Предел прочности

      Тишина, воцарившаяся после того вечера в спортзале, ощущалась как нечто осязаемое. Не было ощущения пустоты или неловкости, скорее – давящая плотность, словно густая смола. Казалось, любое слово, сорвавшееся с губ, неминуемо тонуло в этой вязкой субстанции, менявшей свой оттенок в зависимости от настроения: то черная горечь обиды, то багровая пульсация боли, то свинцовый привкус унижения. Они хранили молчание. Полное. Утром Бакуго вышел на утреннюю пробежку чуть раньше обычного – на целых пятнадцать минут. Киришима, выйдя в коридор в привычное время, почувствовал лишь легкий запах озона и свежего пота, словно эхо его присутствия. Во время совместной тренировки по отработке тактических приемов они работали с жутковатой, отточенной слаженностью. Ни единого крика, ни тени спора, даже короткие реплики сведены к минимуму. Бакуго едва заметно показывает рукой – Киришима уже занимает нужную позицию. Киришима кивком указывает на потенциальную опасность – Бакуго молниеносно срывается с места, оставляя за собой лишь короткие хлопки взрывов. Это был танец двух автоматов, безупречно подогнанных друг под друга, но начисто лишенных искры. Их безмолвная сыгранность выглядела настолько неестественно, что даже обычно невозмутимый Айзава после окончания занятия задержал на них взгляд, когда все уже покидали зал. – Что-то случилось? – спросил он ровным голосом, не выдававшим никаких эмоций. Его темный взгляд скользнул с Киришимы на Бакуго и обратно. – Нет, – выдохнули они почти одновременно. Бакуго даже не удостоил партнера взглядом. Айзава несколько долгих секунд продолжал молча смотреть на них, его лицо оставалось непроницаемым, лишь привычная усталость читалась во взгляде. Затем он медленно кивнул. — Отлично. Сегодня ты на тридцать семь процентов продуктивнее, чем обычно. Молодец, так держать. — С этими словами он развернулся и побрёл прочь, таща за собой спальный мешок, словно только что вынес невероятно тоскливый приговор. «Так держать». Эти слова прозвучали как горькая издевка. Как будто их личная драма, их мучительное молчание – это просто ещё одна тренировка, которую надо пройти и улучшить свои показатели. Весь оставшийся день Киришима пребывал в полузабытьи. Он машинально записывал лекции, ел в столовой, стараясь держаться подальше от всех (хотя Мина несколько раз пыталась поймать его взгляд), и готовился к вечерним занятиям, тоже почти не думая. В голове, как заезженная пластинка, крутился тот разговор в полумраке комнаты. «Ты в моей жизни, как болт, который уже не выкрутить…». «И теперь я должен привыкнуть ещё и к тому, что на тебя смотрят? Что ты улыбаешься не мне?». «Что ты можешь быть… без меня?». Каждое слово резало, как нож, но не столько причиняло боль, сколько обнажало суть. Обнажало тот колодец страха и неуверенности, что клокотал под маской грубости и самодовольства Бакуго. Киришима всегда восхищался его силой, его несгибаемым характером. Он видел в нём неприступную скалу. И только сейчас, когда в этой скале появилась трещина, он увидел, что внутри неё не гордый властитель, а всего лишь… перепуганный мальчишка. Мальчишка, который до ужаса боится оказаться ненужным, брошенным, слабым, и поэтому выстроил вокруг себя стены из злобы и презрения ко всему на свете. Парень, который боится, что его уязвимость сделает его лёгкой добычей. Парень, который отчаянно нуждается в поддержке, но никогда в этом не признается. Киришима вдруг понял, что Бакуго не столько ненавидит мир, сколько боится его. И этот страх заставляет его держать всех на расстоянии, чтобы никто не смог причинить ему боль. Это открытие было как удар под дых. Киришима никогда раньше не видел Бакуго таким. Он всегда казался ему сильным и уверенным в себе, но теперь он понял, что это была всего лишь маска, скрывающая глубокую неуверенность и страх. Он почувствовал внезапный прилив сочувствия к Бакуго и понял, что должен помочь ему преодолеть свои страхи и стать сильнее. Этот парень… доверился ему. Не просто сказал «я тебе верю», а выдавил из себя это хриплое, почти сломанное признание своей слабости. Это было чем-то большим, чем обычные слова любви. Скорее, это походило на полную капитуляцию. И что теперь с этим делать, Киришима не представлял. Он будто держал в руках что-то безумно хрупкое и ценное, а сам – здоровенный увалень с кулаками, как из камня. Двинуться боялся, чтобы не раздавить. Вечерняя лекция по геройскому праву стала настоящей пыткой. Профессор, сухой старик с голосом, скрипучим, как старые петли, нудно бубнил о конфликтах между разными префектурами. В аудитории было душно, пахло мелом и старыми книгами. Киришима сидел, пытаясь сосредоточиться на конспекте, но буквы словно плясали перед глазами, складываясь в какую-то бессмыслицу. Он чувствовал спину Бакуго прямо перед собой. Тот сидел неестественно прямо, словно застыл, как статуя из гранита. Никаких обычных движений: ни пальцами по парте не стучал, ни искры в руках от скуки не взрывал. И это молчание и неподвижность пугали больше, чем любой взрыв эмоций. Когда наконец-то прозвенел звонок, Киришима собрал вещи медленнее всех. Он ждал… да сам не знал, чего именно. Что Бакуго обернется? Что-то скажет? Может, фыркнет? Обругает напоследок? Что угодно, лишь бы был признак, что между ними ещё возможно что-то, кроме этого холодного, отстранённого молчания. Но Бакуго просто встал, резко отодвинул стул и вышел из класса, даже не взглянув в его сторону. Дверь закрылась с тихим, но каким-то окончательным щелчком. Киришима остался сидеть, чувствуя в груди холодную, тоскливую пустоту. Он не оправдал надежд. Ему доверились так сильно, а он ничего не смог дать взамен. Только растерянность и тишину. Получается, он и есть тот слабак, каким его, наверное, всегда считал Бакуго. Не способен выдержать не то что удар в бою, но даже тяжесть чужих переживаний. По дороге в общежитие он шёл по осенним улицам, усыпанным жёлтыми листьями. Вечер был прохладным, но не холодным. В воздухе чувствовался запах дымка и сырой земли. Где-то вдалеке студенты смеялись. Всё как обычно. Только его собственный мир словно треснул надвое: с одной стороны – яркий, шумный, нормальный мир, где люди улыбаются, общаются и легко дышат; с другой – та тихая, тёмная вселенная боли и страха, которую он только что мельком увидел. И он застрял посередине, не принадлежа ни одному из этих миров полностью. Тяжело вздохнув, он побрёл дальше, чувствуя себя совершенно одиноким. Ему нужно было как-то разобраться в происходящем, понять, что делать дальше. Но пока что он чувствовал лишь полную беспомощность и вину. Вину за то, что не смог поддержать того, кто доверился ему больше всего. В общаге, как всегда, галдеж. На первом этаже кто-то бренчит на гитаре и вопит под популярный хит, причем мимо нот. Громкий смех, выкрики, микроволновка гудит – обычная общажная симфония. Киришима продирается сквозь этот бедлам, как через густой туман, стараясь не обращать внимания. Поднимается на свой этаж. В коридоре тихо, только тусклый желтый свет льется из ламп. Подходит к своей комнате, уже шарит в кармане за ключами, и вдруг замирает. Перед дверью Бакуго, прямо на полу, стоят два контейнера. Здоровенные такие, из прочного пластика, с крышками, которые плотно закрываются. Из-под одной крышки еле заметно клубится пар. Ни записки, ничего, что могло бы подсказать, кто их тут оставил. Но Киришима догадывается. Чувствует, кто это. Это как особый стиль, только не в письме, а в поступках. Резкий, прямолинейный, без всяких там нежностей. Он приседает на корточки, осторожно, как будто контейнеры заминированы. Трогает один из них. Теплый. Даже горячий. Открывает крышку. И тут в нос бьет такой аромат – пряный, острый, сложный! Сразу понятно, это не просто какая-то лапша быстрого приготовления. Тут имбирь, чеснок, кунжутное масло чувствуются, что-то копченое. Внутри лапша, но не дешевая, волнистая, а ровная, почти прозрачная. И в ней кусочки мяса плавают – свинина, наверное, или говядина. Еще вареное яйцо, зеленый лук, грибы, шпинат. Да это не просто рамен, это целое блюдо! Приготовлено с душой и знанием дела. Заглядывает во второй контейнер. То же самое. Две абсолютно одинаковые порции. Все лежит идеально симметрично. Киришима сидел на корточках в пустом коридоре, прямо перед дверью Бакуго, и пристально смотрел на два контейнера с едой. В груди у него всё сжалось, дышать стало тяжело. Это не было дружеским предложением, типа «давай забудем все обиды». Нет, это был скорее ультиматум, вызов, брошенный на единственном языке, который Бакуго, казалось, понимал – языке поступков. В голове Киришимы звучали слова, которые он никогда не произнёс бы вслух: «Я приготовил еду. Получилось слишком много. Выбрасывать жалко». Но за ними скрывалось гораздо больше: «Я не знаю, как правильно говорить. Я не умею просить прощения, не умею выражать свои чувства словами. Но я могу сделать это. Я могу тебя накормить. Я потратил своё время и силы на это. Это всё, что у меня есть. Это – мой белый флаг. Примешь ли ты его, или тоже оттолкнёшь меня?» Сердце бешено колотилось, отдаваясь в горле. Он крепко сжал оба контейнера, поднялся на ноги и, помедлив всего секунду, всё-таки не стал стучать в дверь Бакуго. Вместо этого он тихонько приоткрыл свою собственную дверь, вошёл и поставил еду на стол у окна. Потом вышел обратно в коридор и уже без колебаний громко постучал в соседнюю дверь. Тишина. Никакого ответа. Ни звука. Он постучал снова, настойчивее. – Бакуго. Открой. – Его голос сорвался, прозвучал непривычно хрипло. В ответ – молчание. Затем послышались резкие, тяжёлые шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась совсем немного, ровно настолько, чтобы было видно часть лица Бакуго. Он стоял на пороге, без футболки, в одних спортивных штанах. Мокрые после душа волосы небрежно свисали, на плече – полотенце. Вид у него был… измученный. Не физически – его тело по-прежнему было крепким и мускулистым, – а скорее внутренне. Тени под глазами казались глубже обычного, губы плотно сжаты. Во взгляде не было привычного огня, только усталость и пустота. — Чего тебе? — как отрезал Бакуго, будто выплюнул слова. Киришима кивнул в сторону своей приоткрытой двери и сказал: — Тут... еда. Хотел поблагодарить. Бакуго только хмыкнул, но в этом звуке не было и намёка на злость. — Я ж говорил уже. Перестарался немного. Бери, если надо. Не хочешь – выкинь. Он замахнулся, чтобы закрыть дверь, но Киришима успел подставить руку. — Давай лучше вместе поедим. А то... Бакуго прищурился, его алые глаза стали совсем узкими. — С какой стати? — Ну... просто еду надо есть, пока она не остыла, — выпалил Киришима. Звучало это всё до смешного глупо. Все умные мысли, что крутились у него в голове весь день, как ветром сдуло. Остались лишь простые как две копейки вещи: еда – горячая, её надо есть. И желательно вместе. Бакуго сверлил его взглядом, словно пытаясь разглядеть что-то скрытое в его словах. Молчание длилось целую вечность. Наконец он шумно выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлый груз. — Ладно, уговорил, чёрт с тобой. Только давай побыстрее, у меня... дела. С этими словами Бакуго прошёл мимо Киришимы в его комнату, даже не удосужившись накинуть футболку. Капельки воды стекали по его спине, обнажая старые, едва заметные шрамы. В этот момент он казался таким беззащитным. Киришима прикрыл за ним дверь и вошёл следом. В комнате повисла тишина, которую нарушало лишь тихое шипение пара, выходящего из контейнера с едой. Бакуго плюхнулся на стул у стола, откинулся назад и скрестил руки на груди. Всем своим видом он показывал, что делает это исключительно из вежливости и ждёт, когда вся эта странная затея закончится. Киришима сел напротив, нашёл две пары палочек и протянул одну Бакуго. Тот взял их, не поднимая глаз. Они приступили к еде. Первые минуты прошли в полной тишине. Только звуки палочек, стукающихся о пластиковые контейнеры, тихое причмокивание и глотки нарушали молчание. Еда оказалась просто восхитительной. Настолько вкусной, что Киришима едва сдержал стон удовольствия. Это был особенный вкус – вкус заботы и попытки сделать что-то хорошее. Вкус, который говорил: Я не знаю, как ещё выразить свои чувства. Киришима ел, время от времени поглядывая на Бакуго. Тот, как всегда, ел быстро и энергично, но без особого аппетита. Казалось, он просто заправлялся, поглощая необходимые калории, а не наслаждаясь вкусом. Его взгляд был устремлён в темноту за окном. Тишина становилась невыносимой, давящей. Она словно кричала громче любого скандала. Киришима решился нарушить её и отложил палочки. Этот звук, хоть и был тихим, в звенящей тишине комнаты прозвучал подобно выстрелу. Бакуго медленно повернул к нему голову, слегка приподняв брови в немом вопросе. – Я не собираюсь уходить, – произнёс Киришима просто и тихо, без всякого пафоса. Бакуго словно замер. Пальцы, сжимавшие палочки, побелели от напряжения. – Что? – коротко спросил он. – Я сказал, что не уйду. – Киришима сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Слова словно застревали в горле, их приходилось вытаскивать из самой глубины души, где они лежали необработанными и грубыми. – И не потому, что должен. Не потому, что Айзава-сенсей меня заставил. И уж точно не из жалости. Бакуго молчал, но взгляд его уже не был направлен в окно. Он смотрел прямо на Киришиму, его взгляд был острым и тяжёлым. – Я привык, – продолжил Киришима, и в голосе его появилась дрожь. Он сжал кулаки под столом. – Привык к твоему взрывному характеру, к тому, как ты орёшь на весь полигон, когда я что-то делаю не так. К тому, как ты меня щадишь, даже когда кричишь. Ты ведь никогда не бил по-настоящему. Никогда. Даже в самой ярости. Ты всегда… останавливался. И я это видел. Я всегда чувствовал, что ты контролируешь себя. Он видел, как глоток пробежал по горлу Бакуго. Как его челюсть напряглась. — Я привык к твоему упрямству. К тому, как ты веришь, что можешь всё. И знаешь что? Я начал верить в это сам. Потому что если веришь ты, то... значит, и я могу. Я привык к твоей... честности. Ты никогда не врёшь. Не притворяешься. Ты такой, какой есть. И это... это круто. Это надёжно. Он замолчал, переводя дух. В комнате было так тихо, что слышно было, как за окном проезжает машина. — А ещё, — голос Киришимы стал ещё тише, почти шёпотом, — я привык быть твоей скалой. Твоей броней. Тем, за кого ты можешь спрятаться, когда нужно. И тем, на кого ты можешь опереться, когда устанешь. Даже если ты никогда в этом не признаешься. Бакуго сидел не двигаясь. Казалось, он даже не дышит. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты, в них бушевала целая буря эмоций — недоверие, гнев, растерянность, боль, и что-то ещё, чего Киришима не мог назвать. — Ты — мой вулкан, — закончил Киришима, и улыбка, слабая, но искренняя, тронула его губы. — Бешеный, неконтролируемый, опасный. Иногда ты сжигаешь всё вокруг. Иногда... ты согреваешь. Но ты всегда... живой. И я — твоя скала. Неподвижная, скучная, зато прочная. Мы... мы как должны быть. Так и есть. И я никуда не денусь. Потому что... мне некуда больше идти. Потому что мое место — здесь. Рядом с тобой. Он выпалил всё, словно плотину прорвало. Слова вылетали одно за другим, без пауз и передышек. И вот, когда последний обломок этой словесной лавины наконец стих, Киришима почувствовал себя одновременно опустошённым и освобождённым. Голова поникла, а по щекам разливался предательский жар – смесь стыда и какого-то странного, непонятного облегчения. Он сказал. Всё. Каждое слово, которое так долго копилось внутри, рвалось наружу, требовало быть услышанным. Он выложил всё, что чувствовал. Пусть это звучало скомкано, нескладно, возможно, даже глупо. Да, это не было той высокой поэзией, которую он читал в книгах, но это было искренне. Это была правда, выстраданная и настоящая. В повисшей тишине можно было оглохнуть. Каждая секунда казалась вечностью. Киришима боялся поднять глаза, боялся увидеть в чужом взгляде насмешку, презрение, отторжение. Страх сковал его, не давая пошевелиться. Вдруг тишину разорвал резкий звук. Палочки для еды, брошенные на стол. Потом – скрип отодвигаемого стула. И шаги. Тяжёлые, решительные. С трудом Киришима заставил себя поднять голову. Бакуго стоял. Спиной к нему, посреди комнаты. Плечи напряжены до предела, словно на них давила какая-то огромная, невидимая тяжесть. Дышал он неровно, глубоко, спина вздымалась в прерывистых вздохах. Что у него на уме? Что он сейчас сделает? — Ладно, — наконец выдохнул Бакуго. Голос был хриплым, словно слова застревали у него в горле, прежде чем вырваться наружу. — Хватит. Кончай. С этими… своими речами. Он повернулся. И Киришима замер. Лицо Бакуго... оно не было разгневанным, как он ожидал. Оно было… опустошённым. Словно все маски, все стены, которые он так тщательно возводил вокруг себя, рухнули в одно мгновение. В его глазах не осталось ни злобы, ни бравады, ни защиты. Только чистая, ничем не прикрытая уязвимость. И в этой уязвимости было столько силы, что у Киришимы перехватило дыхание. Он никогда не видел Бакуго таким. — Ты всё сказал? — спросил Бакуго, и голос его дрогнул на последнем слове. Киришима мог только кивнуть, не в силах произнести ни звука. Ком подступил к горлу, сдавливая его. В голове роились тысячи мыслей, но ни одна из них не могла вырваться наружу. Он просто кивнул, подтверждая свои слова, молясь о том, чтобы Бакуго понял его без слов. Бакуго закрыл глаза, словно запечатывая в темноте все свои переживания. Медленно, словно стирая старую краску с холста, он провел ладонью по лицу. Хотел убрать с него следы усталости, тупую боль, тяготившую душу, весь груз последних дней. Открыв глаза, Киришима увидел в них перемену. Больше не было той ранимости, той открытой уязвимости. Теперь в них плескалась решимость, стальная уверенность. Как будто долгожданное решение, наконец, стало той самой опорой, которой ему так не хватало. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Еще один. И вот уже Киришима чувствует исходящее от Бакуго тепло, смешение запахов: чистое мыло, свежий шампунь и этот неповторимый, только ему присущий оттенок озона, как будто после грозы. — Хорошо, — прошептал Бакуго, его дыхание опаляло ухо Киришимы. Голос звучал низко, обжигающе, словно тлеющие угли. — Ты высказался. Теперь моя очередь. Прежде чем Киришима успел хоть что-то сообразить, сильные руки вцепились в его плечи, рывком подняли со стула и развернули. Спина уперлась в жесткий край стола, а перед ним, в его личном пространстве, стоял Бакуго. В его глазах бушевал огонь, но это было не пламя ярости, привычное и знакомое. Это была другая стихия, другая глубина. Отчаяние? Нестерпимое желание? Горячее признание, рвущееся наружу? — Ты хочешь быть моей скалой? — прошипел Бакуго, его пальцы впились в плечи Киришимы с такой силой, что стало больно. — Хочешь выдержать меня? Все мои кошмары? Мою ярость, взрывающую все вокруг? Мой леденящий страх? Мою… потребность? Тогда докажи. Не словами, болван. И он подался вперед. Это сложно назвать поцелуем. Скорее, столкновение. Жестокое, безудержное, словно две голодные души, отчаянно ищущие спасения. Губы Бакуго впечатались в его губы с такой силой, что Киришима почувствовал привкус крови. Зубы стукнулись, отрезвляя. В этом не было ни нежности, ни намека на романтику. Только вызов, брошенный в лицо. Атака. Единственный способ, которым Бакуго умел общаться с миром — через силу, через боль, через отчаянную попытку сломать, пробить броню, доказать свою правоту. И Киришима… принял этот вызов. Он не отступил, не шарахнулся в сторону. В ответ на поцелуй Бакуго в нём вспыхнула такая же буря, такая же безудержная мощь. Он вцепился пальцами в его влажные волосы, с силой притягивая к себе, отвечая с той же дикой энергией. Это не было похоже на нежную ласку, скорее, на битву двух равных противников. Битву, где не было ни победителей, ни проигравших. Битву, где они, наконец, смогли говорить на одном языке – языке действия, силы, выжимания друг из друга остатки сил, эмоций, сбрасывания масок притворства. Бакуго издавал рычащие, неразборчивые звуки, его руки скользили по спине Киришимы, срывая с неё футболку и впиваясь пальцами в кожу. Киришима отвечал тем же: резко потянул вниз тренировочные штаны Бакуго, его собственные пальцы дрожали не то от адреналина, не то от первобытного чувства. Наконец-то они перестали во что-то играть, исчезла необходимость прятаться за словами и молчанием. Сейчас существовало только это: жар тел, оглушительный стук сердец, прерывистое, частое дыхание, солоноватый вкус крови во рту. С грохотом отодвинулся в сторону стол, опрокинув стул. Их тела, переплетённые в страстном порыве и отчаянном, необузданном порыве, обрушились на пол. Было неудобно, жёстко, даже больно. Но в этот момент это не имело значения. В этом падении, в этой грубости проявилась их собственная, личная правда. Они не были персонажами романтических историй, идеальными любовниками из книг. Они – два человека со своими недостатками, искалеченные войной, пережитыми травмами и собственным упрямством, которые сумели найти друг в друге единственную опору и поддержку в этом сумасшедшем мире вокруг. Их любовь не могла быть простой. Она была похожа на наждачную бумагу, обжигала, словно взрыв, была неудобной, как самая неприглядная реальность. Да, это было так. Бакуго навис сверху. Его движения были резкими, требовательными, почти жестокими. Он не спрашивал разрешения, он брал то, что хотел. Подчинял. Помечал, как свою собственность. А Киришима отдавался ему. Не покорно, а с вызовом. Каждым вздохом, каждым стоном, каждым движением бёдер словно говорил: «Да, я здесь. Я выдержу всё. Я твой. И ты – мой. И ничто не изменит этого». Всё случилось в мгновение ока. Без нежностей и церемоний. Больше походило на взрыв эмоций, чем на чувственное удовольствие. Это стало избавлением. Сбросом накопившегося напряжения, затаенных страхов, злости, невысказанных обид и претензий. Когда их накрыла волна, это не было похоже на приятную истому – скорее на болезненный спазм. Из груди вырывались хриплые, приглушённые звуки, больше похожие на рычание и стоны агонии, чем на возгласы наслаждения. Потом наступила тишина. Тяжёлая, почти осязаемая, заполненная лишь звуками их прерывистого, хриплого дыхания. Они лежали на полу, среди хаотично разбросанной одежды, в полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом уличного фонаря за окном. Потные тела противно липли друг к другу. В спине ощущалась ноющая боль от удара об пол, а губы горели огнём. Бакуго лежал, отвернувшись к стене, его спина, покрытая испариной, была напряжена, а плечи оставались неподвижными. Киришима лежал рядом, устремив взгляд в потолок, чувствуя, как бешеная скачка пульса постепенно замедляется. В голове не было ни единой мысли. Блаженная, умиротворяющая пустота. Ни тревог, ни сомнений. Только физическое ощущение: холодный пол под спиной, тепло чужого тела рядом и странное, всепоглощающее чувство… покоя. Он хотел что-то сказать. Какое-то слово, способное уместить в себе все пережитое. Но любые слова казались сейчас лишними, неискренними. Они и так всё выразили. Телами. Дыханием. Молчанием. И тут Бакуго тихо пошевелился. Не повернулся и не заговорил. Просто издал странный, сдержанный звук, что-то между фырканьем и вздохом. А затем его голос, хриплый и едва слышный, прозвучал в тишине: — Идиот… Теперь ты… теперь ты точно от меня не отделаешься. В этих словах не было ни капли злобы, ни тени насмешки. Слышалась только какая-то измученная, обреченная нежность. Словно признание в полном поражении, капитуляция перед неизбежным. Это было осознание того, что битва проиграна, их крепость пала под натиском обстоятельств, и единственное, что оставалось – это сдаться на милость, но победителя-то и не было. Они просто сдались друг другу. Киришима ничего не ответил, да и что тут скажешь? Он просто повернулся на бок, подвинулся ближе к этой напряженной спине, и уткнулся в нее лицом. Под щекой чувствовалось тепло его кожи, слышался размеренный стук сердца под ребрами, и в воздухе витал знакомый, родной и теперь навсегда «свой» запах. Ответ и не требовался. Все главные слова уже были произнесены. Буря действительно утихла, и, вопреки ожиданиям, она не оставила после себя разрушений и хаоса, а словно очистила воздух от старых обид и недосказанностей. Наступила долгожданная тишина. Усталость от пережитого. И этот новый, еще такой хрупкий, но уже невероятно прочный мир между ними. Мир, построенный не на призрачной романтике, а на искренней правде. На принятии друг друга такими, какие они есть – со всеми трещинами, шрамами, взрывами эмоций и этой чертовой, совершенно необъяснимой потребностью быть рядом, вопреки всему и несмотря ни на что. За окном шумел ночной город. Где-то вдалеке провыла сирена, нарушая тишину. В комнате смешались запахи еды, пота, секса и чего-то совсем нового, неуловимого, но очень важного – мира и покоя. Бакуго не отстранился. Он, казалось, постепенно расслаблялся под нежным прикосновением Киришимы. Минут через десять его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул. И Киришима, прижавшись щекой к его лопатке, закрыл глаза и последовал за ним в объятия Морфея. Впервые за долгое время – без тревоги, без страха, с полной и абсолютной уверенностью в том, что завтра, когда они проснутся, все будет по-другому. Но это «по-другому» будет только их. Общим. Настоящим.