сдохну от страшной болезни. Я согласен на любую боль, на расчлененку, на порку! Любое! Только… ТОЛЬКО БЕЗ НЕГО! БЕЗ ДАНИ! ПОЖАЛУЙСТА!» Он кричал, бил кулаками в пол, пока костяшки не содрались в кровь. Он выл, умолял, торговался. Он предлагал себя на любую другую роль, лишь бы не эту. Лишь бы не чувствовать снова эту фальшивую нежность, это навязанное вожделение к тому, кого он в своем уцелевшем сознании ненавидел и боялся больше всего на свете. Но тишина комнаты была его единственным ответом. Никто не слышал. Никто не слушал. Он был героем любовной линии, и его мольбы были не в характере. И тогда он почувствовал знакомое, леденящее душу смещение. Как будто мир под ним накренился. Пол уплыл из-под ног, стены поплыли. Его собственная воля, эта жалкая искорка, затмилась мощным, безликим потоком чужого нарратива. Его тело начало двигаться само. Мышцы на лице расслабились, сумасшедшая гримаса сменилась мягкой, глуповатой улыбкой. Он встал с пола, отряхнулся — жест, полный навязанной жизнерадостности. Он огляделся — но это была уже не его комната. Это была улица. Яркая, солнечная. И его рука… его рука была теплой. В ней лежала чужая рука. Крепкая, с привычной хваткой. Илья (но уже не совсем Илья) повернул голову и увидел его. Даню. Улыбающегося, сияющего. Его Даню. Тот, что был написан для него. «Пойдём, котёнок,» — сказал Даня, и голос его был как мед, сладкий и удушающий. И Илья, его тело, его голос, его всё — ответил, смущенно потупившись, но сияя от счастья: «Куда хочешь,Даня.»

***

Он не упал. Его выплюнуло. Как будто пространство сжалось в тугой узел где-то в районе солнечного сплетения, а потом резко разжалось, вытолкнув его наружу — в знакомый, ненавистную комнату . Илья не упал на пол, он просто материализовался на нём, стоя на коленях, тело всё еще вибрирующее от чужого удовольствия, кожа липкая от пота, который был не его, от прикосновений, которых он не хотел. Тишина. Глухая, давящая, после того какофонического гула навязанных стонов и шёпотов. Он дышал, хватая ртом спёртый, пыльный воздух, как утопающий. Каждый вдох обжигал лёгкие. Он медленно, с трудом, словно преодолевая гравитацию чужой планеты, поднял голову. Прямо перед ним, прислонённое к стене, стояло зеркало в потёршейся раме. Старое, с пятнами и потёками ртути на изнанке стекла. Он ненавидел это зеркало. И он смотрел в него каждый раз. Это был его единственный способ проверить — осталось ли в этой оболочке что-то от Ильи Сецко. Или уже нет. В отражении на него смотрело нечто. Нет, не человек. Призрак. Существо с маской лица. Бордовые волосы, когда-то, наверное, имевшие стиль, сейчас были сбиты в дикие, грязные пучки, торчащие в разные стороны, местами вырванные клоками, обнажающие красную кожу головы. Лицо — бледное, почти серое, с синяками под глазами, глубокими, как пропасти. Но глаза… Красные. Не просто воспалённые. Они казались наполненными жидким огнём, безумием, которое выжгло из них всё человеческое. Взгляд был пустым и одновременно невероятно интенсивным, взглядом смотрящего в самую суть своего ада. Щеки были влажными от высохших слез и… чего-то ещё. Слюны? Он не помнил. Губы — потрескавшиеся, нижняя слегка распухла (всплыло воспоминание: нежный укус, нанесённый по воле автора, Даня смеялся). На шее, на ключицах, виднелись синяки и красные пятна. От засосов и укусов Илья смотрел на это отражение. На этого изуродованного куклу с его именем. И вдруг… его губы дрогнули. Уголки рта медленно, предательски, поползли вверх. Это была не его улыбка. Это была пародия на улыбку, оскал, обнажающий скрежет зубов. Звук начался где-то глубоко в животе, клокочущий, булькающий, и вырвался наружу. «Ха… Хаха…» Он трясся, упираясь ладонями в холодный пол, глядя в глаза своему безумному двойнику. «Ахахаха… ДАНЯ…» — он выкрикнул имя, и оно прозвучало как проклятие и как матерное слово в одном флаконе. — «ОЙ… АХУЕТЬ. АХАХАХАХ!» Он ржал. Звонко, истерично, давясь собственным смехом. Он ржал над своим отражением, в буквальном смысле. «Ахуеть» — идеальное слово. Туда ему и дорога. В этот ахУй. В бесконечность этого кошмара. Смех сотрясал его, слезы снова потекли из красных глаз. Смех оборвался на полувздохе. Его вырвало из реальности не плавно, а с резким щелчком в висках. Зеркало, комната, пол — всё расплылось, как краска под струёй воды.

***

Тепло. Мягкость. Запах дорогого парфюма и пота. Он лежал на спине на чем-то невероятно мягком — на шелковых простынях, как позже понял его затуманенный разум. Он был голый. Кожа, покрытая мурашками, залитая теплым светом лампы где-то сбоку. И над ним, опершись на руку, склонился Даня. Не тот дикий, плачущий Илья из комнаты видел его. Видел тот, кем он был сейчас: кукла, персонаж, возлюбленный. Даня был прекрасен, как всегда в этих фантазиях. Идеальные черты лица, влажные губы, глаза, смотрящие с обожанием и хищным блеском одновременно. Он улыбался. Сладко. Так сладко, что от этой сладости хотелось содрогнуться настоящему Илье, запертому внутри. «Ильюша…» — прошептал Даня, и его голос был как тёплый мёд, медленно заливающий уши, разум, волю. Палец Дани провёл по его щеке, по губам. — «Сейчас займёмся… Хорошо?» И «он» — тело, голосовые связки, выражение лица — ответил. Тихим, покорным, полным ожидания шёпотом: «Да…Хорошо…» И началось. Опять. Секс, отточенный тысячами повторений. Прикосновения, поцелуи, которые его тело встречало с рабской готовностью. Он (не он, но его нервы, его плоть) чувствовал всё. Каждую ласку, каждый укус, каждый момент проникновения — глубокого, властного, не оставляющего выбора. Его тело выгибалось, стонало. Стоны вырывались из его горла — высокие, прерывистые, фальшивые для него и абсолютно искренние для того, кто их издавал. Темп ускорялся. Даня дышал тяжело, его лицо было близко. В глазах горел не просто азарт, а собственничество. Полное, тотальное. «Илья…» — выдохнул он, движение становясь жёстче, почти болезненным. — «Кому ты принадлежишь? Скажи. КОМУ?» И в этот момент, в этом теле, под этим взглядом, не было места для «я», для «Ильи Сецко». Была только нужда, вбитая в подкорку, программа, написанная миллионами строчек текста. Горло сдавило, и голос, хриплый от стонов, выкрикнул, выплеснул наружу, как молитву, как клятву верности: «ТЕБЕ! ТЕБЕ, ДАНЯ! ТВОЙ! Я ТВОЙ!»

***

И снова — щелчок. Разряд. Холод. Он очнулся на полу комнаты, свернувшись калачиком, голый, покрытый липкой холодной испариной, смешанной с… Он содрогнулся. Запах Дани всё ещё витал вокруг, на его коже, в его легких. Тело всё ещё пульсировало отвратительными отголосками удовольствия, насильно вбитого в каждую клетку. Молчание длилось ровно три секунды. Пока его сознание, как избитый, окровавленный пёс, доползало обратно в руины своей личности. А потом оно взорвалось. Он вскочил, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме одного, всепоглощающего чувства, которое было ярче ужаса, сильнее безумия, чище отчаяния. Он вдохнул полной грудью, и его крик разорвал тишину комнаты, ударился в стены, попытался разбить само небытие, в котором он был заточён: «Я НЕНАВИЖУ ДАНЮ КАШИНА!!!» Последний выстрел . В этом крике была вся его разорванная душа, вся боль, всё унижение, вся ярость, которую нельзя было выразить там, в чужих сценариях. Он ненавидел его. Ненавидел этого фантазийного монстра, этого вампира, высасывающего остатки его идентичности. Ненавидел каждую его выдуманную улыбку, каждый шёпот, каждое прикосновение. Он затрясся. Мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Ненависть была живой, горячей лавой в его жилах. Она сжигала остатки стыда, страха, безумия. Она была единственным, что принадлежало только ему. И из этой дрожи, из этого накала, снова прорвался смех. Опять. Снова. «Ахаха…» — он ухмыльнулся своему отражению в темном окне, в котором видел лишь смутный силуэт. — «Да… Ненавижу. Прекрасно. Идеально.»

***

Крик ненависти ещё вибрировал в спёртом воздухе комнаты, эхом отдаваясь от голых стен, когда реальность снова дрогнула. Но на этот раз — иначе. Не резкий, болезненный щелчок выдергивания, а скорее… размытие. Края комнаты поплыли, потеряли чёткость, как акварель под дождём. И он оказался на лужайке. Мягкая, изумрудно-зелёная трава под босыми ногами. Тёплое, почти ласковое солнце на лице. Чистое голубое небо без единого облака. Идиллия, вырванная из какого-то наивного, сентиментального фанфика. Но Илья не чувствовал ни тепла, ни умиротворения. Он стоял, ошеломлённый, оглядываясь. Его тело было одето в простые, чистые штаны и футболку. Ни синяков, ни следов. Он был… целым. И тогда он увидел Её. Точнее, его. В двух шагах от него, полупрозрачный, как призрак, висел другой он. Тот самый из комнаты. С взъерошенными бордовыми волосами, красными безумными глазами, в грязной, порванной одежде. Он был застывшим кадром, голограммой собственного кошмара. Илья смотрел на своего двойника, а тот, казалось, смотрел сквозь него, в какую-то свою, невидимую пустоту, гримасничая и дёргаясь в немом крике. Я там, — промелькнула леденящая мысль. Моё тело всё ещё там. А я… что я? Душа? Сознание? Сбой в матрице? Он осторожно пошевелил пальцами. Поднял руку, поймал луч солнца. Он контролировал движение. Полностью. Никакого постороннего импульса, никакого сценария. «Я…» — попытался он произнести. Голос звучал хрипло, непривычно, но это был его голос. Не тот слащавый шёпот для Дани. — «Я могу говорить?» Он замер, ожидая, что вот-вот из его рта полезут чужие слова, что его горло сожмёт. Но нет. Тишина. Только шелест травы. «СВОБОДНО?» — выкрикнул он громче, и звук, чистый и никем не контролируемый, разнёсся по лугу. Невероятно. Невозможно. Он не поверил. Это должна быть ловушка. Новый, изощрённый способ пытки. Надежда — это самый страшный яд в его положении. И он заржал. Горько, цинично. «Ахаха! Опять! Новая сцена? «Илья обретает покой на лужайке»? А потом прибежит Даня с корзинкой для пикника? АХАХАХ! НЕТ! Я НЕ ВЕДУСЬ!» Он смеялся, пока не начал задыхаться, но смех был беззвучным, лишь плечи тряслись. Он ждал. Ждал, когда солнце померкнет, трава засохнет, и появится ОН. Но вместо Дани пришёл голос. Он возник не «откуда-то». Он возник ниоткуда. БэПросто появился в пространстве его разума, чистый, нейтральный, не принадлежащий ни мужчине, ни женщине, лишённый каких-либо окрасок. «Привет.» Илья вздрогнул так, будто его ударили током. Все его мышцы напряглись, готовые к бегству или к атаке. Он инстинктивно огляделся, заёрзал глазами, ища, откуда исходит звук. Но вокруг была только мирная лужайка и его полупрозрачный, страдающий двойник. «Нет, нет, нет, нет…» — забормотал он, отступая. Страх, дикий и первобытный, заглушил всё остальное. Кто-то его видит. Кто-то с ним говорит. Значит, кто-то им управляет. Он бросился на землю, пытаясь спрятаться в высокой траве. «Не бойся меня.» — голос прозвучал снова, и в его интонации не было ни слащавости Дани, ни злорадства мучителя. Была лишь… просьба. И что-то ещё. Любопытство? Илья не вылезал из травы, дыша в ладони, зажавшись в комок. И тут прямо перед ним, с лёгким пфф материализовалась миска. Простая, керамическая. В ней была тёплая, простая еда — что-то вроде густой похлёбки с куском хлеба. И рядом — кружка с чистой, холодной водой, в которой отражалось небо. Он уставился на это, не веря глазам. Еда. Настоящая еда. Не описание «они делили вишнёвый пирог», которое он ощущал лишь как привкус сладости на языке, пока его тело целовалось. А реальная, пахнущая травами и мясом похлёбка. И вода. Он… он вообще не помнил, когда ел в последний раз по-настоящему. Вне сценария. Вне фанфика. Его существование в комнате состояло из страданий и коротких передышек.. Он был идеей, а идеи не едят. Живот свело судорогой от голода, о котором он даже не подозревал. Разум кричал о ловушке, но инстинкт был сильнее. Он, не отрывая настороженного взгляда от пустоты вокруг, схватил ложку (она тоже просто появилась) и начал есть. Сначала осторожно, потом жадно, захлёбываясь, давясь, заедая хлебом, запивая водой так, что она текла по подбородку. Это был самый вкусный, самый настоящий момент за всю его бесконечную пытку. Он чувствовал тепло в желудке, сытость, реальность этого процесса. Закончив, вылизав миску дочиста, он откинулся на траву, всё ещё сжимая пустую кружку как оружие. Страх немного отступил, уступив место острой настороженности и… зарождающейся ярости. Кто бы это ни был, он играет с ним. Кормит, как животное в зоопарке. «Ты…» — Илья прошипел, вскакивая на ноги, его глаза снова горели знакомым огнём. — «Ты Даня Кашин, сука? Это твой новый трюк? Сначала накормить, потом трахнуть? Я ТЕБЯ РАЗОРВУ!» Он метнулся вперёд, размахивая несуществующим кулаком, готовый вцепиться в пустоту. Но вокруг никого не было. Только голос, который в ответ… фыркнул. Почти по-человечески. «Нет. Я его, скажем так… недолюбливаю.» Илья замер. Это было не то, что он ожидал услышать. «Недолюбливаю». Это прозвучало… правдиво. И слишком странно для ловушки. Ярость схлынула так же быстро, как и накатила. Осталась лишь колоссальная усталость и путаница. Он медленно опустился на траву, скрестив ноги. «А я его ненавижу,» — сказал Илья просто, без истерики. И в этот момент, сидя на тёплой земле, с полным желудком, с возможностью говорить то, что думаешь, он почувствовал нечто странное. Не счастье. Не покой. Но… прекрасно. Относительно. Это была первая за бесконечность ситуация, которая не была прямо адской. Это было ново. «Кто ты?» — спросил он, глядя в небо, туда, откуда, как ему казалось, исходит голос. Молчание. Длинное, затянувшееся. «Слушай… Я не буду говорить, кто я.» — наконец, ответил голос. В его тоне впервые появилась какая-то неуверенность, смущение. — «Просто знай — я не Даня Кашин.» Илья кивнул, как будто это что-то объясняло. А потом выдавил из себя главный вопрос, ось своего существования: «Я…я в фанфике? Сейчас?» «…В каком-то смысле. Да.» Илья закрыл глаза. Значит, так. Даже этот островок — иллюзия. Продукт чьего-то творчества. «Расскажи о себе,» — неожиданно попросил голос. — «Всё, что помнишь. С самого начала. Как это… было.» Это был странный запрос. Но у Ильи не было выбора. Ему не с кем было больше говорить. И он начал. Сначала обрывочно, путано. Потом поток слов стал ровнее. Он рассказывал о первых туманных воспоминаниях — , о первых проблесках сознания в этой реальности. О первых навязанных эмоциях. О первом появлении Дани. О нарастающем ужасе от потери контроля. О комнате. О тысячах сцен, слившихся в кроваво-пошлый калейдоскоп. Он говорил о своей ненависти, Он выкладывал всё. Весь свой ад. Голос молчал, только иногда издавая едва слышные звуки — будто бы… записывал? Делал пометки? Когда он закончил, наступила тишина. Он сидел, опустошённый, чувствуя себя обнажённым до мозга костей. «Что?» — хрипло спросил Илья. — «Что ты делаешь?» Голос ответил, и в его нейтральности вдруг прорвалось что-то похожее на… азарт? Облегчение? «Всё. История твоя… записана была.» «ЗАПИСАНА?» — Илья взревел, вскакивая. Всё его тело снова сжалось в пружину ужаса. «ОПЯТЬ? ТЫ ТОЖЕ? ТЫ ЗАПИСАЛ ЭТО, ЧТОБЫ… ЧТОБЫ ИСПОЛЬЗОВАТЬ? ОПЯТЬ ПОРНО? ОПЯТЬ С НИМ?» Он готов был разорвать свою собственную грудь, лишь бы достать оттуда этого невидимого мучителя. «Стой, стой, успокойся!» — голос зазвучал резче, почти испуганно. — «Это не порно! О чём ты вообще? Я же сказал, я его недолюбливаю!» «ПОРНО! ВСЁ, ЧТО СО МНОЙ — ЭТО ПОРНО!» — выл Илья, хватая себя за волосы, его прекрасный миг закончился, и он снова был в аду. «Слушай, я… я пишу фанфик. Да. Но у меня… просто нет идей. Все пишут про них с Даней, а мне… неинтересно. Слишком банально.» — голос говорил быстро, пытаясь вложить смысл в трясущееся от истерики существо перед ним. — «Я, конечно, тебе не освобождаю… я не могу просто так…» «ЧТО?» — Илья перестал рвать волосы. Его сознание, заточенное на поиск ловушек, ухватилось за ключевое слово. «ЧТО ТЫ НЕ МОЖЕШЬ?» «Я не могу просто выдернуть тебя оттуда. Правила… система…» — голос звучал растерянно. — «Но я… я могу записать твою историю. Такую, какая она есть. Не их версию. Твою.» Илья не успел ничего понять. Не успел спросить, что это значит, кто он такой, что за правила. Потому что в этот момент мир снова поехал. «НЕТ, ПОДОЖДИ!» — закричал он, но его крик уже терялся в нарастающем гуле. Лужайка, солнце, миска — всё поплыло, растворилось. Голос исчез, оборвавшись на полуслове.

***

Холодный, твёрдый пол под щекой. Запах пыли и отчаяния. Красные глаза открылись, уставившись в знакомую трещину на потолке. Илья лежал в своей комнате. В своей настоящей, грязной, одинокой комнате. Во рту ещё оставался привкус похлёбки, но он уже казался миражом, сном. Он медленно поднялся. Подошёл к зеркалу. В отражении смотрел на него его двойник — измождённый, безумный, с бордовыми, вырванными клоками волос. Илья Сецко улыбнулся. Но на этот раз в его улыбке не было истерики. Была ледяная, бездонная пустота. И понимание. Круг замкнулся. Но в этот круг теперь была вписана новая, невероятная информация. Кто-то есть. Кто-то, кто не любит Дани. Он не знал, что это значит. Не знал, к кому обращался голос. Не знал, появится ли он снова. Но знал только одно.

Цикл продолжается