Жгучая крапива

Когда он разлепляет веки, рот у него набит пеплом — сухим, скребущим ноющие зубы. Индржих щурится из-за разгорячённого дыма, просачивающегося вглубь лёгких и стискивающего их, но не может разглядеть ничего, окромя бушующего недосягаемого пламени и щебня, впивающегося в щёку. Тьма сама по себе заставляет теряться, но треск сгорающего дерева и далёкие вопли грозят ввергнуть в настоящую панику. Оставив без внимания неровный стук в жилах, он приподнимается на локтях и сплёвывает. Изо рта струится смоль, липнущая к губам и распутно стекающая по языку — пузырящиеся нити приковывают к тверди. Зрение плывёт, когда он глядит на нечестивое месиво. И его выворачивает — чёрные отростки ползут из нутра, казалось бы, нескончаемым потоком. Они длинные, неспешные и так крепко цепляются за потроха, что Индржих боится: если потащить, он и впрямь выудит их наружу. Разрастающаяся топь под ним не отражает свет — живая дыра в земле, манящая лечь обратно и дать пожрать себя целиком. В чувство приводит аромат печёного мяса. Точнее, зов желудка, стоит только его уловить. Где-то слева истошный крик обрывается звуком падающих булыжников и раскалывающейся древесины, а запах становится сильнее, почти вытесняя терпкий привкус. Он сглатывает слюну — достаточно густую, чтобы вымыть ошмётки жижи — и поднимается на ноги. Утерев губы, пытается защитить глаза от сажевых туч, нависших со всех сторон. Внезапный голод заставляет его пробираться сквозь лениво плывущий в воздухе сор — броня тяготит и нарушает иллюзию безмятежности, создаваемую ревущим огнём. Ни одно из строений не сохраняет своей формы, когда он осмеливается посмотреть — постройки колеблются, становясь тенями, прежде чем поддаться ржавому зареву, поглощающему их из сердцевины. В ногах у него мёртвый конь: глаз животного кипит, а из пасти, словно маяк, бьёт оранжевое сияние. Он отворачивается, вновь сглотнув. — Индро, — шепчет тлеющее впереди сено. И он сжимает зубы, зная — слушать не надо. Потом это становится именно голосом — мягким, почти насмешливым. — Индро. Он продолжает идти. Обувь липнет к земле, кожа плавится от зноя, источаемого камнями. Голос следует по пятам и Индржих научился не оглядываться, но чем чаще говорится имя, тем пуще оклик напоминает ему речь матери. И тем вяще слабнет его решимость. Алчба в животе усиливается — обгладывает всё благое, оставляя после лишь большее ничто. Если бы он только разыскал дом… но улицы извилисты, беспрестанно меняясь, и разнедужившиеся ноги не ведают куда его вести. Крыша жилища рядом с грохотом обрушивается — обломки катятся по тропе. Он не вздрагивает. Пыль, хлынув из провала в стене, засыпает по щиколотки, равно он ступил в мутную воду. — Индро. Глубокий вдох, что не наполнит лёгких. Ещё шаг. За спиной рокочут копыта и что-то жарко-вязкое брызжет на спину сквозь тыльник. Оно течёт по шее, под одежду, не остывши — пока Индржих бредёт вперёд по зольному ковру. От запаха железа зудят руки, множится слюна. Это не вещество из кузницы — туман лицо покрывший, что заставляет облизнуться. — Индро, — раздражённо молвит мать на ухо, ледяными пальцами проводя по его волосам. Почти что жаждется прильнуть к её касанию, позволив мраморной длани утащить вниз. Он не отвечает. Руки ползут, замирая на открытых участках. Ворот и покров головы ярко мерцают-шипят, стекая с его тела в мрак изножья. Затем плавятся кольчуга, накладки, рук защита — гневливое сипение. Напоминает семена. Он обращает взор на башню Троски, коя не тронута огнём, уничтожающим округу. Мать прижимается к нему — свежая кровь марает платье. Пальцы скользят по бокам и он явственно ощущает, как сломанные ногти впиваются под кожу, минуя все одёжные границы. Она изрядно долго трогает его — студёная и жгучая одновременно — прежде чем быстро расстегнуть пряжки. Смутное осознание — должно было стать легче, однако же дышать всё так же трудно, а узел в животе лишь крепче. Он должен быть защищён. Здесь, с матушкой позадь, где пепел движется наоборот, точно это песок в одноимённом механизме, отмерявшем время. Тем не менее… Она неодобрительно цокает языком, разъединив последние застёжки на его кирасе. Ремни скрипят, сопротивляясь, прежде чем юркнуть прочь из креплений. Пластины падают бесшумно. И тоже вяло тонут — как и город. Женщина нежит его по плечам, дальше. Мнёт мышцы под слоями гамбезона с непомерной силой. Мурлычет, забавляясь с пуговицами — просовывает пальцы в зазоры, чтобы достать до влажных промежутков у рубахи. Что-то ещё чернее, чем само пространство, пытается проклюнуться на поверхность. Илистое волокно, натёкшее из него вечность назад, вьётся вокруг голеней крапивой, которая с тошнотворным усердием освобождает от лат. — Вставай сейчас же, — дыхание щекочет шею, как в метель — снежинки. В её словах чуждый акцент — не получается определить точнее. Одна из материнских рук забирается под расстёгнутый поддоспешник, другая кончиками пальцев достигает перевязи. Крапива поднимается до половины: стебли в щелях оставшейся брони с тряпьём играются с подвязками и множеством шнурков. И жалят там, где кожа неприкрыта. Он осязает — с башни на него глядят глаза. Хозяина же невозможно обозначить из-за дыма. Мать продолжает напевать: кладёт подбородок на плечо и легонько покачивается вместе с ним, как он видел своего отца — Мартина — за тем же самым бессчётное количество раз. Индро не может оторваться от созерцания башни, даже когда она незнакомо смеётся и кладёт руку на эфес меча Рацека. Индржих чувствует, что матушка схватила часть его тела, выдернув ту удивительно ловко. В проявлении силы, о которой не мог и помыслить, она поднимает орудие убиения одной рукой и прямо на линию видения, одновременно с тем направив на окно. Сталь на мгновение сияет несказанно ярко — чуть не слепит. — Работа ещё не закончена, — у него вздыбливаются волосы. Он пытается сделать выпад локтем, но рука держит цепко, а крапива обнимает туловище. Рот открывается, но слов нет. — О, не делай вид, что удивлён, обнаружив меня здесь. Они плавно продолжают покачиваться, как пара. Клинок шевелится перед его лицом. — Ты же знаешь — мы теперь неразлучны. Индржиху, в кои-то веки, удаётся резко повернуть голову, оскалив зубы, будто собака, готовая оторвать кусок самодовольного лица. Всё, что он видит — издевательская тьма. Крапива изгибается и щёлкает в ответ старанию всецело крутануться. Он лихорадочно озирается, но огонь и мгла снова берут его в кольцо. Единственная тропа — к башне. Правда на пути возвышается гора пепла. И она продолжает расти. — Всё идёт не так, как должно, м-м? — хохот Иштвана повсюду и смешивается с мелодией пожара. Индро инстинктивно тянется к ножнам, но те пусты, как и территория окрест него. Дикая резь в глазах возвращается — с приближением пламени дышать и видеть становится всё сложнее. С каждым шагом он цепляется за что-то, пытаясь не думать о том, что там угадываются трупы. Неожиданно он спотыкается и падает назад, поднимая облако угольной пыли. — Осторожнее, — Тот нависает над ним со спесивой улыбкой. Прежде, чем навести меч на Индро, он проводит пальцами по режущей части. Подойдя ближе, останавливается совсем рядом — склонив голову набок, с выражением злобы и веселья. Острие находит впадину ключиц, царапает горло и под неторопкое движение кисти заставляет поднять глаза. Невмоготу и выдавить ни звука, хотя каждая клеточка его существа требует, чтоб он орал, сквернословил и богохульствовал. Поэтому он просто зыркает так пронзительно, как только может, впившись ногтями в мякоть ладоней. Иштван некоторое время изучает его, словно пренебрегая разрухой, а потом сосредотачивается на башне. — Тебя это когда-нибудь изводит? То, что на тебя постоянно таращатся? Прежде, чем Индро успевает до конца осознать сказанное или как следует разозлиться, взгляд Иштвана вновь сливается с его. Оба молча взирают друг на друга — посередине пляшет изгарь вместе бликами на вышивке акетона. Ухмылка Тота превращается в оскал. Затем он снова движется. С излишней демонстративностью он опускается сначала на одно колено, затем на второе. И театрально седлает Индро. Меч поднимается к губам, уговаривая их разомкнуться. — Ты многое берёшь, но никогда не принимаешь то, что дано даром. Рот Индржиха непроизвольно открывается. Он ожидает боли, когда хладный металл вторгается вовнутрь, но её нет даже там, где грани б искромсали края плоти. Язык жмётся к глади, пока кончик стремится вдаль, в итоге упираясь в заднюю стенку горла. — Хорошо… — воркует Иштван. — Тебя ещё возможно обучить. Где-то в груди Индро разрастается резонанс, пока он отчаянно пытается отогреть полученное, работая ртом. Его руки стараются ухватиться за доспехи Тота в поисках опоры. — Тш-ш, милый мальчик, — ехидство в говоре. Это скорее наказ нежели утешение — и всё-таки, в нём неуместнейшая нежность. Бёдра Индро дёргаются. Иштван склоняется вперёд, наваливаясь всем весом, и меч протискивается ещё дальше. Он чувствует, что пригвождён к земле. Мысли несутся слишком быстро, дабы решить что хуже: слёзы или слюна, стекающие по лицу. — Вот так, — урчит Тот, полуприкрыв глаза, когда гарда упирается в губы. — Не очень сложно, верно? Он смотрит на пространство, где сплетаются тела. — Что же… Ладонь Иштвана уверенно ложится ему на грудину и он использует её как рычаг, чтобы сдавить чувствительные точки. Индржих обретает голос, пускай и только для того, чтобы стонать подле оружия. Он силится отвернуться, но его взгляд тянется ко взгляду Тота — блеску огня в нём. Если навострить зрение, то можно увидать там башню. С хладом в окне — напоминанием: она теперь пуста. — Да. Любуйся мной, — голос у Иштвана низкий и обольстительный, когда он покачивается: медленно, требовательно, тесняще. Движения искусны — чарующе порочны. Пластины поножей безжалостно пережимают полыхающую кожу — она липнет к железу. Ткань брэ неспособна спрятать вожделение. Индро с натугой сглатывает, облекая губами меч. Тот сохраняет неумолимо медленный темп, пока Индржих трепыхается под ним, не понимая, хочет ли он, чтобы Иштван остановился или чтоб двигался быстрее. Крапива кусается, увивая его руки, продолжая ползти выше по телам. Связывает их. — В тебе уже немногое осталось, м? Индро рычит в ответ на смех Иштвана, сбившееся дыхание и пленительный взгляд — как будто бы в него всадили нож. И выгибается навстречу. За спиной окончательно падает здание в новой огненной вспышке. Его пальцы пробивают акетон и он надеется, что синяки дойдут до самой кости. Совсем близко…

Но Тот не получает по заслугам, ибо мёртв.

Индржих внезапно просыпается весь в поту — чужое искажённое лицо отпечатывается на обратной стороне век. Но здесь есть цвета, воздух и тени неподвижны в лунном свете, а не бесятся по стенам. Он увлеченно исследует потолок. Издалека слышны беседы безымянных гостей постоялого двора. Сложно упомнить, где находишься, когда просыпаешься в подобном состоянии, но это начинает иметь смысл опосля рассвета. Глаза иссушены, тело ноет, кожа горит, будто её ободрали в купальнях. Риск — мимолётный взгляд на оружие сэра Рацека, прислонённое к кровати ради удобства, но он не в силах вникать в силуэт. Ему снились и Скалица, и Малешов. Иштван никогда не упускает случая над ним поизгаляться — хотя ещё ни разу так. Вопреки соломе, коя тычет в спину, и гоготу этажом ниже, Индро не может думать ни о чём, кроме того, что возлежит под замком Троски — изломанное и багряное от крови. Со вздохом он касается себя.