Без тебя

Вечером он не брал трубку. Возможно, просто занят дома, не услышал, не увидел. Оба раза. Утром ответного звонка не было. Он всегда отвечал. Даже когда ссорились гораздо сильнее, чем вчера. Сейчас в ухо противно ввинчивались долгие, дребезжащие гудки. Один, второй, пятнадцатый... И снова. Ладно, может, забыл телефон дома, такое уже случалось однажды. Вечером, в освободившееся время (кому врёт, просто бросил всё на потом), Миша приехал к дому Брагина. Светящиеся окна квартиры с улицы выглядели тёплыми, светлыми. Такими и были. На звонок дверь открыла Вера, выпустив на лестничную клетку аромат горячего ужина и уюта. Но... Что-то в этом оказалось неправильным. Юры дома не было. Вера сказала, что он телефон не забывал, уже второй день пропадает на работе, вчера не возвращался. Миша отказался от приглашения присоединиться к ужину и уехал. Предсказуемо, в отделе так поздно уже никто из нужных не задерживался, а дежурный ничего не слышал. Надо подождать до утра. До утра... До самого утра дома Шибанов просидеть не смог; сначала он попробовал лежать, потом сидел за столом, болтая в стакане что-то спиртное, потом плюнул и приехал к отделу, вокруг которого слонялся до первого пришедшего служащего. Потом караулил перед кабинетом полковника. Каверин молча выслушал. Также молча позвонил. Миша, даже стоя напротив, услышал: "Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети, перезвоните"... И второй раз. И третий. У серийника, которого выслеживали, была четкая система. Он обожал цифры - первая жертва была убита первого января в Мытищах, на улице Первый переулок, рядом с последним домом. Следующие две - первого и второго февраля соответственно, в Москве, при повороте на второй Очаковский переулок. На оставшуюся часть года наступило затишье, прервавшееся в декабре. На этот раз третьего числа, в Измайлово, на Третьей Соколиной горы. Три человека. Следующая - первого февраля, на Первом просеке в Реутове. Ещё две - первого марта и апреля, в Пушкино и на второй Внуковской. Каждой за ухо вставляли пластиковый цветок, каждый раз разный. Так прошел ещё год. Конечно, Брагина отправили в Москву, он уехал в день, когда они с Мишей поругались. То есть, позавчера, в понедельник днём. Сейчас уже среда, глубоко день (полковник пришел позже из-за какой-то встречи), а от Брагина ничего не слышно. То есть совсем ничего. Даже в том, Первом управлении, про него ничего не знали. И так Мишу тоже отправили в Москву. Вернее, распоряжение догнало его уже в дороге - Шибанов не собирался никого ждать, потому что было пятнадцатое число. Не важно, что впереди половина месяца. Важно, что Брагин, зараза, не выходит на связь слишком долго. И слишком долго едет поезд, слишком долго начинаются поиски... Всё слишком долго! И день мог бы пройти побыстрее. Или, наоборот, помедленнее. Возможно, тогда было бы побольше времени на подумать. А лучше - ещё хотя бы час в сутках, двадцать пятый. Сейчас как никогда Миша жалел, что не всегда находил место в своих двадцати четырех для того, чтобы побыть рядом подольше, или просто встретиться. Уж кому, как не Юре, всегда должно быть место, даже если в сутках вдруг станет всего час или минута. Блядство. Каждые сутки казались бесконечно-мгновенными, давили на голову этим вечным собственным "Ты - думаешь, я - догоняю", подливали какой-то бурды совести, что она росла и разъедала всё похлеще крысиной изголодавшейся стаи. Но ещё хуже - Шибанов ничего не находил, ни единого крысиного следа, который мог бы оставить маньяк, получивший прозвище Вальс. Этот математик ни разу, нигде не просчитался. И с каждым днём думать, а именно это Миша должен был делать теперь, получалось всё хуже. Впрочем, не только у него - у всех, потому что ни связи между жертвами, кроме уже отслеженных чисел, ни закономерности с пластиковыми цветами, ни свидетелей не обнаруживалось. Буквально пустота. Близкие, друзья, знакомые, коллеги убитых и просто те, кто видел их последний раз, говорили примерно одно и то же. Все убитые (только взрослые) жили в семьях, где что ни день, то скандал, ругань и что похуже. Дети попадали взрослым под горячую руку, им прилетало от всех, на них если и обращали внимание, то только чтобы впрячь в очередную работу или выпустить пар. Иногда даже Шибанову становилось не по себе, когда он опрашивал таких детей - как посмотрит, а глаза пустые и усталые, почти мертвые... Черт, да даже ареал не был чётко определён - то Южный округ, то Западный, то Центральный. Вся столица и ближайшая область - Миша прочесал каждый сантиметр едва ли не под лупой, пересчитал все песчинки, камешки, трещинки в стенах зданий, асфальте, царапины на гаражах. Разумно проверяли и врачей, к которым обращались жертвы, - в конце концов, доступ к месту жительства у них имелся свободный, а "почерк" у Вальса был аккуратный, с очевидно хорошим знанием человеческого тела. Между тем прошла уже неделя, за ней колючим, огненным хвостом тревоги и ярости проползла вторая. На утренний звонок в отделении Шибанов подскочил с онемевшим затылком - а вдруг, а вдруг. Нет, таких мыслей допускать было нельзя. Нельзя сомневаться в изворотливости Юриной светлой головы и желании всё-таки выбраться из очередной передряги. Сколько их всего было - не пересчитать, и из каждой выбрались, выберутся и теперь. Жертва оказалась незнакома, и Миша позорно выдохнул от облегчения. Дожили. Радуется при виде смерти человека. Но человек этот - совершенно чужой. Ещё медленнее, колючее, бесчеловечнее проволоклось полгода. Каждое первое, второе и третье числа стали самыми жуткими. Может, потребовать убрать их из календаря, и тогда Вальс прекратит счёт? Он нагло, безжалостно играл с теми, кто пытался его поймать - сузил ареал охоты, но предугадать следующее место преступления не получалось даже так. Промозглым, утыканным иглами воздухом наступил на покоцанный асфальт первый ноябрьский день, за ним - второй. Очередное тело с пластиковым цветком увезли с час назад, уже издевательски тихо густели сумерки; детские качели по-старчески скрипели; Миша, уместившийся на потресканном деревянном сиденье, не заметил начавшейся мороси - какая разница, всё равно туман, а дело зависло в этой вязкой, по-паутинному липкой серости. Даже напиться не хотелось, последнее время что в рот ни возьми, всё безвкусно-горькое. Теннисный стол на соседней площадке собрал на столешнице большие лужи и понуро перекосил сетку. Изредка хлопали дверями подъездов старые кирпичные дома и зажигали желто-рыжие квадраты окон. На черных асфальте и земле листья вымокли, начали подгнивать, потемнели и скользили под подошвами ботинок. Собираясь пройти мимо паллиативного центра по Второму Щипковскому (так, может что увидит), Шибанов вдруг остановился. Он сам пока не очень понял, почему, его просто потянуло пройти прямо, вдоль дома, сразу к колледжу. Слева чертил одинаковые полосы черный забор, сквозь него тянули костлявые лапы деревья. На мокрый черно-синий асфальт сквозь туман падал свет из окон. Миша замер, молча глядя под ноги. Среди буро-черных вымокших листьев светила жёлтым и оранжевым ветка клена. Пластиковая, очевидно провалявшаяся на дороге совсем немного времени - иначе как бы по такой слякотной грязи осталась почти чистой? Пошарив по карманам, Шибанов нашел-таки целлофановый пакетик с перчаткой (да, всего одной, но это уже довольно большой прорыв, привычка, приобретённая за прошедшие полгода), и осторожно взял ветку. Пара поисковых собак, которых привезли в точку, минут пять бестолково топталась на месте. - Не на крыльях же прилетел,- проворчал кинолог, когда на него виновато-озадаченно посмотрел огромный черный овчар и гавкнул.- Видимо, воняет пластиком, а тот, кто ветку оставил здесь, не трогал её руками. Что вы хотите, гляньте, лужи в ямах по щиколотку, и народу сколько за день прошло. Может, в другой раз повезёт. В другой раз... В другой раз вместо незнакомого человека с педантично проткнутыми первыми шейными позвонками может оказаться кто-то близкий. Собака между тем прыгнула к молодой женщине, проходящей мимо. Конечно, Миша накинулся на несчастную, схватил за рукав черного отсыревшего пальто. - Эй-эй, Михаил Владимирович, уже на сотрудников кидаетесь?- возмутились из-под глубоко надвинутого капюшона; это оказалась судмед, работавшая в отделе всего второй год. - Чего Черный к тебе кидается? - Я его прежняя хозяйка. Щен уж очень умный был, мой мужик-придурок собак не переносил, вот и решила, что пусть пёс будет где-то рядом. - А здесь что забыла? - Допрос посреди улицы?- судмед поежилась, шмыгнула носом и встряхнула пакетом.- Уже в магазин не выйдешь спокойно. - Не злись, Мань,- встрял кинолог.- Ты лучше скажи, возьмёшь Черного к себе? Ему на пенсию скоро. - Да не злюсь, домой хочу. Может, и возьму. Дома разве что кактус и кот живой остался. В самом деле, в окне квартиры на четвертом этаже виден был большущий кактус и синие плотные шторы. Миша решил понаблюдать за судмедом, так просто, на всякий случай, чтобы успокоить хоть немного бьющее по мозгам чувство бессилия и обострённой, злобной подозрительности. Иногда на подоконнике появлялись цветы - стояли пару дней, потом их, иногда даже не успевшие увянуть, отправляли в мусорку. Вид из окна квартиры, в которую заселился Шибанов, открывался не самый радостный - тот самый проулок, где бросили ветку (основная причина переезда), да территория около двухэтажного центра паллиативной помощи. Иногда, кутаясь в чёрное пальто и глубоко надвинув капюшон, как правило уже в темноте, мимо почти бегом проходила судмед. Как-то они с Шибановым пересеклись в магазине, оба с бутылками спиртного, Миша - водкой, Маня - с коньяком. Закончилось всё тем, что Шибанов сидел за столом в судмедовой кухне, закусывал водку колбасой и отпихивал от себя кошачью наглую морду. Они с огромным котом друг другу не очень понравились, но хозяйке дела до этого не было, она попросила Мишу захлопнуть дверь, когда он будет уходить, а сама заперлась в своей комнате в компании коньяка. На покоцанном столе без скатерти остались тарелка с колбасой и сыром и рюмка, наполненная до краев кагором; на неё положили печенье, рядом стояла оплавленная свеча из пчелиного настоящего воска. Шибанов потянулся было подвинуть рюмку, но кот запрыгнул на стол и сел, не давая дотянуться и разглядеть как следует маленькую фотографию, прислоненную к пустой цветочной вазе. В следующий раз Миша специально увязался за Маней, когда ему удалось узнать, что именно она проводила вскрытие новой жертвы. Самая лучшая тема для беседы, когда сидишь во дворе на детских старых качелях и смотришь на снег. - Тебе сложно что ли? Ну, сделаю потом, что хочешь. - Отстань, а,- буркнула судмед, не соизволив даже повернуться к собеседнику; она вообще в последнее время выглядела, мягко говоря, не очень.- Все сказано в заключении, ты его читал. - Должно же быть хоть что-то, что ты думаешь, но не можешь написать? Маня откинула капюшон. Тощая, с черными тенями под глазами, будто металась в поисках чего-то раз в десять дольше Миши. Помолчала. - Ладно, иначе не отвалишь. Последнюю жертву, в отличие от большинства предыдущих, с которыми я работала, убили не с первого раза, а с третьего - видимо, промахнулись или просто не хватило силы удара, чтобы проткнуть позвонки и рассечь спинной мозг. С учётом угла первого прокола, полагаю, ваш Вальс невысокий, может, примерно с меня ростом или чуть повыше. - Всё?- спросил Миша, когда судмед задумалась и зависла, уставившись на мокрые следы на грязном снегу. - Он очевидно медик. Ну, или превосходно знает анатомию на практике. - Почему? - Ты сможешь проткнуть позвонки спицей, шилом или скальпелем с первого раза и рассечь спинной мозг? - Нет. Я просто сломаю шею. - И я про то же. При способе, который использует Вальс, боли минимум, она очень кратковременна. Тело не изуродовано. Всё, надоел, не дал спокойно на качелях посидеть. Я домой. - Спасибо! - Отстань. В самой клыкастой пасти серединных декабрьских дней Шибанова занесло в Балашиху, к знакомому последней жертвы. По стечению обстоятельств пришлось идти за ним на Николо-Архангельское кладбище. Нет, знакомый был очень даже живой, просто пришёл привести в порядок нишу в колумбарии. Миша, стоя рядом, слушал ответы и рефлекторно скользил взглядом по соседним табличкам. Где-то глубоко внутри вертелся комом иголок ужас увидеть знакомое имя. Да что там, в грудь запихнули гранату, напичканную снаружи и внутри иголками, ржавыми гвоздями, тупыми лезвиями... Закончив пристраивать цветы, мужчина перешёл на другую сторону и присел на корточки - ему нужна была ниша на третьем уровне от пола. На табличке, в отличие от многих других, была маленькая цветная фотография. - Тоже ваша?- спросил Миша, наблюдая, как мужчина старательно протирает фото, вытаскивает из вазы старые искусственные цветы и пытается уместить новые - букет был немного странный, разнообразный и большой. - Нет, моей знакомой. Она попросила поменять цветы, сама сегодня не может по работе. Это её младшего брата, он пропал, его очень долго искали. Так что,- мужчина наконец сумел разместить букет, обрезав некоторые ветки,- эта ниша почти пустая. - Почему почти? - Через пару лет после его исчезновения нашли шапку с шарфом и руку. То, что осталось от руки за два года. Насколько знаю, это было только одно захоронение, остальные остались не найденными. Манька рыдала ужасно, потом перестала. Сказала, что рука была отрублена или отпилена. Кошмар такой был. Этим делом занимался как раз Следственный комитет. Миша присел на корточки, рассматривая фотографию. Она показалась знакомой, но где видел, никак не получалось вспомнить. Улыбчивому мальчишке на фото было лет четырнадцать. - Работа у вас, конечно, совсем безрадостная,- сказал мужчина, собирая в пакет обрезки цветов. - Это точно. Насмотришься - и перестанешь верить, что на земле есть люди. Бывают, правда, исключения, но очень редко. Подожди-ка. В голову внезапно пришла странная мысль, Шибанов набрал номер кинолога, тихо ругаясь под ровные несколько гудков. Пёс ответил раньше хозяина низким "гав" прямо в ухо. - У Маньки какая фамилия?- выпалил Миша.- У неё есть братья-сестры? - По отцу Краева, мать ей не стала отчима фамилию давать. Брат был, Димка, но пропал шесть лет назад, ему четырнадцать тогда ещё исполнилось. А что? - Так, мысль одна. А у брата какая? - Волгин, они родные по матери, отцы разные. Слушай, что случилось-то? - Потом,- ответил Миша и бросил трубку, глядя на выгравированные буквы под фото. И год смерти. Шесть лет назад. Выхватив у мужчины, который так и стоял рядом, пакет с мусором, Шибанов вытряхнул содержимое на пол и принялся перебирать искусственные стебли, раскладывая по три. Конечно, он помнил все улики по делу наизусть, выжег в памяти, на обратной стороне век, и мог бы с закрытыми глазами определить, какой цветок сунули ему под руку. Всё сходилось - цветы, что выкидывали из вазы, совпадали с теми, что в прошлый год оставляли жертвам. А новые повторяли этот год. Рыжий кленовый лист наклонился в сторону. Вызвав Жеку и пригрозив бедному мужчине жутью, если сдвинется с места, Миша рванул обратно. Судмед открыла дверь довольно быстро, судя по виду, выдернутая трескотней звонка из-под одеяла. И совсем не удивилась, когда Шибанов схватил ее за воротник и прижал дуло пистолета к горлу. Хотелось превратить её в решето. Чтобы всё вокруг, серо-черное, стало красным. - Утречка,- Манька не пыталась вырваться; полный, абсолютный ноль - эмоций, страха.- Давай, Шибанов. Даже с предохранителя снимать не надо, просто на курок нажать. Дуло пистолета впечаталось в шею так, что ещё чуть-чуть - и насквозь продырявит, стрелять не придется. В голове как назло стало абсолютно пусто и слишком много всего одновременно, и всё это гвоздями вгонялось в виски, в затылок, в макушку, в собственное горло, выдрав из него только свистящий рык. - Чего рычишь? Убей уже и угомонись. Вообще-то Миша никогда не бил женщин. Но сейчас вместо выстрела Шибанов впечатал ей в живот кулак. Потом в рёбра. То, что судмед опустилась на коленки, его не остановило - ещё несколько ударов прилетело в спину, в бока, даже, кажется, в лицо, когда она повернулась к Мише и схватила его за руку. И зачем? Неужто эти тощие руки,- переломать кость за костью во всём теле, раскрошить, размолоть в труху заживо!- остановят? - Стой,- харкнула Манька.- Ещё немножко - никуда не дойдем. - Твою мать,- Шибановский кулак саданул по дощатому полу; несколько косо лежавших паркетин отлетело в сторону.- Ты скажешь, где Юра. Даже если не знаешь, скажешь. Миша схватил судмеда за шею, приподнял и рычал ей прямо в лицо. Такое, сука, пусто-спокойное. Размазать бы прямо по старым паркетинам. - Телефон дай,- сказала судмед, поднявшись на ноги.- И одеться. Потащишь в одном халате по улицам и поезду - будет много вопросов. С дулом у горла она и натягивала одежду, и звонила кинологу - просила его приехать... Куда-то. Миша с трудом справлялся с желанием чуть-чуть двинуть пальцем и привести в движение курок. Выстрел в упор из других квартир в старом доме с толстыми кирпичными стенами едва ли опознают. А если опознают, плевать. На всё плевать. И снова вагоны метро тащились медленно, по эскалаторам Шибанов погнал судмеда пешком, а электричка ползла ещё медленнее, чем прошедшие полгода. Судмед соскочила с поезда в совершенно диком месте - ни названия, ни платформ, ни людей, ни тропинок. Двери вагонов просто открылись на минуту посреди леса и закрылись. И то пришлось просить проводника, мол, передумали ехать, а до того, почему решили выйти срочно и именно здесь, никому дела нет. Дождавшись, пока рельсы не перестанут шипеть, Маня спустилась с насыпи, прошла вдоль железки около часа (вероятно, до этого дорога заняла бы в два раза больше времени, но Шибанов не собирался ждать ещё хоть сколько-нибудь) и свернула в лес. Просто залезла в сугробы почти по пояс и вошла в заросли. Миша подгонял и шагал след в след. Всё равно, что она может завести его к черту на рога, всё равно, что его могут грохнуть и потом никто не найдет, всё равно, что можно околеть от мороза и вымокшей одежды, всё равно, всё равно. Главное - надежда наконец найти Юру... Вдруг судмед остановилась, обернулась. - Твои догонят? Ждать? Шибанов ткнул ей пистолетом в бок, она хмыкнула и полезла дальше. Лес по чуть-чуть начинал темнить буераки, недвусмысленно намекая, что день перевалил за середину часа три назад, а Манька всё шла, иногда замедляясь, и тогда Миша толкал её в спину, подгоняя двигаться дальше. Куда это "дальше" - ему было по-прежнему всё равно, лишь бы не лезли в голову мысли о том, что он, идиот, в очередной раз идёт не туда и тратит бесценное время. И вот, скатившись в овраг, нырнув в сугробы с головой, еле-еле выкарабкавшись из завалов подгнивающих деревьев и веток, они уткнулись в деревянные стены какой-то развалюхи. От крыши остался только кусок, под которым чернело кострище, обложенное камнями. Судмед выбралась к нему, Шибанов встал рядом. - Ну? - Нафиг надо мне лезть аж сюда, чтоб убивать тебя. Подожди две минуты. Миша дёрнул её за воротник, рыкнул в лицо: - Быстро. - Пусти,- пихнула его Манька и отвернулась.- Э, Зараза! Встречай! Из-за горы гнилых брёвен лениво вылез тощий парень лет восемнадцати, укутанный с головой в старую огромную куртку и такие же штаны. Следом выполз драный бродячий пёс размером с медведя. - Че за херь, Мань? Припёрла своего мужика? - Пшел нафиг. Ключи дай. Парень сплюнул, но бросил ей связку ключей; судмед сгребла в сторону ворох елового лапника и досок, отодвинула самодельные засовы из железных труб, повозилась с замерзшими замками, постучала по раскопанной крышке погреба, подождала несколько секунд и открыла. Миша указал дулом пистолета на чёрную пасть, глотающую вертикальную лестницу. Манька пропустила вперёд пса, потом полезла сама, за ней - Шибанов. Внизу оказалось не так уж холодно. Щёлкнул и зажужжал зажегшийся фонарь. Стены и потолок были оббиты брёвнами. Судмед села ступени, пёс - около её ног. В дальнем углу, отгороженном подвешенным к потолку изъеденным молью ковром, зашуршали; Шибанов, стискивая пистолет, медленно шагнул вперёд, потом ещё раз. И ещё. Он потянулся к ковру, но угол отодвинули, и... - Миша? Они столкнулись нос к носу. Буквально. Юра моргнул этими своими огромными серыми глазами, и Миша просто сгрёб его в объятия. Молча. Шарил руками по худой спине и всё никак не мог сказать хоть что-то. Всё казалось, что он обнимает недостаточно крепко, недостаточно близко, недостаточно... Недостаточно! Недостаточно! Он вжался лицом в колючий воротник Юриного свитера, зарылся носом, глотая подступившие вдруг слёзы, как какой-то сопливый мальчишка, но черт. Черт-черт-черт-черт, это его "Миша" ухнуло в грудь режущим, полыхающим счастливым облегчением и таким же диким, неуправляемым счастьем. И чем-то ещё, не имеющим границ, дна, обозначения, начала или конца. И Юра, выдохнув над ухом, обнял тоже - едва не ломая рёбра и плечи, щекой прижавшись к виску, притягивая к себе ещё крепче, до боли крепче, до боли искренне. Чтобы всё - одно на двоих, одно, единое. - Миша...- вошло в грудь обрывистым, дрогнувшим шёпотом, и тоже - больно, но, черт, так по-родному, так живо. Живо. - Живой,- прохрипел Шибанов, беспорячно проводя руками по чужой спине; да какой чужой - самой родной, самой надёжной, надёжнее земли под ногами и неба над головой.- Живой, Юра, живой. Прости меня, Юра, прости. Это было единственным, что удавалось выговорить, вытащить, вытянуть из всего, что разворотило изнутри. Короткий, тихий, оборвавшийся смешок - также над ухом,- и его стиснули ещё крепче. Хотя, казалось бы, куда уж. И всё-таки - ближе. - Живой, живой. И ты живой. Нашел-нашел, Миш. - Везде найду. - Знаю. Миша принялся раскачиваться, неизвестно, успокоить себя или Брагина, который дышал рядом - чувствовалось под руками, грудью, грело шею и висок. Дышал немного странно. Шибанов вдруг всполошился, отстранился - совсем немного, но стало холодно,- и кинулся торопливо ощупывать Юру - плечи, руки, бока, спину, даже порывался дотянуться до ног, но Брагин его поймал. - Цел?- спросил Миша, шаря взглядом по лицу - всё такому же, которое подсознательно панически боялся не увидеть, даже возможности такой боялся; снова вцепился в плечи. - Цел. Нашлись, Миш. Теперь всё будет хорошо. Да, теперь всё будет хорошо. Просто потому, что Миша нашел Юру, и Юра закинул руку ему на плечи, и снова смотрел на него этими своими красивыми глазищами и улыбался; немножко ломко (и... нежно?..) сквозь подступившие слезы (ох, неожиданные, но такие до невозможности искренние и счастливые). Шибанов понял, что сам плачет по-настоящему, только когда Юра вытер ему ладонью лицо. Стало тепло. - Мань!- гаркнул парень, свесившийся вниз; Миша обернулся, но Брагина не отпустил.- Какого хуя происходит? - Что опять?- судмед, которая так и сидела на первой ступеньке, закатила глаза. - Ищейки припёрлись. Она фыркнула и полезла наверх. Шибанов с Брагиным - за ней. Миша, помогая Юре выбраться, так и не отпустив его руку, четко ощутил, что земля вернулась под ноги, а небо - наверх, где они и должны быть. Оказалось, их наконец нашли кинолог с товарищем и Жека с ещё парой ребят. Парень грубо дёрнул Маньку за подол пальто, почти уронив её на снег. - Объясняй блять! Манька покопошилась в карманах, вытащила скомканный тетрадный листок, вложенный в файл, и протянула Брагину; Шибанов поднял пистолет, но судмед отдернула руку и отдала листик только Юре, когда он потянулся сам. - Это что?- спросил Миша, заглядывая в листок. - Признание,- хмыкнула Маня.- Я делала только то, что там написано, ни больше, ни меньше. Она развернулась, потрепала по голове собак - черного служебного и бродячего медведя. - Как?..- выдохнул Шибанов, читая - на листках перечисляли имена всех жертв; не только Манькиных, но и парня. - Руками, Михаил Владимирович. Скальпелем и спицей с самодельной рукояткой. Они в кострище где-то. Там же я пистолет оставляла. Он хороший, Австрийский Глок, только привести в порядок надо. Надеюсь, этого достаточно, чтобы меня ненавидели все, кто меня знал и знает. И разочаровались. - Не понял,- сказал Шибанов, наблюдая, как на запястьях судмеда защелкнули наручники. - Разочарование сильнее нелюбви и страшнее ненависти,- вздохнул Брагин.- Она хотела заставить разочароваться в ней и возненавидеть её своего брата. Мне она ничего не сделала, потому что я был против закрытия дела о его пропаже и помог найти то, что мы нашли. - Ты с ума сошел, Юра! Она держала тебя в подвале полгода! - Да. Потому что Юрий Иванович понял всё ещё до того, как приехал в Москву,- хмыкнула судмед, садясь на ворох веток.- Кстати, про Заразу там тоже есть. - Ах ты ж сука!- процедил парень и отскочил в сторону, когда его попытались поймать; бродячий пёс оскалил медвежьи зубы.- Блядина! Маньячка нахуй херова! Манька, ближе всех оказавшаяся к вопящему парню, только нос сморщила. Пока Зараза продолжал материться, Жека принялся рыться в кострище в поисках Глока, Юра отдал листки с признанием Мише и отошёл на пару шагов взять куртку - всё-таки здесь, на улице, было гораздо холоднее, чем в подвале за ковром. Шибанов продолжал смотреть на Брагина - всё казалось, что отвернуться нельзя, нельзя, нельзя, что уж там - страшно до трясущихся поджилок. Да и сам Юра постоянно поворачивался так, чтобы Мишу видеть и ловить взгляд. - Сучара драная, их всех угрохала, а этих почему нет? Зараза все не умолкал. - Сказала уже. Пасть захлопни. - Ща блять заткну нахуй! Тебе тоже! Жека ворчал, никак не находя Глок. Как раз в этот момент Брагин, набросивший куртку, повернулся, чтобы снова подойти к Шибанову, который старательно запихивал во внутренний карман листки с признанием. - Миша! Миша дёрнулся, вскинул голову на Юрин панический вскрик. Брагин бросился к нему, сгрёб в охапку под грохот нескольких выстрелов, слившихся в один, и они оба рухнули на снег. Шибанов вскочил на коленки, потянул Юру к себе. - Юра! Цел?- он встряхнул Брагина, который болезненно застонал, цеплялся за его плечи и задышал хрипло, булькающе.- Юра! Грудь у Брагина была цела, Шибанов обнял его, чтобы осмотреть спину. Ладони у Миши и снег стали красными. - Миша, Миш,- позвал Брагин тихо, как недавно совсем говорил там, в подвале, согревая одним этим. - Молчи, Юра, молчи. Мы тебя сейчас перевяжем,- Шибанов лихорадочно затыкал раны - всего три (целых, мать его, три!)- всем, что попадалось под руку, что подсовывали, и всё нёс какую-то околесицу, как будто от этого может остановиться кровь, которая пропитывала ткань ужасающе, неумолимо быстро, и, исходя паром, растапливала снег. - Перевяжем потуже, доберёмся до больницы, только держись. Юра, слышишь, потерпи. Слышишь? Он похлопал Брагина по щеке,- побелевшей, теплой,- и, почти прислонившись носом к носу, поймал взгляд. У Юры начали закатываться глаза - серые, родные, свои,- заслезились и смотрели ужасающе расфокусировано, будто он терялся где-то не здесь. Да как не здесь, если вот он, Брагин, и вот он, Шибанов, совсем близко, лоб ко лбу, дыхание в дыхание. - Цел?- выдохнул Юра горячим паром Шибанову в лицо. - Да,- просипел Миша, закивал головой, прижимаясь лбом ко лбу, чтобы взгляд не терять ни на миг; а зимнее темнеющее небо рухнуло в Брагиновы огромные закрывающиеся глаза.- Цел, Юра. Пожалуйста, потерпи, не закрывай глаза, хорошо? Не закрывай! Слушай меня, Юра! Слышишь? Юра! Шибанов, подхватив его на руки, ломанулся через сугробы по прямой назад, туда, где шла железная дорога. А Брагин вцепился ему в воротник побелевшими пальцами - почему белыми, если на морозе они должны быть красными… И Миша снова нёс чепуху, путался в словах, не понимая, что говорит, и старался не смотреть вниз, не смотреть под ноги, только вперёд и на Брагина. - Миша,- снова позвал Юра.- Вере не говори. И детям. Пожалуйста. - Ну ты дурак,- ломко, надрывно хохотнул Шибанов, споткнувшись о бревно и продолжая бежать-идти дальше.- Вера ж прибьет меня. И тебя потом. Ладно, как хочешь. Сделаю всё, что хочешь, Юра, только ты потерпи, потерпи, чуть-чуть осталось совсем. Ладно? Мы ж столько прошли, из такого выбирались, что поседеть можно. Гораздо хуже бывало, сколько всего, сколько. А мы выбирались, правда? Пожалуйста, прошу тебя, Юра. Слышишь? Слушай меня, слушай!.. А рукав собственной куртки уже вымок насквозь - слишком быстро; бежать получалось - медленно, вспоминать и выговаривать слова заплетающимся языком - медленно, торопливо прижимать к Брагиновой спине другую часть куртки - медленно!.. Вдруг Юра дёрнул его за воротник, притянул ближе, суматошно задышал в лицо, панически жутко шаря вокруг взглядом, будто пытаясь отыскать что-то или найтись самому. Перекинул руку через Мишино плечо, вцепился ему в загривок. - Юра, эй! Слышишь меня!? Слушай! Не закрывай глаза! Пожалуйста, Юра, слушай, не засыпай! Юра! Брагин повернул к нему лицо, хватая открытым ртом воздух и коротко выталкивая из горла мелкие облачка пара; моргнул несколько раз широко распахнутыми глазами, наконец отыскав Шибанова, и только тогда успокоился. - Миша,- тихо, сипло, и не услышит никто, кроме Миши.- Миш. Не вижу тебя… - Вот он я, Юра, вот, смотри!- Шибанов, сглотнув свою адскую, неуправляемую боль, уткнулся лбом в лоб.- Никуда не денусь, рядом я, никуда, Юра, обещаю тебе, обещаю, никуда не денусь. Эй, слушай меня! Слышишь? Юра! Казалось ему, что если всё время повторять имя, то Брагин точно его увидит, услышит, а раны затянутся сами собой, или вдруг окажется, что их вообще не было. Пальцы на загривке залезли под воротник, вцепились ещё крепче, расстояния между грудью Брагина и Шибановской почти не осталось. - Юра! Слышишь! Вот я, рядом! Юра! Задышав медленно совсем и тихо, почти незаметно, Брагин повернулся лицом к Шибанову, зарываясь носом в свитер между распахнутыми полами куртки, и расслабился, выдохнул в грудь: - Знаю. Миша почувствовал, как разжались под воротником Брагиновы пальцы. Совсем холодные. И Шибанов схватил своими, ничего не чувствующими, Юрино плечо, встряхнул, и ещё раз, ещё раз, посильнее. Голова Брагина немного мотнулась, Миша повернул его к себе лицом, похлопал по щеке. - Юра. Юра! Послушай меня. Ну что же, как... Нехорошо так, Юра. Слушай меня. Здесь я, вот он, смотри. Юра! Юра смотрел из-под полуприкрытых век, но как-то странно. Замерше, прямо, неподъемно-пусто. Он так на Шибанова никогда не смотрел, даже когда они ссорились страшно. И уронил голову, точно так же спрятав лицо у Мишиной груди. Миша огляделся, рванул вперёд, пробежал по сугробам ещё сколько-то, наткнулся на завал палок и старых рухнувших деревьев, ухвативших за ноги. Попытавшись выбраться, Шибанов провалился и второй ногой. Зарычал-завыл, задёргался, но только увяз ещё глубже и рухнул на сугроб над ворохом веток. Юру не отпустил. Подгреб вплотную к себе, хотя куда ближе, укрыл ему ноги курткой своей (вдруг ещё сильнее замёрзнет, в одном-то свитере промокшем). Поправил растрепавшиеся волосы - русые, жёсткие, вьющиеся. А сам изнутри замерзал неумолимо каким-то глубинным, первобытным морозом. И когда мимо на волокушах тащили Заразу со сломанной шеей, следом, оставляя на сугробах красное, - Маньку, которая, оказывается, нарочно поймала остальные несколько пущенных им пуль и свернула Заразе шею. И потом, в больнице, когда на спину набросили одеяло, посадили на кушетку. Вокруг суетились, спрашивали, он отвечал. Мише было холодно. Он встал, подошёл к комнате, где стояла каталка, на которую уложили Юру, и... Понял, что ему панически, ужасающе, до подгибающихся ног и позорного обморока жутко туда войти. И жутко, и не хочется, и тянет-тянет-тянет цепями из груди, прямо оттуда, откуда разрастается тот самый глубинный мороз. Шибанов распахнул рот в беззвучном вопле-стоне, закрыл лицо ладонями, провел ими вниз, смотря сквозь пальцы; потоптался с секунду на месте, заметался из стороны в сторону, наворачивая круги перед дверью, иногда стукаясь об неё локтями, в последний момент замечая Юрины ботинки и низ джинсов и шарахаясь прочь, почти бегом. И снова возвращаясь. Его никто не останавливал. Никто не пытался заговорить или помочь зайти. Как-то незаметно всё успокоилось, замолчало, перестало мельтешить и гомонить, мелькать фонарями. Или это Миша перестал замечать?.. Он остановился перед створкой двери, оглядел почти пустой коридор. Сделал мелкий шаг вперёд. Потом ещё один. И так до тех пор, пока не оказался вплотную к каталке. Юрины волшебные глаза смотрели также морозяще жутко. Его никто не укрывал, белая ткань лежала вдоль на самом краю. Да разве такая тонкая от зимнего холода спасёт?.. Шибанов поискал взглядом что-нибудь потеплее - не нашел. Поправил Юре волосы - растрепали. Хотелось уложить их так, как положено, как всегда укладывал их сам Брагин. Шибанов провел пальцем по морщине между бровей, над переносицей, и на лбу. Как будто они разгладятся или наоборот станут глубже, как когда Юра улыбался. Еле вдыхая-выдыхая, уже не глотая слезы, намочившие всё лицо, шею и свитер на груди, Миша взял Юрину руку - почему-то она осталась сжатой почти в кулак,- распрямил, приложил ладонь к своей ладони. У Брагина оказались длиннее и тоньше пальцы, а ладонь почти такая же. Шибанов убрал свою - Юрина рука осталась открытой. Видя всё резко отчётливо и одновременно странно размыто, Миша взял конец простыни. Медленно потянул к себе. Заботливо укутал Юрины ноги, подоткнул со всех сторон, как обычно подтыкают одеяло. Потом - живот и руки, лежащие вдоль, тоже укутал и подоткнул с боков. А грудь и плечи не смог. Остановился. Захлебнулся тем самым пустым и безликим. - Как так, Юра?- просипел Шибанов.- Кто думать теперь будет, а? Ты меня послушай. Я ж не умею… Я только догоняю. А кого догонять, всё ты, дорогой мой, знаешь. Всё ты думаешь. А теперь, вон, сам… куда-то убежал. И как мне тебя догнать, Юра? У тебя ж ноги от ушей…- Миша снова захлебнулся, замолчал, размазывая по лицу всё сразу.- Нехорошо так, Юра. Ты… место моё занял. А мне ни неба над головой не оставил, ни земли под ногами. Можно ты просто будешь где-то… просто будешь… Без тебя - зачем? Никак без тебя... Вот зачем, а, Юра?.. Хороший мой, Юра, зачем? Юра-Юра-Юра… Сколько он повторял это самое “Юра", Миша не знал. Он продолжал повторять даже после того, как, расколотый, весь превратившийся в сплошное дикое морозное горе и тоскливую ярость, ничего не чувствующими, трясущимися руками укрыл простынёй Юрины грудь, плечи и лицо. Осторожно так, почти ласково. Страшно. Жутко. - Без тебя мне - никак, Юра…