Метод очищения

Он сидел на полу в углу комнаты, где было темно и пахло пылью. Спиной к холодной стене. Тело было одним сплошным спазмом. Боль была грязной. Она не сверкала, как лезвие. Она была тупой, липкой, как старая повязка на гноящейся ране. Она исходила из центра живота - не из сердца, а из тёмного узла под диафрагмой, где, казалось, скопилась вся чернота. Оттуда она расходилась толчками: в сведённые судорогой икры, в челюсть, стиснутую до хруста, в пальцы, которые непроизвольно царапали голени сквозь ткань штанов, оставляя красные полосы. Он не плакал. Из него выходили звуки. Хриплое клокотание в горле. Короткий, сдавленный вой, который он глушил, прикусывая собственную руку до вкуса крови и соли. Слюна текла обильно, густая, он не успевал её сглатывать. Она капала на грудь, делая футболку мокрой и липкой в одном месте. Его тошнило. Спазмы поднимались от того самого тёмного узла, но выходила только горькая желчь, обжигающая горло. Он вытирал рот тыльной стороной ладони, оставляя мокрый, грязный след. Он попытался встать. Ноги не слушались, подкосились. Он упал на колени, ладонями уперся в линолеум. Дышал как собака - часто, с присвистом, слюни свисали длинной нитью на пол. В глазах плясали чёрные точки. Весь мир сузился до квадрата грязного пола под ним, до трещины в линолеуме, в которую он всматривался, будто это была пропасть. Она была не здесь. Она была где-то снаружи, за пределами этого липкого клокота боли. Её образ был размытым, как старая фотография. Он пытался его вызвать - улыбку, взгляд, - но картинка расплывалась, накрываемая волной тошноты и нового спазма в животе. Он был один. Не просто одиноким. Он был единственным живым существом во вселенной, и этим существом была только эта, невыносимая, физическая агония. И тогда он делал это. Он поднимал голову, упирался взглядом в серую стену. Его правая рука, липкая от пота и слюны, медленно поднималась. Пальцы складывались в кулак, будто сжимая рукоять. Он смотрел на стену, но видел своё тело изнутри. Видел грязно-розовые ткани, рёбра, пульсирующий узел тьмы. Медленно, с почти хирургической чёткостью, он вонзал воображаемое лезвие себе под грудную клетку, справа. Чувствовал, как кожа - его кожа - сопротивляется, потом рвётся. Не было звука, но был хруст - не в ушах, а в костях челюсти, которую он сводил ещё сильнее. Он водил лезвием горизонтально. Чувствовал, как оно скребёт по внутренней поверхности нижнего ребра. Скрип. Скребущий, сухой звук, отдающийся в зубах. Он выводил разрез к левому боку, методично, стараясь не порвать ничего важного слишком быстро. Нужно, чтобы это длилось. Это было не самоуничтожение. Это был ритуал очищения. Единственный способ выскоблить эту гниль, этот чёрный узел страха и пустоты. Физическая боль от сведённых мышц была тупой и беспорядочной. А эта - была честной. Контролируемой. Ясной. Он сам был и палачом, и жертвой, и инструментом. Он сидел на коленях, сгорбившись над воображаемой раной, рука с невидимым ножом замерла в воздухе. Из его рта по-прежнему капала слюна. По спине струился пот. В комнате пахло страхом, телом и пылью. Это был единственный смысл. Разрезать. Вычищать. Чувствовать эту ясную, почти святую боль разреза. Всё остальное - её отсутствие, холод стены, дрожь в коленях, липкая футболка - было просто грязью. А эта боль - была чистой правдой. Единственной, что у него осталось.