К вечности

Подниматься в гору всегда тяжелее, чем спускаться с неё. Чжун Ли думает, что на протяжении шести тысяч лет, он никогда еще не был настолько сентиментальным и нуждающимся, как после встречи с Нёвиллетом. Сложно сказать, что они быстро сошлись. Нет, поначалу это напоминало блуждание вокруг да около. Осматривание со всех сторон, а иногда и обнюхивание (не только в переносном смысле, но и в буквальном). Недоверие представляло собой толстенную стену, разделявшую образ, сотканный из слухов, и рисующийся правдиво силуэт, подходящий под описание одной фразой — чтобы видеть мир таким, какой он есть, надо быть чистым душой, как прозрачное горное озеро. Любовь Нёвиллета к воде объясняется и его характерными особенностями, и тем, чем он по сути своей является. Чистым листом, на котором не задерживаются кляксы мирского, чаще всего спорного и злого. Чистым листом, на котором можно вырисовывать то, что тебе вздумается, если ты добьёшься доверия. Первые несколько встреч Чжун Ли размышлял о степени собственной испорченности рядом с этим совершенным существом и испытывал лёгкое (нет) буйство стыда. Оно жадными волнами нападало на него, било о дно, сдирая кожу локтей и колен, и вечерами, сидя в кресле, он смотрел в сторону окна, но ничего не видел за ним. Окно показывало события прошлого, гнетущего и пережитого, сделавшего его тем, кем он является сейчас, и ему казалось, что ссадины болят по-настоящему, а конечности выламывает болью. Чжун Ли ненавидит впадать в эти крайности, когда ты — совершенствующийся сосуд, оставляющий после себя протоптанную дорожку другим, но всё равно неспособный быть таким, как тот, кто являет собой воплощение благосердия, отзывчивости, кротости и незлобия. Сколько бы он не совершенствовался, он всегда остаётся собой. И это, если так задуматься, и делает их тандем более настоящим, чем всё то, о чем писали когда-то в книгах, и что когда-то было явью. Чжун Ли откашливается, медленно водя утюгом по белоснежной рубашке, просушенной всеми ветрами Фонтейна. Он не думает, что здесь гуляют ветра лишь одного Фонтейна, но о Барбатосе пока рано — не подглядывает же он за семейной жизнью экс-Архонта гавани и действующего юдекса страны Вод? Впрочем, время для знакомства Нёвиллета и барда ещё так или иначе не пришло. За работой и приведением в порядок постиранных вещей проходит раннее утро. Чжун Ли собирает выглаженные вещи и, развесив, оставляет их в шкафу, а те, что Нёвиллет наденет сегодня на работу, отправляет на вешалку возле кровати. Звук воды в ванной стихает, и он улыбается. В кухне очень светло. Они оба любят, когда окна открыты, а шторы заботливо связаны красивыми подхватами, оставаясь лишь частью уютного декора. Чжун Ли ставит чайник на огонь, рядом устраивает сковороду, а следом достаёт яйца. Нёвиллет научился завтракать только после того, как они… Что они? Сблизились? Начали проводить друг с другом больше времени? В том числе и по утрам, потому что уходить среди ночи… Не то чтобы для Чжун Ли перемещение могло стать проблемой, но ему действительно было приятно оставаться с Нёвиллетом всю ночь и встречать его сонный лик по утрам. Он всегда выглядит словно только что раскрывший глазки котёнок. Слишком мягкий, теплый и старающийся прижаться поближе. Не с самого начала, само собой. В первое время он очень сильно стеснялся нового статуса их отношений, теперь же… Чжун Ли может видеть этого сонного котёнка каждое утро, если ему самому не нужно остаться в Ли Юэ. В общем, Нёвиллет понял вкус завтрака только когда они съехались. Да, именно так. Когда их жизни сплелись во что-то общее, с каждым днем обрастающее новыми деталями и знаниями друг о друге. И этот несовершенный сейчас готовит завтрак для своего совершенного и не чувствует ничего, кроме наслаждения от процесса и мягкого зудящего предвкушения. Словно бы шесть тысяч лет вели его к этому моменту. Как хорошо, что его мысли ныне сокрыты. Он улыбается уголком губ, склоняясь к сковороде и разбивая яйца. Сливочное масло шумно брызжет, и Чжун Ли прячет глазунью под крышкой, выбирая сбор чая и трав. — Мой спаситель… — раздаётся из-за спины. — Доброе утро. Чжун Ли прислушивается к шороху халата — Нёвиллет не ходит, он парит. Его шаги беззвучные, если он босой или в домашних тапочках, и даже столь чуткий слух как у него едва ли уловит касание ступней к полу. — Доброе утро, бесценная драгоценность, — говорит Чжун Ли, оборачиваясь к нему и улыбаясь уголками губ. Сегодня он не ждал его пробуждения, а выбрался из постели тихой мышкой, чтобы сходить первым в душ, подготовить одежду и заняться завтраком. Так что сейчас вымытый Нёвиллет приходит на всё готовое, и это именно то, чего Чжун Ли хотел. Нёвиллет подбирается ещё ближе. На его щеках играет румянец, и он, скорее всего, не только из-за душа (да, он до сих пор может покраснеть от какого-нибудь милого прозвища, которое на все сто процентов правда). Он приобнимает его за бока, сжимает пальцы у низа живота и тычется лбом в плечо, шумно зевая. Очень… по-домашнему. Сердце в грудной клетке Чжун Ли делает несколько прерывистых ударов, а потом возвращается в привычный ритм. Он приглаживает тыльные стороны ладоней, проводит по пальцам и улыбается ещё шире. Кто из них только прозревший котёнок? — Вы сегодня пахнете как рассвет. Жарко и хочется спрятаться, потому что есть риск сгореть,— пока Чжун Ли говорит, модуляция меняется на смешливую — ему нравится подтрунивать над Нёвиллетом. Нёвиллет издает нечленораздельный звук, похожий и на мычание, и на стон. — Я знаю, Вы хотите, чтобы я остался дома, но сегодня важное слушанье. Чжун Ли кивает, проводя пальцами от лунок ногтей до костяшек, а затем выше, к запястьям. — Вы можете поторопиться после, — предлагает Чжун Ли, уже зная, что это сработает. Всегда срабатывает. Стоит ему попросить. — Вы хотите пригласить меня куда-нибудь? — Нёвиллет отодвигается, предоставляя Чжун Ли возможность доделать завтрак. В тарелках словно по волшебству появляются овощи — тонкие слайсы огурцов, кружочки помидоров и полосочки зеленого перца. В тонкостенной фарфоровой чашечке остывает настоявшийся чай. — Хочу, Вы правы, — он смотрит на него, подхватывая тарелки и унося их ко столу. В золотых глазах мерцает хитринка, иначе почему Нёвиллет меняется в лице, а его лиловые глаза наполняются чернью зрачка? Он такой чувственный… Любое предложение воспринимается им как что-то необычное, неожиданное и долгожданное, хоть он и не знал об этом вообще ничего. Чжун Ли не перестаёт удивляться тому, как много в этом создании удивительных черт. Казалось бы, вся чернь перед глазами на протяжении пяти сотен лет, но что-то внутри него никогда не надламывалось. Что-то, пожалуй, самое искреннее сердце Тейвата, всегда оставалось чистым. Остаётся и сейчас, поэтому все реакции неподдельны. Им веришь. Чжун Ли поверил ему не сразу. Граница недоверия оставалась массивной полосой льда между ними, подкрепляемой упрямством старого дракона, ищущего подвох в каждом слове и действии, но ничего, совершенно ничего не могло сделать картинку юдекса Фонтейна поддельной, в то время как сам он оказывается запятнан так сильно, что не отмыться спустя ещё шесть тысяч лет. Нёвиллет усаживается за стол, и Чжун Ли подтягивает сервиз ближе, усаживаясь рядом и едва соприкасаясь коленями под столом. — В таком случае, после работы мне действительно стоит поторопиться. Чжун Ли знает ещё и то, что Нёвиллет _всегда_ торопится домой, когда он тоже там. Когда Ли Юэ не требует его вмешательств, а Фонтейн спокойно стоит без вмешательства своего первого лица. Или палаты Жардинаж. Или тех, кто никак не может решить простые дела без подписи Нёвиллета. Это редко случающиеся дни — пустые от трудностей, но он каждый из таких дней ценит безгранично, оставляя под сердцем память о них, ведь провёл их подле Нёвиллета. Они завтракают неспешно, оставляя себе время на нежность, сокрытую в кончиках пальцев, оставленную на щеках, шее и плечах. Нежный поцелуй как завершение завтрака. Слова благодарности за поглаженную одежду. Тёплый взгляд на прощание и тихий щелчок дверной ручки. Чжун Ли остаётся в одиночестве, но не чувствует себя одиноким. Весь оставшийся день он проводит в занятиях по дому, ленивой готовке и чтении местной литературы. А вечером он встречает Нёвиллета у театра и приглашает его на прогулку в аквабусе по водным путям, чтобы поймать закатные лучи и сделать пару снимков, заодно и дать Паровой Птице повод для пересудов об их семейной жизни, но без гадкой лжи. Всё правда. Всё. От сплетенных пальцев до головы Нёвиллета на его плече.

***

Сегодня Нёвиллет решил прогулять. Если быть точным, прогул — это давно обговоренный выходной, ради которого он всю прошлую неделю задерживался на работе, чтобы сделать всё необходимое, и совесть его была спокойна, пока он проводит время в компании Чжун Ли, который каждые выходные придумывает что-то новое для их общего досуга. Поэтому выходные Нёвиллет ждёт очень сильно и часто дожидается их с явным нетерпением, не находя в себе сил оставаться безучастным. Он может быть таким с кем угодно, кто так или иначе тревожит его эмоциональный фон, но он никогда не может оставаться таким рядом с Чжун Ли. Словно это — перекрытие крана насильно, не повернутый вентиль, отключающий напор, а забитое чем-то отверстие. Он не любит быть с ним таким, каким является для всех остальных. Ему, если вдуматься, становится жизненно необходимым быть открытым и понятным для Чжун Ли, недоверчивые (или все-таки искренне восхищённые и удивлённые) взгляды которого он ловит и по сей день. Недоверие. Очень тяжёлое состояние, которое им обоим сложно было переступить, но которое стало отправной точкой их нынешних отношений и всего того, к чему они оба стремятся, если остаются поодаль на какое-то время. Это нельзя назвать растворением друг в друге, так же сложно представить чем-то нездоровым. Если ты хочешь любить и ты любишь, а тебя хотят любить и любят в ответ. Потому что они такие. Без умыслов, без поиска скрытых смыслов. Ради друг друга, ради того чувства, что рождено между ними, что с каждым днем становится всё крепче. Но это можно назвать дополнением. Не они друг к другу, а то, что находится в них. Сложная вязь чувств, ощущений, мнений и прошлого, оставившего на душе и сердце каждого необходимые для закалки рубцы. Они — созданная Мораксом монетка с двумя разными сторонами. Они — точно половинки друг друга, потерянные и разделённые в прошлом, но в настоящем встретившиеся и притянувшиеся. Прозаично. Отчасти наивно. Романтично. Нёвиллет не говорит о глубине своих размышлений, чтобы не смущаться больше того, чем уже имеется, но и не может молчать основательно, потому что плотину, так или иначе, под настроение прорывает. — Вы так крепко задумались, — шепчет на ухо Чжун Ли, и Нёвиллет от глубины этого шепота покрывается мурашками весь. От макушки до пят. Волна дрожи проскальзывает по телу, и Чжун Ли осторожно касается обнажённой груди, успокаивая. — Я думал о том, что Вселенная имеет свои планы, и что судьба могла быть к нам слишком жестока, — Нёвиллет с трудом говорит об этом открыто. Его голос звучит сипло и никак не может окрепнуть. — Я думал, что мы могли не встретиться, если бы я не родился или… не стань Вас. Чжун Ли мягким смехом касается его щеки. Мажет по коже губами и говорит: — Реально то, что есть сейчас, или то, что Вы допускаете? Нёвиллет сжимает пальцы на его запястье, чтобы ощутить тепло и силу чужого тела в полной мере. Чжун Ли продолжает водить пальцами по его груди, медленно сползая к солнечному сплетению и местечку, что должно бы иметь пупок, но не имеет. Нёвиллет стесняется этого, но Чжун Ли каждый раз говорит, что его появление на свет — это подарок миру. — Я с Вами, а Вы со мной. Это больше того, о чем я мог бы мечтать тысячу лет назад, даже пятьсот лет назад, — его голос успокаивает, убаюкивает тревожные каденции, без вмешательства Чжун Ли не заканчивающиеся. — Вам этого хватает? — Нёвиллет спрашивает, не сумев прикусить язык. Чжун Ли вновь рокочет смехом. Его глубина так же темна, как и дно озера. Нёвиллет бы хотел сгинуть именно в ней. — Моё слово обычно обозначает контракт, даже если он не прописан на бумаге, и от Вас не требуется чего-то взамен. Нёвиллет моргает, сжимает запястье крепче, боясь упустить момент откровений какой-нибудь наивной глупостью или чем-то, чего никогда не понимал и сейчас понимает с трудом. Чжун Ли не отказывает ему в объяснениях, не отказывает ему в наглядных примерах, не отказывает ему в помощи там, где он упирается в глухую стену. Это… терпение? Да, скорее всего оно, кажется ему благим. Работающим в обе стороны, словно если Чжун Ли не даст ответов сейчас, в будущем это станет фатальным. Прошлое ли сделало его таким предусмотрительным? Или сам Нёвиллет вынуждает его быть внимательным? — Я не сомневаюсь, но… быть может, вам бы чего-нибудь хотелось, а вы не знаете, как об этом спросить? Попросить? — он заглядывает в золотые глаза, хорошо виднеющиеся в полумраке спальни и отражающие в себе нежно-голубое свечение ринофоров. — Вы… можете говорить. Всегда. Повисшая между ними тишина — как пуховое одеяло. Она придавливает Нёвиллета, беспокойно думающего, что у него ничего нет, кроме себя самого, и что, если Чжун Ли хочет или захочет чего-нибудь необычного, он не сможет это достать, даже если расшибётся в лепешку. Беспокойство, как и тяжелое пуховое одеяло, исчезают из-за одного предложения. — Всё, чего бы мне хотелось, сейчас в моих руках. Нёвиллет, затаивший к тому моменту дыхание, шумно выдыхает носом. Он отпускает запястье Чжун Ли и обвивает его шею двумя руками, прижимаясь так тесно, как только может. Он хранит в себе недюжинную силу, но он никогда не навредит ему. Он перешёл эту стадию в ту пору, когда увидел отблеск печали в золотых глазах и услышал, что многое из пережитого им он хотел бы не забыть, но хотя бы не вспоминать, ведь разум… разум — единственное сейчас, за что он в ответе. Объятия крепнут. Чжун Ли улыбается, — Нёвиллет чувствует это, — и подтягивает его до того близко, что между обнажёнными изгибами не остается и крохотного просвета. Они и в физическом воплощении подходят так, словно их создали специально для того, чтобы они лишь будучи вместе поняли, насколько дополняют существование друг друга. Биение сердца Чжун Ли отзывается в грудной клетке Нёвиллета. Для него это самый сокровенный обмен показанных чувств, и он невольно дышит чаще, потому что глаза внезапно щиплет. Вовсе не от грусти, а от счастья. Раньше, когда он слышал это слово, думал о чём-то необъятном, что невозможно вместить в мысль, в сердце, в мир, но теперь, когда его счастье можно потрогать, обнять и вжаться в него, при этом видя маленькость своего сердца и осознавая величину спрятанного в нем чувства, сомнений нет. Счастье — это не что-то, счастье — это кто-то. Тот, кто по утрам готовит завтрак, сверкая чудесной улыбкой, не лишенной привычной хитринки; кто помогает с застёжками на гетрах, не только снимая их, но и помогая одеться; тот, кто встречает с работы, и с кем Вы до самой ночи блуждаете по окрестностям Кур-де-Фонтейна; тот, кто смотрит на тебя так, будто ты и есть центр его мира, но стоит тебе перехватить этот взгляд, делает вид, что совершенно не при чём. В общем-то… не перечесть всех событий, что приносит в его жизнь Чжун Ли, но точно можно сказать, что он — счастье. Приятное пробуждение, баюкающие объятия перед сном и поцелуи, которых не сосчитать. Они везде, как маленькие вездесущие светлячки. Они там, где Нёвиллет касался себя только когда принимал душ. Они там, где он и не догадывался, что можно целовать. Чжун Ли делает это с молчаливой любовью, не бросая признаний в воздух, не тревожа их общее наслаждение шепотом или резкостью. Он касается губ воровато, будто боясь, что его укусят, если он рискнёт быть напористее, и Нёвиллет помогает ему расслабиться, проскальзывая языком по гладкой мякоти нижней губы. Они причмокивают одновременно, и Нёвиллет _чувствует_ очень близко именно то, что не даст ему сегодня отоспаться и пойти на работу выспавшимся и отдохнувшим. — Вы — моё счастье, — наконец в комнате слышится шепот. Нёвиллет выгибается под крепкой рукой Чжун Ли, облизывает губы и обхватывает шею ещё крепче, утягивая на себя. Смена положений не бывает для них проблемой, потому что они оба получают удовольствие от процесса, а не от борьбы. Борьбы в их тандеме не существует, как не существует времени, шагающего вспять.

***

— Я приготовил для Вас кое-что, — Чжун Ли помогает Нёвиллету снять мантию, заботливо вешает её на вешалку, а после убирает в шкаф. — Когда Вы так говорите, я чувствую себя слишком любопытным, — Нёвиллет поворачивается к нему и осторожно касается плеч, уложив на них руки. Чжун Ли нравится эта маленькая деталь их встречи после работы, тем более что он искренне успевает заскучать по обществу драгоценного судьи. Букет радужных роз, завёрнутый в плотную транспортировочную бумагу, дожидается на тумбочке. Нёвиллет всегда возвращается домой с цветами, и это очень трепетно для того, кто по обыкновению своему ухаживает сам. С Нёвиллетом, в общем-то, всё другое, и это «другое», несмотря на показательную вредность, выраженную тихим ворчанием (как привычка скрывать настоящее смущение), имеет смысл более весомый, чем имеющееся у него до встречи с ним. Это не сравнится с Ли Юэ и любовью к собственному народу, но это что-то, что только для него. Он улыбается, невесомым поцелуем отмечает уголок губ Нёвиллета и отстраняется, забирая с собой букет, чтобы поставить его в вазу. Как славно, что он способен создавать сосуды любого размера и любой формы, каждый раз останавливаясь на квадрате. — Предложу вам омовение. Я уже провел необходимые процедуры, — он смотрит в его сторону, присматриваясь к длинным светлым прядям и выглядывающим из-за них ринофорам. Они очень чувствительны, и иногда… иногда Чжун Ли позволяет себе маленькие шалости, чтобы вызвать у Нёвиллета разного рода реакции, которые невозможно скрыть. — Что Вы задумали, мой дорогой? — Нёвиллет выглядит задумчивым, и это соблазняет Чжун Ли позабавиться ещё немного, держа интригу. — Быстренько примите душ и всё узнаете, — он игриво подмигивает, и Нёвиллет издаёт смешок со звучным присвистом. Этот его очаровательный смех, полный естественности и веселья, вдохновляет Чжун Ли на вещи, способные смех этот вызвать. Странно, что рождённый в серьезности и следующий выставленным кем-то канонам, он предпочитает смешить Нёвиллета, чтобы смаковать его душевность, а не душить историческими характеристиками династий и традиций, хотя и это, право, он оставляет для них в рамках просвещения. Нёвиллет, на удивление, оказывается очень любознательным до деталей, которые касаются прошлого и настоящего, того, что раньше вызывало в нём тихий ужас и ступор. Чжун Ли без противного ощущения наставничества чувствует себя рядом с ним проводником. Проводником до вещей, которые Нёвиллету непонятны или вызывают массу вопросов, требуя объяснений. Это своего рода обмен. Нёвиллет делится с ним своей наивностью, отсутствием корысти и искренней любовью к миру, несмотря на то, какие гадости он порой видит и слышит в зале суда, а то и на улице, а он, Чжун Ли, помогает ему забраться в тонкую материю чувств и человеческих эмоций. Странно, что они оба, остающиеся едва ли людьми разумом, нашли друг в друге столько человеческого в обыкновенном мироощущении. — Хорошо, — Нёвиллет послушно кивает, проводит подушечками пальцев по краю квадратной высокой вазы, поставленной специально под розы, и улыбается, уходя в ванную комнату. Оставшись один, Чжун Ли подрезает цветы, устраивает их в вазе и берет ту с собой. У Нёвиллета чудесный двор, закрытый от взгляда желающих оказаться владельцами непотребных снимков или нижнего белья юдекса. Поэтому Чжун Ли, пользуясь не только скучанием по мужу, но и тоской по Ли Юэ, облюбовывает часть внутреннего двора под небольшой онсэн. Тёплое дерево обхватывает каменный источник с горячей водой. Небольшой закуток позволяет переодеться в нем без любопытных глаз (Чжун Ли не позволит себе упустить это), а маленький поднос, должный плавать по источнику, с кувшином и маленькими пиалами, томится в ожидании на бортике. Чжун Ли устраивает вазу с цветами рядом, дополняя картину любовью Нёвиллета, и стягивает с плеч халат, игнорируя существование закутка. Он потягивается в закатных лучах солнца, и маленькие блики ласкают загорелую кожу. Нёвиллет позади, спрятанный в похожий халат, прочищает горло, точно не ожидая увидеть то, что открывается взгляду сейчас. Чжун Ли смеётся, вставая в более выгодное положение (Нёвиллет говорит, что любое его положение без одежды — выгодное вложение для глаз). — Это… невероятно. — Старался, потому что Вы толком не отдыхаете. Нёвиллет подходит к нему, по пути стягивая пояс от халата и тоже не планируя пользоваться тайным закутком. Здесь даже птицы не увидят их под высоким защищающим от дождя козырьком. Халат падает на дощатый бортик, а Нёвиллет обхватывает Чжун Ли за бока, проводя ладонями по животу и прижимаясь как можно ближе. Эти изгибы тоже создают целую картину. — Спасибо большое, сокровище. Сегодня этот горячий источник как нельзя кстати, чтобы расслабиться. Чжун Ли привычно проводит ладонями по тыльным сторонам рук Нёвиллета и медленно подступает к ступенькам, покрытым антискользящим ковриком. — Я не умею читать Ваши мысли, но я учусь читать Ваши желания без вмешательства в глубины разума. Чаще всего тяготы нарисованы в изломе Ваших бровей и опущенных уголках губ. Вчера Вы ощущались именно печальным. Что-то произошло на работе? — они медленно входят в горячую воду, и Нёвиллет позади Чжун Ли шумно выдыхает. Мурашки касаются их обоих из-за смены температур, и, оказавшись в воде, устраиваясь на скрытой под ней каменной скамеечке, Чжун Ли перехватывает руки Нёвиллета. — Не самое лёгкое дело, касающееся канализации под Кур-де-Фонтейном. Чжун Ли приподнимает брови, массируя кисти Нёвиллета медленными круговыми движениями, вынуждая его тихонько застонать и смутиться этого высказанного и показанного вслух удовольствия. — Вы о том, что внизу тоже живут люди? — Всё так… Я планирую отстроить новый район, чтобы переселить всех оттуда на поверхность, но многие просто не хотят этого делать. — Я думаю, что иногда нужно не спрашивать мнение народа, тем более живущего вне белого света столько лет. Поверхность… полезна даже для Герцога, что уж говорить о маленьких детях? — Именно этим я и руководствуюсь в поисках спонсирования и переговоров с семьями, живущими здесь едва ли не с основания города. — Дайте угадаю, богатые тоже плачут? — Чжун Ли невесело фыркает, и Нёвиллет коротко кивает. Очевидно, эта тема ранит его, поэтому Чжун Ли смягчается, массируя уже запястья и предплечья. — Понимаю. Как думаете поступить? Воспользоваться средствами казны Фонтейна? — Договор с подрядчиками будет подписан завтра, — Нёвиллет замолкает, ожидая то ли одобрения, то ли указания на ошибки, но Чжун Ли качает головой, приблизившись к нему до смешения воздуха между губами. — Я горжусь Вами и теми переменами, которые захватывают Фонтейн день ото дня всё больше. Спешу заметить, что я лишь указал на маленькие недочёты, а всю остальную работу Вы выполнили самостоятельно. Классовая и расовая принадлежности не должны влиять на жизнедеятельность, — он улыбается — так искренне, как может лишь рядом с Нёвиллетом. Бездонные лиловые глаза Нёвиллета, светящиеся смущением и наполненные благодарностью, гипнотизируют Чжун Ли. Он ещё ни разу не говорил, что любит его, как ни разу не слышал от Нёвиллета это же признание, но сейчас… сейчас, кажется ему, что в прекрасных глазах больше всего именно любви. Чжун Ли не скрывает ответных чувств, мелькнувших в глазах, потому что смягчается. Раньше Фонтейн ощущался чем-то враждебным, но в длительных беседах с Нёвиллетом они медленно приходили к тому, что их взгляды на управление больше схожи, чем нет, и это понимание делало их предложения более продуманными и весомыми для разрешения трудностей. С Нёвиллетом у власти Фонтейн определенно похорошеет и простоит ещё тысячи лет. — Спасибо… Спасибо, — говорит Нёвиллет и устраивает голову на его плече, переплетая пальцы вместе крепким замком. Чжун Ли улыбается этому, сжимает его руку в ответ и спокойно выдыхает, размышляя о том, как ещё он может расслабить своего драгоценного судью и избавить вечер от тягот.

***

— Вы когда-нибудь думали о том, что может скрываться за ненастоящим небом? Как далеки те разбитые мечты… людей… ик… — Нёвиллет икает, смотря на Чжун Ли через размытую пленку хмеля. — И наши? Тот в таком положении дел остается всё таким же красивым, и это практически лишает связных мыслей. Можно грешить на количество выпитого алкоголя, но… но… этого недостаточно для правды, потому что Нёвиллет сталкивается с косноязычием, упавшей челюстью и тупым любованием каждый раз, когда видит Чжун Ли или думает о нём. — Я… предполагаю, что за ложным небом скрывается множество миров, которые, очевидно… не ждут нас, — он расплывается в радушной улыбке. Нёвиллет беззастенчиво залипает на его губах взглядом. Чжун Ли так красив… так красив. Разрез его глаз всегда соблазнителен, хранит в себе хитрость шести тысяч прожитых лет, ставшую абсолютом его личности за это время. Уголки его губ миловидно приподняты в ленивой улыбке, полной сытости и блаженного восторга. Ямочки на щеках внушают мысль, что он совершенно не такой, каким кажется. Милоту в этом не_человеке можно сыскать лишь наедине, в остальное время Чжун Ли держится, как камень, который невозможно сдвинуть вообще ничем, если он сам не захочет сдвинуться, и это, к слову, восхищает Нёвиллета. — А если бы… ик… эти миры ждали нас? Вы бы хотели попасть за небо? Чжун Ли мягко щурится. Бесовское обольщение нападает на Нёвиллета кусачестью, жмёт низ живота тугими тисками, и ему почти страшно то, насколько сильно он зависит от чужих эмоций. Показанных лицом, отданных прикосновением или испытанных и понятых на клеточном уровне. На уровне интуиции или внезапно развившейся рядом с Чжун Ли эмпатией, ставшей едва ли не опорной точкой их отношений. Вряд ли он смог бы быть с ним, если бы не понял всю полноту его жизни. — Только если бы Вы держали меня за руку… Нет больше чего-то, что удержало бы меня здесь или привлекло бы за границы Тейвата, если это не Вы, — Чжун Ли моргает, и Нёвиллет по скользнувшей тени в золотых глазах видит, что он только после слов понял, как это звучит. Как признание, которое давно должно быть озвучено, но которое так же давно понятно сердцу. Нёвиллет улыбается, оттолкнувшись ногами от пола, чтобы качели на веранде качнулись. В свете звезд и спокойном свете луны он видит устроенный во дворе онсэн и вспоминает, как они закончили тот вечер. Нёвиллет давится и одновременно смеётся, вызывая любопытствующий звук у Чжун Ли. — Простите… это не из-за ваших слов. Ик… Чжун Ли улыбается, касаясь ладонью его бедра. — Вы подумали о том, как мы проводили время на прошлой неделе? Нёвиллет смущенно откашливается. Пьяный румянец смешивается с румянцем стыда, и он жмурится, что совершенно не помогает ему перестать думать о том времени. С Чжун Ли одинаково хорошо в любом состоянии, и это следует сказать прямо без избегающих значений. — Я… ик… я подумал, что мы проводим время всегда так хорошо, как никогда раньше я его не проводил. Дело ли… ик… в моем одиночестве или в том, что это одиночество теперь не имеет значения, а может и в том, как Вы показываете мне, что жизнь — не только работа… но я думаю, что из-за Вас я наконец-то смог ощутить её истинный вкус. Это не вкус любимой воды и даже не вина из османтуса. Ик… Она на вкус как ваши утренние улыбки или как вечерние объятия после работы. Иногда это… то… ик… как Вы… — Нёвиллет облизывает губы, мысленно лаская будущие слова, — как Вы трогаете меня, прежде чем мы занимаемся любовью. Как я смотрю на Вас, когда Вы заняты чем-то вроде готовки или алхимии, а ещё починки вещей. Ик… — он проводит ладонью по лицу, силясь согнать пьяный морок, но это, с тем количеством выпитого на двоих, провальная идея. Нёвиллет замолкает, молчит и Чжун Ли. Они смотрят друг другу в глаза, и чем дольше молчат, тем глубже Нёвиллет проваливается в золотую глубину. Она не имеет дна, она тянет его в саму червоточину зрачка, делая безвольным существом, лишенным собственного разума и способного найти предназначение лишь в близости с Чжун Ли. Растворяется ли он в нём? Зарастает пониманием, что счастье — поданный тембрально мотив, созданный его голосом и принятый крепкой хваткой его рук? Всё его время до встречи с Чжун Ли напоминает поиск истины, когда глаза не видят, уши не слышат, а рот не может говорить. Но со знакомством и постепенным сближением, где правда стала краеугольным камнем рассматривания поразившей его хвори — любви — и одновременно исцеления ото всех болезней, в том числе и болезни, являющейся разностью с человеческим родом, выродившимся из приступа Эгерии, всё переменилось. Нёвиллет наконец-то понимает себя и прислушивается к своим желаниям, отгоняя смущение и непонимание за ненадобностью. У него есть опора с крепкими руками. У него есть мудрость, накопленная шестью тысячами лет. У него есть откровенность в обсуждении правильного и неправильного, в чем они совпадают почти на девяносто процентов. У него есть дополняющая его жизнь, которую он ждал тысячу лет. У него есть ответ. Есть ответ, для чего и зачем. Чжун Ли делает глубокий вдох. Золото буйно плещется, и Нёвиллет тонет в нем, без права выбраться наружу, захлёбываясь с каждой секундой все безнадежнее, но не боясь смертельного исхода. Чжун Ли не позволит. — Вы… — Нёвиллет видит, что ему тяжело. Тяжело признаться ответно, но он, право, не требует и никогда бы не стал этого делать. Маленькая пиала с вином оказывается в руке Чжун Ли. Нёвиллет отрывает взгляд от его глаз и смотрит на длинные пальцы. Они крепко держат пиалу, подносят её к губам, и кадык вздрагивает на глотке. — Я не ждал Вас, но я счастлив, что дождался, — слова звучат приглушённо, так интимно, как шёпот в близости разгоряченных тел. Нёвиллет пьяно моргает, перехватывает его руки и расцеловывает кисти, покрывая влажными касаниями пальцы от лунок ногтей до костяшек и тыльной стороны ладоней. Ладони он облюбовывает поцелуями более медленными. Кажется, он так сильно пьян, что едва соображает, что делает, но ему так спокойно и так хорошо рядом с ним… Это нельзя обозначить нереальным, потому что это существует взаправду. Впервые в жизни он позволил себе напиться, исключая воду, и это привело к тому, к чему они должны были прийти на трезвую голову. Ничто из озвученного не было тайной до этого момента, но мысли теперь обрели подтверждение. — Я люблю Вас… люблю… — Нёвиллет бормочет признания, оглаживаясь щеками о ладони, продолжая их целовать и жмуриться от напора нежности, захватившего его с головой, как ударившая в берег волна, окатившая с ног до головы, но не остудившая, а наоборот, разгоняющая жар по телу. Чжун Ли придвигается к нему, диванчик качается, и они цепляются друг в друга, как утопающие за соломинку. Никогда ещё это не было таким звериным, собранным из импульсов в голове, понятном лишь двоим. Это не инстинкт — вжаться ближе; люди, в отличие от священных зверей и драконов, не хранят в себе таких секретов, и это больше рефлекс — не отнять руку от огня, а, наоборот, окунуться в него с головой, чтобы сгореть. Только Чжун Ли – безопасный огонь, не обжигающий, а защищающий, и вместе они как тандем двух величин, сравнимый по своему составу с химическим элементом, составляющим саму планету. Землю, где упокоился владыка Нибелунг и власть Первозданного моря над всем живым, появившимся из маленьких капель и обретшим самосознание. Нёвиллет забывает, как дышать, прижимаясь к Чжун Ли всем телом. Впервые они оба так ненасытны до объятий. Впервые он чувствует, что если не сожмет его ещё крепче, то умрет на месте. Впервые это похоже на единый организм, сердце которого бьется в унисон, и от этого одновременно и страшно, и спокойно. В полярности ощущений, в отсутствии наружных сходств, но переполненных ими внутренне, как дополняющие друг друга части витражного искусства, способного разглядеть всё вокруг, но не подпускающего смотреть, что же скрывается за ним. Нёвиллет продолжает бормотать слова любви, очень медленно расслабляясь. Руки слабеют, сознание мягко обхватывают теплые волны, и язык перестаёт двигаться, следуя зову разума. Он чувствует, что оказывается на руках Чжун Ли. Чувствует, что его заботливо раздевают, устроив в кровати, и чувствует, как та проминается под весом улегшегося рядом мужчины. Объятия возобновляются, и хоть они не такие крепкие, как на веранде, они всё ещё дают понять, что жизнь ни за что не станет полной, если кто-то из них навсегда исчезнет. Нёвиллет засыпает, ощущая тёплые прикосновения ладоней к спине, оглаживающих его успокаивающей лаской, и ему так хорошо… так хорошо, пока он не знает, каким именно образом начнется его утро. С похмелья.

***

Небольшой диванчик в гостиной сегодня становится креслом бьюти-мастера. Чжун Ли любит подобные вещи, ухаживая за собой с рвением человека, который может себе это позволить, особенно на пенсии. И если раньше его императорское величество обхаживали все, кто хоть каким-то образом мог позволить себе находиться рядом с ним, сейчас он ухаживает за Нёвиллетом и не чувствует по этому поводу ни капли разочарования, словно это именно то, к чему стремилась его душа и чего жаждал разум. Отдавать знания бескорыстно, делиться всем, что у него есть, и помогать Нёвиллету учиться жить, находя в ней новые удовольствия, а не только дегустацию воды. Он помогает ему обрасти предпочтениями, и многие из них становятся отражением самого Чжун Ли. Это волнительно, но это имеет смысл, когда вы на протяжении стольких лет живёте бок о бок, пробуя все то, что создавалось человеческими руками в поисках молодости, длительных наслаждений или быстрых, но запоминающихся. Чжун Ли рад тому, что Нёвиллет никогда не отказывает. Нёвиллет, как он теперь знает, оказывается очень лёгким на подъем, в то время как сам Чжун Ли, чаще очень длительно раскачивается, чтобы сделать что-то, касающееся его жизни, а не жизни Ли Юэ, и это тоже не порицается, а поддерживается. После таких ситуаций, Нёвиллет просит его побыть вместе и заняться чем-то таким, что расслабит их обоих. И после вчерашнего возвращения из Ли Юэ, Чжун Ли привозит с собой немало уходовых вещиц. Новинкам место тоже нашлось. Разложив все тюбики и баночки на маленьком журнальном столике, Чжун Ли стоит позади спинки кресла и медленно наносит глиняную маску на лицо Нёвиллета, молчащего партизаном, потому что знает, что глина, разведенная с водой, очень быстро подсыхает, стягивая кожу. Чтобы её смыть после этого, придется приложить чуть больше усилий, чем если бы он использовал тканевую маску, но глина… глина осветлит кожу ещё больше. — Вчера директор Ху предложила мне стать директором филиала ритуального бюро в Фонтейне. Я удивился, но решил, что это может быть неплохим карьерным ростом, к тому же откроет мне возможности меньше посещать Ли Юэ, но не терять его из виду. Он стал… автономен с появлением Цисин у власти, и хоть я все также приглядываю за ним, пора бы немного ослабить хватку, — Чжун Ли делится с Нёвиллетом тем, чем обычно никогда и ни с кем не делится, и это сбрасывает тяжёлый камень с его груди. От пары предложений на душе становится легче. Ли Юэ не перестанет быть его домом и местом, к которому он тянется душой, если он позволит себе чуть-чуть чаще расслабляться и потратит время на себя и драгоценного юдекса, смотрящего на него сейчас снизу-вверх. Он не улыбается, потому что маска уже подсохла, но его лиловые глаза выражают одобрение. — А я раньше думал, что Ваше молчание может быть приятным только если Ваш рот занят, — бархатистый смех срывается с губ, и взгляд Нёвиллета тяжелеет — конечно Чжун Ли знает, что пользоваться случаем, чтобы оставить пару нежных колкостей, хитро, но как перед этим устоять? Избавьте. Эти молчаливые случаи не так уж редки, в конце концов, они едят три раза в день и развлечения в спальных владениях (и других владениях тоже) нерушимая стабильность вот уже как пару лет. Смех стихает, и Чжун Ли проводит подушечками пальцев по ключицам, слегка отводя полы халата, чтобы обнажить их целиком для любования и ласки. Нёвиллет щурится, шумно выдыхает, и Чжун Ли скользит ладонями ниже. Он обводит грудные мышцы, нарочно избегая светлые соски, и трогает полоску пресса, едва виднеющуюся, потому что Нёвиллет тонкий, как маленькая сосенка, но при этом не лишенный крепости и тела, и духа. Как эта изящная узость, красивая по-своему и необычная со всех сторон, остаётся его наваждением, он не знает, но понимает, что мог бы любоваться им, если не двадцать пять на восемь, без перерывов на обед, то хотя бы двадцать четыре на семь, поистине наслаждаясь всем у него имеющимся. Дыхание Нёвиллета учащается, а внизу живота у Чжун Ли уже тянет. Он мог бы признаться, что Нёвиллет — воплощение всех его тайных помыслов, ранее неспособных отразиться в образе человека, потому что на протяжении шести тысяч лет он не встречал кого-то настолько же эфемерного в своей красоте и настолько не понимающего, что он может сжигать города, только если укажет рукой в сторону неугодных. Чжун Ли рад, что Нёвиллет остается собой, не меняясь с течением времени и не меняя свое отношение в миру — по крайней мере, в плохую сторону. Иначе… города бы горели из-за него, и Чжун Ли сжигал бы их без сожалений, лишь бы ещё раз увидеть изгиб плеча или коснуться поцелуями щиколоток, а потом заглянуть в глаза. Он разводит полы халата ещё дальше. Они скользят по телу, обнажая с каждым движением всё больше бледной кожи, выглядящей как белила для фарфоровых кукол или посуды, и Чжун Ли с удовлетворением подмечает, что Нёвиллет возбуждён. Это так невероятно красиво. Маленькое пятнышко смазки на коже в том месте, где должен быть пупок, заставляет Чжун Ли облизать губы и показать ему свое нетерпение, а Нёвиллет крепче цепляется пальцами за подлокотники кресла, продолжая смотреть не мигая. — Как вам не стыдно, господин Нёвиллет, — голос Чжун Ли звучит сипло, в нем читаются нотки смешливого осуждения, словно он не наслаждается открывшимся зрелищем. Будь его воля, Нёвиллет бы никогда не носил одежду, но он сразу же заставляет себя не думать об этом, потому что вид Нёвиллета в ханьфу или нескольких внутренних полупрозрачных слоях… одна из самых прекрасных вещей, не считая тех, что хранятся в чайнике у Пухляша. Чжун Ли без смущения рассматривает едва подрагивающую плоть, а потом заглядывает в лиловые глаза. Он любит это — их маленькие игры, и каждая из них становится особенной, потому что они оба безнадёжно увязли друг в друге и в тех желаниях, что призваны нести удовольствие другому. Нёвиллет выгибается под ладонями, стараясь попасть сосками под траекторию их движения, но Чжун Ли оказывается хитрее. — Лежите смирно, бесценный, — велит Чжун Ли, и Нёвиллет послушно замирает. Это немного забавно, как быстро он готов исполнить любое его желание или просьбу, но ещё забавнее то, что Чжун Ли готов на это же — стоит Нёвиллету только подумать, а он уже торопится это сделать. Эмпатия на уровне чтения мыслей по глазам. Это их маленькая особенность, которую они обнаружили совершенно внезапно. Всё из-за дополняющих качеств друг друга? Или любовь делает их говорящими и думающими на одном языке, несмотря на разность происхождений? Чжун Ли проводит ладонями по бокам, пересчитывая едва выступающие рёбра, и ведёт ниже, касаясь подушечками пальцев бедренных косточек. Их абрис соблазнителен, как холмики отвердевших сосков. Чжун Ли сглатывает набравшуюся во рту слюну, размышляя о степени собственной вовлеченности, упирающейся в спинку кресла, и нависает над Нёвиллетом, осторожно коснувшись гладкой тугой мошонки. Яички сразу поджимаются в ладони, и Чжун Ли улыбается этой отзывчивости. — Вы бы хотели, чтобы я перестал вас мучить? Нёвиллет жмурится и качает головой. Колени его разъезжаются от желания, и он ведёт бедрами вверх, давая Чжун Ли более открытый доступ. Чжун Ли хмыкает, перебирая в пальцах твердые яички и оттягивая гладкую кожу. Еще одна особенность Нёвиллета в том, что на его теле нет волос. Вообще никаких кроме тех, которые слепящей белизной покрывают голову. Это возбуждает Чжун Ли, возбуждает так сильно эта необычная физиология. Каким бы человеком он ни был — настоящим или нет, он этими маленькими деталями очень сильно отличается от всех людей, которых Чжун Ли видел. И дело не только в биологических вещах, но и в мышлении. Чжун Ли прижимается ближе к спинке кресла и ведёт пальцами по всей длине члена, прижатого к низу живота Нёвиллета. Нёвиллет выгибается сильнее. Он выглядит так, словно уже сейчас готов запачкать и руку, и живот, но Чжун Ли не дает ему этого сделать, возвращаясь к яичкам и продолжая играть с ними медленной пыткой и притираться к креслу сам. Он мог бы взять его сейчас, но тогда маска застынет и принесет замечательной ровной коже больше неудобств, чем поможет избавить от несуществующих несовершенств, поэтому он трётся о кресло, тяжело выдыхая и прикусывая щеку изнутри, смотря в лиловую дымку. — Конечно, Вы не хотите. Сегодня… день уходовых процедур. Голос подводит его лишь на секунду, и он понимает, что ещё чуть-чуть и сам избавит себя от напряжения внизу живота, поэтому опирается на кресло сильнее, продолжая медленно тереться об него членом для легкой стимуляции, жалея, что это не может быть рукой Нёвиллета, и перехватывает член у основания, короткими движениями поднимаясь вверх к головке. Она темная от прилива крови, и слюна во рту отвратительно быстро густеет. Чжун Ли пару раз проводит большим пальцем по головке, размазывая каплю смазки и оставляя мокрую полоску на щёлке, надавливая на неё, и Нёвиллет выгибается в дугу, открывая рот и издавая громкий стон. Пальцы жарко пачкает семенем, и Чжун Ли, почувствовав густой сок и запах, изливается следом. Кажется, сегодня придется стирать оба халата. Нёвиллет медленно подрагивает, а Чжун Ли держится за кресло, собирая в кулак оставшиеся капли семени. Это стало маленькой излюбленной традицией — поедать его сперму, и он не стесняется, подносит руку к губам, и глядя в глаза, а потом и на лучики морщинок лопнувшей от эмоций глиняной корочки, вылизывает свои пальцы, словно так и должно быть. — Вы сегодня особенно вкусный, — говорил Чжун Ли, кончиком раздвоенного языка проводя между указательным и средним пальцем, и Нёвиллет жмурится, обессиленно разваливаясь в кресле. Чжун Ли нежным рокотом смеётся, избавляясь от последствий, и берёт небольшое полотенце, смачивая его водой, чтобы отмыть Нёвиллета от глины, а после расцеловать его всего от макушки до пят.

***

В обозначении действительности, то, как появились мелюзины, Нёвиллета совсем не трогает, особенно в ясности собственных к ним чувств. Это что-то большее, чем просто добродушное отношение. Оно завязано на глубоком понимании и пережитой вместе с ними сегрегации, когда расистские настроения океанид, ставших людьми, напоминали ему о том, как не совершенен мир и сколь, оказывается, трудным бывает решение продолжать двигаться вперед несмотря ни на что. И Чжун Ли, сталкивающийся с этим когда-то в прошлом, прекрасно понимает его теперь. Он и сам был неподходящим элементом к картинке мира, потому как драконы, если смотреть на островок Селестии, жить недостойны. Тем страшнее, сколько Чжун Ли пришлось пережить, прежде чем оставить прошлое в прошлом, а боли дать упокоиться с миром. В общем-то, Нёвиллет со всей ответственностью относится к этим маленьким созданиям, зная название своей привязанности, но не говоря его вслух. Для него оно очевидно, для Чжун Ли — тоже, об этом знают и мелюзины. Они похожи с самого создания, оставшиеся на обочине жизни, но стремящиеся к подобию контроля над ней, где меньшинство порицаемо только по факту внешних различий. Что из себя представляет Фонтейн теперь? Теперь властью, стянутой палатами в общественные работы, заведует только Нёвиллет, и пусть это похоже на монархию, он старается оставить старый строй далеко в памяти — в тяжести каменных стен, но никак не в сердцах, ставших людьми и прощённых им за первородный грех. Вода неумолимо точит камень, и Чжун Ли с каждым днем проживания в Фонтейне проникается к мелюзинам теплом. Ни на что не похожим, потому что они — не люди, не священные звери, не драконы и даже не бывшие океанидами люди, стоящие во главе стола Фонтейна. Нёвиллет видит, как сердце Чжун Ли отогревается. Как Седене всё чаще интересуется их совместными делами; Сиджвин всё пытается передать ему свой особенный коктейль; Киара, встречая их на прогулке во время патрулирования, предлагает составить им компанию, ведь ей по пути; Седиле почти всегда передает гостинцы из деревни. И это постепенно топит сердце в тепле и делает их всех единым организмом. Теперь Нёвиллет говорит «наши подопечные», а мелюзины говорят «идеальные отцы», и это не может не радовать. — Месье Нёвиллет, — Седене заглядывает к нему в кабинет, и Нёвиллет отрывает взгляд от последнего дела. Чжун Ли, устроившийся на подлокотнике его кресла, тянет уголки губ вверх. — Здравствуй, Седене, — говорит он и улыбается шире. Седене моргает и неловко мнётся у самой двери, так и не проходя внутрь. — Как Вы смогли проскользнуть мимо меня? — она моргает, а Чжун Ли тихо смеётся, оставаясь добродушным. — Я спрятался в кармашке мантии месье Нёвиллета. Нёвиллет тихо фыркает, отрывая взгляд от записей. — Не верь ему, Седене, он бы туда не поместился. — Месье Чжун Ли, наш второй папа… умеет быть маленьким, — Седене говорит это таким тоном, будто Нёвиллет не знает, кто Чжун Ли на самом деле, и это его веселит, вызывая улыбку и делая заинтересованным. — А откуда ты знаешь об этом? — он нарочно не реагирует на тихий кашель Чжун Ли, услышавшего это «наш второй папа», и улыбается, прося Седене пройти, а не топтаться у двери — слишком далеко для случившейся беседы. — Как-то раз… — Седене смотрит на Чжун Ли, и его щеки чуть-чуть краснеют. От любопытного взгляда Нёвиллета данные перемены не укрываются. — Он заглядывал к нам в деревню. Приносил подарки, и мы играли с ним, когда он становился маленьким… пушистый хвостик и длинное тело. Нёвиллет округляет глаза, смотря на Чжун Ли с удивлением. Мол, почему Вы не рассказывали об этом мне? Как много я упустил, кошмарно. Чжун Ли смущённо уводит взгляд, следя за Седене, закрывшей за собой дверь и приближающейся к столу. — Я хотел наладить с ними контакт, — почти неслышно говорит Чжун Ли только для Нёвиллета, и Нёвиллет коротко смеется. В этом весь Чжун Ли. Он делает так много для всех, оставаясь при этом скромным, что это почти смешно, если учесть, как сильно он любит окружать себя дорогостоящей красотой и как вредничает, если ткань неприятно ложится к телу. — Вот как… значит Вы видели его маленьким. И как? Седене улыбается, заводя лапки за спину и качаясь с мыска на пятку. — Нам было приятно познакомиться с его особенной формой. Седиле до сих пор не может забыть тот пушистый хвостик и ждет месье в гостях снова. За этим, в общем-то, я и заглянула. Чжун Ли склоняется ближе к Нёвиллету, а Седене улыбается. — Сможем ли мы вместе сходить в деревню, скажем… в твой ближайший выходной? — Чжун Ли спрашивает об этом, но по его глазам видно, что он уже знает ответ, и от Нёвиллета требуется лишь выражение его вслух. — Конечно, Седене, конечно. Мы обязательно в ближайшее время посетим вас. И в этот раз подарки будут не только от Чжун Ли, но и от меня. Седене расцветает от услышанного, никогда ничего не скрывая. Он прекрасно знает, что им интересна его компания, а не физические дары, но с пустыми руками ходить к своим любимым подопечным, он попросту не может. Так ли это далеко от статуса любящего отца? — Я очень рада! Вечером расскажу Седиле. Спасибо, месье Нёвиллет, спасибо, месье Чжун Ли, — Седене кратко кланяется и вприпрыжку покидает кабинет, а Нёвиллет вопросительно смотрит на Чжун Ли. — Почему Вы не рассказали мне об этом? — Я… Нёвиллет приподнимает брови, улыбаясь открытой улыбкой. Кажется, он знал ответ ещё до того, как задал этот вопрос. — Смутился. Нёвиллет коротко смеётся, прихватывает его ладонями за бока и утыкается лицом в грудь. Иногда Чжун Ли приходит на работу вместе с ним, и тогда работа становится любимой и делается куда легче и быстрее. Две головы всегда лучше одной, часто занятой отвлечёнными темами (Чжун Ли), чем рабочими трудностями и заботами. Это, конечно, не плохо, ведь качество работы всё равно не страдает, но ему порой стыдно, что он витает в облаках, а не занимается необходимыми вещами для благоустройства Фонтейна. — Иногда Вы такой нелогичный, мой дорогой. Чжун Ли фырчит недовольно, смущаясь ещё больше, и обвивает его плечи руками, прижимаясь ближе. Тепло между телами смешивается, становится общим, и эта минутка спокойствия и радости подбрасывает поленьев в тлеющие угли, даря куда больше сил для работы и укрепляя желание закончить с ней как можно скорее, чтобы отправиться домой. — Ключевое в сказанном только то, что я Ваш. Они оба смеются, и Нёвиллет думает, что практически не помнит той одинокой тысячи лет, которая закончилась для него с появлением Чжун Ли. Жизнь обрела очертания, а не только предназначение добиться и привести Тейват к справедливости, но и стала лично для него — отдушиной. Стала теми интересными мгновениями, о которых он никогда не думал, но которых очень глубоко в сердце ждал и безучастно надеялся. Чжун Ли решил всего его нерешённые вопросы, помог найти место в центре Фонтейна, но не раствориться в нем, а сделать и себя, и его тандемом, и полюбил так, как он думал, невозможно любить. Это так много для него одного, но это… Поистине, счастье. — Вы останетесь со мной навсегда? — Если это то, чего Вы хотите. — Хочу. Нёвиллет отнимает голову от груди и заглядывает в золотые глаза. — Хочу быть с Вами, как бы не повернулась наша жизнь. Чжун Ли улыбается и невесомо касается губами кончика его носа. — Так тому и быть.

***

— Почему я никогда не видел вас… в настоящей форме? — вопрос Нёвиллета звучит неожиданно. Чжун Ли отрывается от гончарного круга, давно увлекшись созданием небольших горшочков, вазочек и чайников от безделья и отвлекаясь от работы с камнем, который поддаётся ему очень легко. Оно и очевидно, он ведь Владыка Гео стихии, и может позволить себе многое из того, чего не могут позволить себе, например те, кто работает с водой. Что можно создать из воды? Разве что… жизнь. Он хмурится и облизывает губы. — А вы хотите увидеть меня в настоящей форме? Он не думал об этом. Точнее… он думал об этом слишком много раз, но никогда не находил подходящего к тому предлога. Как это — просто покрасоваться? Просто показаться? Просто спросить? Чжун Ли всю свою жизнь избегает откровений, и хоть он подвержен некоторым самолюбивым настроениям (чего стоит одно его человеческое имя), с Нёвиллетом рядом он никогда не испытывает нужды в том, чтобы его возносили. Нёвиллет делает это одним только взглядом и своим прямолинейным языком, так что… — Разве мы недостаточно долго вместе, чтобы я мог хотеть смотреть на вас? Или хотеть вас всего… Это ведь часть вас, мой дорогой, — его голос звучит как обычно, но что-то в глубине, маленькая тревожная нотка тоже присутствует. — Более того, я думаю… что это настоящий вы, учитывая ваше происхождение, — он не говорит прямо, но Чжун Ли слышит его мысленный порыв. Да, Чжун Ли тоже хотел бы закончить эту фразу, но он молчит. Чжун Ли щурится, сбавляя скорость гончарного круга на самые минимальные обороты, и переводит взгляд с лица Нёвиллета на его руки. Кто бы мог подумать, что глина будет поддаваться так легко именно ему. В то время как Чжун Ли создаёт уродливые круглые вазы и чайники, Нёвиллет уже делает сервизы, а потом красиво покрывает их цветом, и они расходятся по Фонтейну эксклюзивом, потому что Чжун Ли — предприниматель до кончика собственного хвоста. Грешно пропадать такому добру, а мора… мора лишней никогда не будет, тем более с его забывчивостью. Он хмыкает. Даже если это не совсем так, объяснять причины кому-то он не станет. Если это не Нёвиллет. — Вы хотите посмотреть прямо здесь? — Чжун Ли оценивающим взглядом проходится по мастерской, а потом вновь смотрит на Нёвиллета. Его щеки слегка румянятся. Неужто он возбуждён? Взгляд тут же стремительно опускается к его ширинке. Чжун Ли ухмыляется. Новая ваза в его руках сминается. Он уже не может контролировать себя так же хорошо, как было до увиденного. — Вас возбуждает эта мысль, месье Нёвиллет? Нёвиллет проводит кончиком языка по уголку губ. Очевидно. Он ведь как открытая книга, слова в которой не всегда понятны, но вот реакции… особенно реакции тела — Чжун Ли научился читать и теперь разбирается едва ли не в каждой лучше, чем в своей собственной. — Да, очень. Я помню… помню ваш раздвоенный язык. Чжун Ли останавливает гончарный круг. В мастерской внезапно густеет воздух. Он обтирает испачканные руки об полотенце и снова щурится. Если Нёвиллет этого хочет, разве может он отказать? Он никогда не отказывал ему вообще ни в чём, будь то прогулка, завтрак или совершенно поразительные идеи в плане общего досуга. Даже самые глупые, вроде полежать на надувном матрасе в озере Фонтейна или сплавать в пещеры. Он всё ещё относится к воде с раздражением, но Нёвиллет — её воплощение, поэтому… с некоторыми особенностями приходится не то что мириться, но искать в них плюсы. Любовь к тому, что любит Нёвиллет. Необязательное условие, но такое же взаимное для выполнения и Нёвиллетом. — Ладно… ваша взяла. Нёвиллет упускает такую вазу (намного более изящную и определенно точно круглую) и его гончарный круг тоже останавливается. — Правда? — Когда же это я вам врал? — Чжун Ли поднимается со стула и потягивается, разминая конечности. Он давно не делал этого — прогуливался в своей настоящей форме, поэтому ему тоже немного волнительно. Нёвиллет не выглядит удовлетворенным, потому что Чжун Ли часто прибегает к полуправде. Она невинна, если не думать о том, что все-таки полуправда — это полуложь. Он смеется и качает головой. — Ладно… бывает так, но всё это не относится к нам. Я мог припрятать что-нибудь раньше, но не теперь, — Чжун Ли разворачивает закатанные рукава — эту рубашку ему подарил Нёвиллет, он не хочет её рвать и портить, а потому стягивает с себя и заботливо складывает на стул, с которого только что поднялся. Глаза Нёвиллета темнеют, он напрягается. — Вы красивы и без… того, что хотите мне показать, — улыбка на его губах почти незаметна, и Чжун Ли понимает — Нёвиллет нервничает. — Вам нечего бояться. Я хорошо себя контролирую и в… настоящем виде. — Я не боюсь, но… жалею, что сам не могу показать вам что-то кроме того, что вы уже видели, — он неловко прочищает горло, уводя взгляд до рук. Чжун Ли спотыкается на полуслове. Нёвиллет человек… и от этого не убежать, как бы он сам этого не хотел. Внешнее не имеет значения. — Это не имеет значения, потому что… вы… Нёвиллет поднимает голову. Острые кончики ушей краснеют. — Я люблю вас — вами, кем бы вы ни были. Воздух в мастерской разогревается. Нёвиллет послушно кивает, точно смирившись (только сейчас) с этим признанием и успокоившись. Чжун Ли не понаслышке знает, как это — сомневаться в себе и быть всего лишь инструментом в чужих руках, но между ними никогда подобного не было. — Все хорошо, сейчас я говорю без полумер и откровенно, а не чтобы вас утешить, — улыбка на его губах расцветает очень тёплая, а на следующем шаге он начинает меняться и в лице, и телом. Длинный хвост с меховой кисточкой разрывает брюки с бельем, руки удлиняются и увеличиваются, а ногти становятся когтями. Острые, длинные и изогнутые. Кожа покрывается всеми оттенками золота — это и дар, и проклятье, носить в себе золотую кровь, — и тёмными узорами. Он раздается вширь и в высоту, глядя на Нёвиллета из-под чёлки. У того словно бы пропадает дар речи, иначе почему он так смотрит? Пара золотых рогов коронуют голову, выпутавшись из прядок. Чжун Ли выпрямляется, показываясь во всей красе. Золотые чешуйки переливаются, приманивают взгляд и изящные руки Нёвиллета, но тот пока что лишь смотрит, не давая себе приступить к исследованию. — Вы… очень большой, — с хриплым звуком говорит Нёвиллет. Чжун Ли мягко рокочет, чувствуя подступающую волну возбуждения. Член его (один, всё верно) медленно твердеет. Член отличается от обычных человеческих органов не только наростами на верхней его стороне, но и головкой, которая имеет конусообразную форму, а не обычную округлую. — Вам… по душе увиденное? Нёвиллет быстро кивает и поднимается из-за гончарного круга, обтирая руки об себя, волнуясь. Чжун Ли чувствует его возбуждение и тонкую нотку любопытства — запах кожи сразу меняется, а в этом виде он чувствует всё в несколько раз лучше, чем в человеческом облике. Он ждёт, выпрямляя плечи. Если в их обычном виде Нёвиллет опережает его в росте на цунь, то в этом виде… цуней прибавилось уже к Чжун Ли. — Так вот каким устрашающим был Моракс… — Нёвиллет задирает голову, вглядываясь в золотые глаза. Чжун Ли кивает, соглашаясь. Он всё ещё Моракс, но это единственный случай, когда он им станет. Впрочем, исключать будущие возможности, если Нёвиллет попросит, он не станет — ему и самому нравится быть живым. Чувствовать, как золото горит в теле, как сила медленно раскачивается в его теле. Нёвиллет протягивает руку и касается его руки. Чжун Ли тут же перехватывает хрупкую кисть, невольно сравнивая их размеры. Это… это настолько превышает все возможные ожидания и мечты, что он издает удивлённый звук. Замечательно… Он теперь объект исследований. — Мы теперь очень сильно отличаемся. Поможете мне? — Нёвиллет старательно не смотрит на то, что очень близко и уже окрепло, и заторможенно дёргает пуговки рубашки. Чжун Ли не выдерживает первым. Он расплетает их пальцы, дёргает Нёвиллета за плечо и рвет рубашку, обнажая бледную кожу. Ее идеальный меловой цвет, почти прозрачный, такой ровный и выглядящий фарфоровым. Более фарфоровым, чем самый изысканный сервиз из его многочисленной коллекции. Нёвиллет бы в ней смотрелся лучше всего. Самым поразительным экспонатом. Чжун Ли ругает себя за эту мысль, потому что Нёвиллет никогда не приобретет для него статус вещи. Он — его любовь, и он именно тот, к кому тянется сердце, мысли, руки и чувства. Чжун Ли проводит когтистыми пальцами по его плечу, обхватывает шею и приподнимает за подбородок. — Я никогда не буду столь красивым, , даже если я приму вашу личину. Вы драгоценны, луна в облике человека. Сводите с ума, — Чжун Ли говорит об этом, искренне веря в каждое слово, и Нёвиллет сглатывает. Он так боится продолжения? Ах, да… Нынешний размер в пару раз отличается от привычного. Чжун Ли улыбается уголком губ и помогает Нёвиллету избавиться от брюк, оставляя их разодранными клочками, негодными больше для носки. Нёвиллет смотрит на него со всей внимательностью, а потом подходит ближе и целует под грудью, невесомо касаясь члена — влажной головки. Чжун Ли издает рычащий звук, расправляя плечи, и отступает в сторону. — Не так, — его тон меняется, в нём появляются властные нотки. Чжун Ли хорошо это понимает, но не может себя изменить. Нёвиллет замирает и ловит руками уже воздух. Чжун Ли же сбрасывает с дивана покрывало, растягивает его на полу, и смахивает хвостом вазу с цветами, слишком активно виляет им в предвкушающем нетерпении. — Я хочу полюбоваться вами. Для начала. Нёвиллет сжимает пальцы в кулаки и медленно двигается к покрывалу. Через пару мгновений он устраивается на нем, улёгшись на спину, и разводит колени. Чжун Ли смотрит на член и ягодицы, щупает раздвоенным языком жар воздуха и запах возбуждения,и устраивается между бёдер, с силой разводя их шире, чтобы уместиться самому. Нёвиллет тихо хнычет. Член его пачкает живот смазкой, и Чжун Ли думает, что несмотря на годы практики, Нёвиллет так и не научился себя контролировать. Это возбуждает так сильно, как никогда и ничего прежде. Совершенно необъяснимая открытость. Незамутненные ничем реакции. Ни грамма лжи, только откровенное желание, хранящееся во всем его теле. — Вы хотите… — он бросает взгляд на его член и тут же смотрит в глаза. Чжун Ли ловит мелькнувший в лиловой глубине страх и ничего не говорит. Он никогда не сделает ему больно. И в этом он перед собой и перед чёртовым Небесным Порядком останется честным до самой смерти. Нет ничего на свете, что сможет отвернуть его от Нёвиллета. Что могло бы сыграть с ним злую шутку, и он пожелал бы его ранить. Чжун Ли склоняется, ведёт длинным языком по плечу к ключицам, влажно следит, оставляя блестящую полосу, и целует, царапая губы и язык заострившимися зубами до крохотных кровавых ранок. Нёвиллет стонет под ним, пробует касаться — его руки медленные, царапающие, хватающие. Они тёплые и жгут его через тонкие чешуйки, разгоняя внутреннее золото. Он приподнимает Нёвиллета под бедра, ползет поцелуями-укусами по груди, лижет соски с особым остервенением доводя до исступления, и медленно пробирается к члену. — Вы никогда не поймёте то, как я вижу вас со стороны. Голос подводит, срывается на рычащие звуки, и Чжун Ли больше не хочет говорить, он хочет показывать. Помогая себе руками, держа бёдра Нёвиллета на весу, он зализывает его член. Зализывает до тех пор, пока Нёвиллет не бьется в судорогах оргазма, крепко хватаясь за его рога и прижимая ближе, буквально вжимая в пульсирующий член, брызжущий спермой. Чжун Ли рычит, собирая языком все до последней капли, и смачивает пальцы своей смазкой, медленно проникая внутрь тугого отверстия. Нёвиллет вскидывается, стонет в голос, и из уголков глаз соскальзывает по паре слезинок. Ещё одна замечательная особенность, стоит ему испытать оргазм, он словно бы заряжается чем-то новым и вместо смеха плачет. Плачет, как думает Чжун Ли, от зашкаливающих положительных эмоций. — Драгоценность… сокровище… К пальцам подключается язык. Он ввинчивает его как можно глубже, чувствуя, что Нёвиллет готовился к этому. Надеялся? Чжун Ли трахает его языком и пальцем, подключая к тому второй. Он любит тянуть его, любит наблюдать за тем, как Нёвиллет ёрзает, пытается сжаться, выкрикивает его имя и нетерпеливые мольбы, задыхается, закатывает глаза. Чжун Ли любит его. Любит всего. И он бы устроил в честь него тысячу храмов и алтарей, если бы Нёвиллет испытывал к этому хоть что-то позитивное. Он бы сжёг ради него весь мир, если бы Нёвиллет посчитал это романтичным. Он бы создал для него другой мир, чтобы они могли быть в нем вместе до скончания времён, если бы Нёвиллет захотел этого. Чжун Ли доводит его до пика снова, продолжая мучить разнеженный, мокрый от слюны вход, и тянуть его ножницами, чтобы подготовить. Нёвиллет жалобно мяукает, царапая его плечи и стараясь смотреть на происходящее, но глаза закатываются, а если фокус и появляется, то ненадолго, потому что его отвлекают редкими касаниями к раздражённому от оргазмов члену и дёргают из-за касаний пальцев к бугорку внутри. Чжун Ли думает, что он не заслужил — видеть Нёвиллета таким, но Нёвиллет всегда сопротивляется и говорит, что не нужно было его внимания заслуживать. Это глупо и лишено смысла, потому что они взаимны. Чжун Ли думает, что он мог бы никогда его таким не увидеть, если бы продолжал бегать от него и избегать любых встреч, которые сталкивали их. Он жалеет, что не согласился со своей совестью раньше, но… Нёвиллет уже миллион раз компенсировал любое негодование на самого себя, как и любое раздражение и глупость. Чжун Ли выпрямляется, проводит когтями по бёдрам к бокам, поддевает большими пальцами соски, запоминая этот образ — разбитый оргазмами, придавленный удовольствиями, хныкающий и ждущий. Он уже не может держать колени, поэтому Чжун Ли перехватывает его под ними и дёргает ближе. Нёвиллет на мгновение трезвеет. Смотрит, но потом уводит взгляд, стоит толкнуться вершинкой члена внутрь отверстия. Очень туго, несмотря на подготовку. Нёвиллет сжимает сбитое под собой покрыло, расслабляясь намеренно и прилагая массу усилий. Чжун Ли благодарит его за это, покрывая поцелуями колено и лодыжку, положив левую ногу себе на плечо. Близко… он с ума сходит от этих ног. Движение внутрь болезненно, он не собирается уменьшать наросты на члене, ведь Нёвиллет хотел его настоящего, и он проталкивается внутрь с силой, с каждым наростом выбивая из Нёвиллета полукрик-полустон. Ободок отверстия натягивается, грозится разрывами, а Чжун Ли замирает, массируя член и яички, отвлекая от пока ещё неприятных ощущений. Вскоре дышать становится легче, болезненные ощущения покидают обоих, и Чжун Ли проталкивается до основания, видя, как живот Нёвиллета выступает из-за его члена. Он вытягивает его и снова толкается. Что-то звериное появляется в чертах его лица и в глазах, оно берет над ним власть, и он медленно двигается в него и из него, раскачиваясь. Нёвиллет в полубессознательном состоянии пробует коснуться Чжун Ли, и тот склоняется, прижимая его всем своим весом. Он какое-то время смотрит за короткими толчками — как член исчезает внутри, бугорок живота увеличивается, а потом выскальзывает, и бугорок уменьшается. Это его завораживает. Он рычит, скользнув языком по одному из ринофоров, и Нёвиллет крепко сжимается на нем, кончая уже на сухую. Мелкая судорога захватывает и Чжун Ли, подгоняя его наполнить заботливо предоставленный сосуд. Он изливается с глухим стоном, наполняя Нёвиллета густым семенем, которое при остаточном поступательном движении выскальзывает из растянутого входа. Чжун Ли выдаивает в него всё без остатка, тяжело дыша, и держится над Нёвиллетом на локте, чтобы не раздавить его совсем. Они оба часто вдыхают и выдыхают, и если в Чжун Ли осталась какая-то осознанность, то Нёвиллет может только цепляться за него и тихо стонать и плакать от удовольствия. Теперь он затрахан. Теперь он сыт. Чжун Ли выдыхает, трётся щекой о его плечо и медленно поднимает, не давая члену выскользнуть из отверстия. Теперь он ложится на спину, устраивая Нёвиллета сверху, чтобы погрел его внутри и погрелся сам, и обвивает плечи руками, давая прижаться всем телом. Сперма потихоньку вытекает из Нёвиллета, а Чжун Ли урчит и ждёт, когда можно будет взять его вновь.

***

Иногда бывает такое, что они расстаются не на день или два, а на неделю. Если в Ли Юэ очень много работы, срок увеличивается. Они в такие моменты пишут друг другу письма со словами, как сильно тоскуют; рассказывают, чем именно занимаются и какие дела сделали; как погода и множество других мелочей, составляющих их обыденность, когда они хотя бы в одной стране. Нёвиллет хранит письма Чжун Ли в тайном месте — красивом ящике, убранном в одёжный шкаф на верхнюю полку, там же он хранит маленькие подарки от Чжун Ли, безделицы, билеты из театра и всё то, что каким-либо образом может быть связано с Чжун Ли и их отношениями. С недавних пор в этой коробочке появляются… видеопленки и фотоснимки, которые Чжун Ли отправляет ему, если время разлуки затягивается. И на этих кассетах и фотоснимках… Нёвиллет обтирает рот запястьем, косясь в сторону проектора, и достаёт из коробочки, пришедшей сегодня в обед, ещё одну пленку, на которой, как он подозревает, будет что-то такое, чего он ещё не видел. В общем, как-то раз они попробовали записать их занятие на камеру, и с тех пор Чжун Ли поощряет эти игры, чувствуя влечение издали, но не имея возможности исправить это сию же секунду, как бывает дома, если они отдыхают вместе и ничего не планируют. Поэтому… поэтому Нёвиллет вставляет плёнку в отсек, заводит ее в проектор и включает его. В спальне приятный полумрак, и белый фон озаряет сначала вспышка, а после появляется фигура Чжун Ли. Он в своей рабочей робе, и Нёвиллет сглатывает. Как же он скучает по нему, оставаясь один. Это невозможно исправить такими маленькими дарами, но это помогает продержаться до встречи, и он благодарен. Искренне благодарен за изобретательность Чжун Ли. Нёвиллет любит смотреть на него на этом большом белом полотне, становящимся таким развратным и откровенным, стоит только Чжун Ли сесть на край кровати (в которой когда-то случился их первый раз, да, именно в ритуальном бюро), и потянуть галстук, прочищая горло. — Думаю, что вы тоже уже в кровати, бесценный, — его голос раздаётся как гром среди ясного неба, и Нёвиллет вздрагивает всем телом, медленно разводя колени. Он уже подготовился и разделся, едва ли не вылетая из одежды, как только посылку ему доставили, поэтому промедления быть не должно. Единственный минус, что несмотря на всё опробованное и случающееся между ними, где Чжун Ли выступает любителем всего необычного, потому что Нёвиллет ужасно неопытен (до сих пор), он достаточно быстро… приходит к пиковой точке. То ли в этом скрывается умение Чжун Ли, то ли он сам по себе слишком быстрый, но множественные оргазмы — это про него, и он поначалу очень этого стеснялся. — Перестаньте думать, — просит Чжун Ли, стягивая галстук с шеи, и Нёвиллет фокусирует на нем взгляд, отвлекаясь от мысленной возни на самое важное в этой комнате. Способное одним голосом довести его до точки. Нёвиллет опирается рукой позади себя и разводит колени шире. Так широко, словно показывает Чжун Ли всего себя, и ту маленькую дырочку, скрытую меж ягодиц. Он тяжело выдыхает, медленно подносит руку к груди и проводит пальцами по коже, покрываясь крохотными мурашками. — Это я сейчас трогаю вас. Уверен, мурашки уже облюбовали кожу и мягко щипаются, — Чжун Ли на экране улыбается, а Нёвиллет на краю кровати, касается пальцами соска, оттягивая его и закусывая губы, чтобы не стонать. Чжун Ли знает о нем всё, а чего не знает, узнает обязательно методом, исключающим вопросы, но предпочитающим выяснять всё на практике. И Нёвиллет от этого в самом деле плывет, истекая смазкой и пачкая покрывало и кожу бедер, потому что ещё ни разу не коснулся себя. Он и не коснётся себя до тех пор, пока Чжун Ли на экране не будет раздет. Чжун Ли стягивает фрак, жилетку и расстёгивает рубашку, смотря в камеру. — Если бы мы были рядом, я бы вылизал вас от загривка до кончиков пальцев, — его голос звучит слегка сипло, а Нёвиллет бесстыже смотрит на вздувшуюся ширинку. Чжун Ли словно нарочно избегает прикосновений к себе, обнажаясь методично и со свойственной ему основательностью. Он и… трахает его именно так — основательно, и потом Нёвиллет не может думать и шевелиться, может только хотеть ещё и ещё. Это не дикость, но он, как человек, который никогда не сталкивался с таким животным возбуждением, подозревает, что Чжун Ли до него попробовал очень многое. Обижает ли Нёвиллета данный факт? Нисколько. Для него Чжун Ли первый и единственный, и он знает это так же хорошо, как и кодекс Фонтейна. — А потом… я бы долго растягивал вас. Чжун Ли наконец-то избавляется от брюк и белья и становится перед камерой, несколько раз проводя рукой по вставшему члену. То, насколько орган красив, путает мысли. Нёвиллет взял бы его в рот и очень долго посасывал, подъедая вязкую солоноватую смазку, заглядывая Чжун Ли в глаза, и видя в них только расплывшийся темный зрачок яшмы, а не гущу золота. Чжун Ли красив так, как может быть красив Бог, и это… это в чем-то даже издевательски, потому что Нёвиллет терпеть не может Богов. Чжун Ли делает ещё пару медленных движений по члену, выбивая сухие звуки из груди Нёвиллета, а из своей — тихие выдохи. Нёвиллет в нетерпении уже дрожит. Он оттягивает сосок несколько раз, выстанывая тихое: «Чжун Ли», и тянется рукой к члену, сжимая его у основания, чтобы тут же не испачкать себя, и отсрочивает первый оргазм на подольше, задышав неприлично бесстыже. — Есть кое-что, что я хотел бы попробовать… когда будете свободны. Когда буду свободен и я, — Чжун Ли улыбается, и раскрасневшийся Нёвиллет улыбается его двигающемуся изображению, будто его тоже видят. Чжун Ли сдвигает камеру, и Нёвиллет смотрит за ним в оба глаза, искренне боясь упустить даже самую мельчайшую деталь, потому что в первую очередь, он скучает по нему не только из-за интимной близости, а потому что лишён возможности видеть его, ласково касаться или говорить вслух. На экране Чжун Ли забирается на кровать, и Нёвиллет видит его крепкие ягодицы и тяжело качающийся между бедер член. Изгиб спины… лодыжки… Чжун Ли выгибается, ложась грудью на кровать, смачивает пальцы маслом и мягко тянет себя, не обращая внимание на истекающий член. Он такой тяжелый… Нёвиллет думает, что хочет поймать его губами прямо сейчас, и собственные прикосновения становятся дёрганными слишком хаотичными для того, кто только что хотел оттянуть удовольствие. Нёвиллет пачкает себя, изливаясь и в руку, и на живот с бедрами. Его потряхивает, пока он со всем усердием смотрит в экран, прислушиваясь к тихим звукам, которые издает Чжун Ли. Это так соблазнительно, что темнеет в глазах, и Нёвиллет обещает сам себе, что сделает для него невозможное, если Чжун Ли этого невозможного пожелает. Он сдвигается на кровати, чтобы Нёвиллет мог видеть и его лицо, и происходящее в другом месте, и выгибается ещё глубже, из-за чего зад оттопырен так, словно он приглашает Нёвиллета. Нёвиллет задыхается. Когда они попробовали снять видео дома, это было неловким и отчасти даже смешным, но, когда Чжун Ли однажды не встретил его дома после работы, а Нёвиллет обнаружил плёнку рядом с проектором, и там же нашел записку, он понял, что это… достойно того, чтобы такое снимать и показывать любимому человеку. На той плёнке Чжун Ли лишь соблазнительно гладил себя и, не раздеваясь, достиг оргазма, но теперь… теперь их увлечения становятся храбрее, более провокационными. Член Нёвиллета снова крепнет. Он медленно водит по нему рукой, представляя, что Чжун Ли на самом деле не на видео, а рядом с ним, и это срабатывает так быстро, что ему страшно. Может, это затянувшийся пубертат? Чжун Ли часто шутит о «вечно торчащем тростнике» и это… не кажется неправдой и даже шуткой уже не ощущается, потому что он всегда чувствует себя ненасытным и готовым к тому, что Чжун Ли может предложить ему, и что порой предлагает он сам. Какая удивительная черта, вскрывшаяся лишь со временем. Сам Нёвиллет делает для Чжун Ли пока что только снимки, потому что… он слишком быстро приходит к пиковой точке, а снимать видео, как он с десяток раз кончает… Стоит подумать о бондаже, который мог бы помочь избежать столь быстрого конца. Чжун Ли что-то говорил об этом… что-то такое… Нёвиллет задыхается. Гнётся в дугу, стоит Чжун Ли свободной рукой коснуться члена и начать потихоньку ласкать себя уже везде. Он медленно тянет вход и медленно водит рукой по члену, издавая звуки всё более громкие и неприличные, из-за чего Нёвиллет ненароком задумывается о звукоизоляции в ритуальном бюро. Есть ли она вообще? Он сглатывает, слышит своё имя и крепко жмурится, дёргая рукой быстрее, чем дёргал до этого, стараясь сойтись с ускорившимся ритмом Чжун Ли на экране. Как это хорошо… как хорошо. Как же Чжун Ли красив. Нёвиллет никогда не видел людей, похожих на него. Не видел кого-то такого же свободного в проявлении чувств не словами, но действиями, и это вдохновляет быть хоть капелькой похожим на него. Нёвиллет сжимает член, спрятав головку в ладони, и снова изливается, часто дыша. Сознание плывет, мысли ускользают, и всё, что имеет значение, это удовольствие Чжун Ли, выгнувшегося гибкой дугой и запачкавшего кровать. Они дышат словно в унисон, когда оба падают на кровать. — Люблю, — говорит Чжун Ли. — Люблю, — отвечает Нёвиллет.

***

И время ласково гладит их, давая прочувствовать все прелести совместной жизни. Когда приходит подходящий момент, Чжун Ли называет его той самой точкой невозврата, которую он готов признать, он ждет Нёвиллета дома, приготовив совершенно обычный ужин и сделав совершенно обычный сбор трав для вечерней церемонии. Да и выглядит он совершенно обычно, сочтя событие не незначительным, но тем, что он не хотел бы выделять, пока они не обсудят детали, пока он не услышит заветное согласие. И по возвращении Нёвиллета домой, всё остается таким, как и всегда. Нет никаких необычных разговоров, нет необычных взглядов, есть только внимательность и удовольствие от моментов вместе, которые прячутся под сердцем клубками, делающими его (их) счастливым(и). — Я хочу… кое-что спросить у Вас, — говорит Чжун Ли, предупреждая, что внимательность потребуется точно, поэтому можно отложить газету и посмотреть на него. Они в гостиной, Чжун Ли медленно массирует ступни Нёвиллета, и Нёвиллет откладывает Паровую Птицу, фокусируя взгляд. Последние десять минут он едва ли питал интерес к газете, всё своё внимание отдавая прикосновениям и теплу рядом, поэтому Чжун Ли улыбается, когда карты становятся открыты. — Что Вы хотите узнать, мой дорогой? — спрашивает Нёвиллет, заинтересовавшись. В нём так легко вызвать любопытство. Он словно маленький ребенок, никогда раньше не сталкивавшийся с вещами, которые они иногда делают вместе, или о каких он иногда рассказывает ему. Продолжая массировать ступни, Чжун Ли медленно растягивает губы в улыбке. Сердце в грудной клетке сбоит, перебивает мысли громом ударов, и кровь кипятится как от огня, хотя это глупое волнение. Нёвиллет моргает. Чжун Ли ощущает повисший в воздухе вопрос. — Станете ли Вы моим мужем? Нёвиллет вздрагивает, и всё, что имеет значение в дальнейшем, лишь удивленно раскрытые глаза и неподдельное счастье в них. Чжун Ли вытаскивает из-под диванной подушки маленькую коробочку и открывает ее, показывая Нёвиллету кольцо с кор ляписом в простом ободке. Нёвиллет краснеет, а потом сипло выдыхает «да» и подаёт ему руку. Кольцо, оказавшись на пальце, красиво сверкает, и Чжун Ли думает, что их будущее прекрасно настолько, насколько в принципе прекрасным может быть то, куда ты не можешь подглядеть, но гарантированно постараешься это сделать. Через пару недель уже на его пальце красуется кольцо с красивым камушком голубого нефрита, и это — почти такое же обещание, как и у алтаря, сказанное полушёпотом, наедине друг с другом. Метафорический обмен сердцами завершился, теперь забота о них в руках у обоих.