До конца и после него

Остаются считанные минуты       Когда в мире не остаётся ничего, держать за руку хоть кого-то становится благословением.       (это единственная причина, почему Лянь Ли до белых костяшек сжимает ладонь Джу Синченя)       (ну, и то что он удобен, но больше ничего) — Ты напугана? — вопрос от него пронизан искренним удивлением.       Лянь Ли просто дёргает плечом, ничего не отвечая. Больше нет нужды в идеальном выражении лица и нет нужды в вежливости. Можно откровенно злиться и ругаться, можно бояться. Непривычно ли это на вид? Возможно. Беспокоит ли сие Лянь Ли? Настолько же, насколько беспокоили беды, обрушившиеся на Джу Сюя и весь Мэй Цю. — Ты никогда не была борцом, — Джу Синчень произносит это спокойно до леденящего душу холода. Иногда от его новообретенной честности тошнит. — Не говори дерьма, о котором ничего не знаешь, — Лянь Ли отвечает настолько же мертвенно, без единой эмоции.       Потому что ничего уже не осталось. Ни внутри неё, ни вокруг.       Небо прорезает ещё один раскол, как кровавая рваная рана. С краёв даже словно сочится что-то вроде гноя, но снизу не разглядеть, не учуять отвратного запаха разложения. — Все смерти были не от твоих рук, а от рук твоих людей. Приказ отдать не составит труда, но ты сама разве брала в руки клинок хоть раз? — голос Джу Синченя отдаёт чем-то горьким, то ли разочарованием, то ли ненавистью (эти чувства даже понятны, нет никого живого, кто не проклинал бы род Лянь), но его рука всё ещё крепко сжимает ладонь Лянь Ли. Хотя насколько искренняя эта горечь, если не так давно его губы прижимались к её рту, если он пришёл вместе с ней смотреть на конец мира?       Может ли это просто быть неловким, неуверенным беспокойством за её безопасность? — Хочешь проверить это на своей шее? — бросает Лянь Ли достаточно колкий ответ, чтобы была незаметна дрожь в теле. Да, ей и правда страшно. За себя, за этого надоеду, за то, что осталось от мира, за неустойчивый, наивный план. За то, что шанс снова увидеть семью может оказаться лишь миражом. — Не могу сказать, что против, — Джу Синчень сухо смеётся, запрокидывает голову, зажмуриваясь до влажных ресниц. Он больше похож на бродягу, чем на гордого господина заклинательского клана, хотя все ещё пленяет взгляд (даже не красотой, хотя она бесспорна, а отчаянной уверенностью в каждом движении, безбашенной улыбкой человека, готового ко всему). — Умереть от твоих рук было бы благословением среди этого мрака. Впрочем, примерно это меня и ждёт?       Мы уничтожим мир до конца, Джу Синчень.       Разрушим то, что осталось, прежде чем нас тоже поглотит это разложение.       А потом, когда всё рассыпется, среди осколков найдём тот путь, которому следовала Ван Си.       Я — нет, госпожа Ли, мы — внесем плату вместо неё.       И пойдём следом за ней, раз это позволит спасти наших близких.       Смешно, насколько легко Джу Синчень согласился на этот план, если прежде сам честно отвечал, мол, «не доверяю я тебе»…       Всё вокруг размывается, раскалывается на осколки от разрывов реальности — лишь небольшой участок идеального солнечно-жёлтого рапса под ногами ещё остаётся целым. Но даже этот островок стабильности с каждым мигом становится всё меньше и меньше. Давно сгинули в пустоте идеально ровные стволы деревьев Земли Мертвых, рассыпался в пыль гранит поминальных камней. Алые краски стекают по сирени угасающего неба, как самая прекрасная картина — всё подвержено разрушению, кроме ровных кругов луны и солнца точно над головой. — Не пожалеешь? — Джу Синчень указывает на наверх, туда, где покоится их цель, последний шанс на исправление ошибок. Кажется, что он может дотронуться кончиками пальцев до серебристого бока, но их разделяет такое расстояние, что не пересечь ногами даже за всю жизнь. — Я останусь Серебряной Змеей Лянь Чу даже без золотого ядра, — Лянь Ли впервые отводит взгляд прочь от его лица, тоже смотрит наверх. Воздух почти обжигает горло своей горечью, даже запах цветов тает, теряется в пустоте и гнили. Хорошо, что ни драгоценная А-Чень, ни приведшая ко всему этому Си-Си не видят такого кошмара, воплотившегося наяву. — Тебе не нужно переживать. В конце концов, я же старшая сестра? Это моя работа, прибирать за младшими, если они что-то натворят. А вот ты… — Я тоже не пожалею. Я же говорил, не тяни всё одна на себе. Я помогу.       Всё, что требуется — окончательно нарушить баланс инь и ян, обратить в прах равновесие, что ещё хоть как-то удерживает мир от гибели. Хоть никто из них не является великим стрелком наподобие Хоу И, что мог убить даже солнце… Стрела, что будет создана из самой концентрированной энергии ци, выкована из золотого ядра, сможет достигнуть хотя бы луны.       Лишь бы это сработало…       Джу Синчень отступает назад, притягивает к своей груди Лянь Ли, когда земля под ногами отсыпается в хаос, утягивая в разрывы за собой мгновенно загнивающие цветы. Теперь порядок удерживается на расстоянии, равном едва ли паре шагов во все стороны. — Не думаю, что у нас осталось больше четырёх минут, учитывая скорость разрушения, — он говорит это буднично, без малейшего следа беспокойства в тоне. — И снова говоришь глупости, — Лянь Ли не сдерживает смешка, пусть и пытается, но губы всё равно растягиваются в дрожащую улыбку. Она прячет на мгновение лицо на груди Джу Синченя, уже даже не обращающая внимания на откровенную вонь не самого чистого тела (как низко пали великие, не правда ли?). — Какие ещё четыре минуты?       И правда, какие ещё четыре минуты, если даже времени больше нет. И не в смысле, что всё, дотикал таймер, кончился отмереный срок: наоборот, просто больше нет даже этого. — Разве не ты мне говорила, что твоя семья готова на безумства ради любви? — Джу Синчень поднимает свой лук, прежде закрепленный за спиной, разворачивается, встаёт за Лянь Ли, помогая натянуть тетиву. Он прижимается к ней слишком тесно, но это можно оправдать тем, что больше не шелохнуться, если не хочешь умереть. Его голос не звучит обвиняюще, скорее, с лёгкой насмешкой. — Как смешно, что ты тогда заявила, мол, Ван Си не станет сходить с ума. Разве не её вина, что мир оказался разрушен? — Если собираешься её винить за это, ту лучше прямо сейчас удавись на своих кишках, — Лянь Ли не сопротивляется, позволяет Джу Синченю всё без споров. Но стрелу накладывает сама, пусть и дрожат от натяжения непривыкшие к такой тяжести пальцы. — Лю Си, спасибо за всё. Прощай.       Её дух не говорит ничего в ответ — да и не сможет, ведь контракта уже не существует, как прежде — лишь обдает напоследок тёплыми брызгами, сияющими радугой, и скрывается прочь, в разгромленных остатках своего пласта реальности.       А по рукам Лянь Ли начинает течь энергия ци золотым потоком. Искры одна за другой проникают в стрелу, наполняют её сиянием — пусть и недостаточным даже на вид — но потом такие же линии ползут по запястьям Джу Синченя, обхватившим плечо лука и древко стрелы.       В тот же миг, когда золото полностью покидает их тела, стрела вспыхивает настолько ярко, что может затмить солнце, а цветы под ногами обрушиваются в пустоту, Джу Синчень и Лянь Ли одновременно шепчут: — Надеюсь, мы сможем всё исправить. — Надеюсь, мы встретимся снова.       И тогда они отпускают тетиву.