Предел прочности

      Месяц, последовавший за той самой ночью у Киришимы, выдался каким-то... другим. Не то чтобы они вдруг начали держаться за руки или сюсюкать друг с другом (одна попытка Киришимы придумать Бакуго ласковое прозвище закончилась почти взрывом, и тема тут же закрылась). Со стороны вообще могло показаться, что ничего и не поменялось. Ну, почти. Всё дело было в мелочах. В каких-то новых, незаметных привычках, которые постепенно вошли в их жизнь. Самый яркий пример – вечерний кофе. Раньше такого не было, а теперь – как отрезало. После всех тренировок и занятий они автоматом шли к Киришиме. Бакуго, конечно, ворчал, что у того в комнате воняет дешёвым дерьмом и тупостью, но всё равно приходил. Киришима, как умел, колдовал над туркой, пытаясь сварить что-то похожее на кофе. Получалась обычно ядерная смесь, черная как смоль и густая как нефть. Бакуго всегда придирчиво осматривал результат. Фыркал, морщился, но выпивал всё до последней капли. Иногда бурчал что-то вроде «слабовато» – это значило, что сойдёт. А если говорил «пережёг» – значит, кофе ему понравился на удивление. Вот такие у них были знаки внимания. Странные, но свои. Раньше у них было так: Бакуго корпел над учебниками в своем минималистичном жилище, а Киришима тонул в горе конспектов, разбросанных по всей его комнате. Каждый готовился к теоретическим тестам сам по себе. Теперь же Бакуго, скрепя зубами, волок свои учебные пособия через коридор и демонстративно швырял их на стол Киришимы, бурча что-то вроде: «С твоим-то умом тебе одному точно не справиться. Буду следить, чтобы ты совсем уж не облажался». Они сидели рядом, плечом к плечу. Когда Киришима слишком долго тупил над какой-нибудь заковыристой формулой, Бакуго, даже не поднимая глаз от своей книги, тыкал пальцем в нужную строчку и ворчал: «Тормозишь. Тут же все просто». И объяснял. Грубовато, с раздражением, но объяснял. И, к удивлению Киришимы, он действительно понимал. Помимо учебы, появились и другие мелочи, почти незаметные для посторонних. Например, Бакуго, проходя мимо, мог мимоходом поправить съехавший воротник на костюме Киришимы резким, почти небрежным движением. Или Киришима, заметив, что Бакуго засиделся за чертежами допоздна, без слов ставил рядом с ним кружку его любимого кофе и кусочек шоколада. Бакуго, конечно, ворчал что-то про «детский сад», но шоколад исчезал довольно быстро. А после особенно жесткой тренировки, когда все уже расходились, Бакуго мог подойти и мимолетно провести большим пальцем по свежей царапине на руке Киришимы – быстрый, словно оценивающий жест, и тут же отдернуть руку, как будто обжегся. О чувствах они не говорили. Ни слова. Это было их негласным, священным правилом. Чувства – это слабость, уязвимость. Но эти маленькие знаки внимания, эта новая, совместная рутина стали их языком. Языком, на котором они говорили: «Ты здесь. Ты со мной. И я – с тобой. Так есть и так будет». Поэтому удар судьбы, когда он все-таки обрушился, был таким неожиданным и невыносимо болезненным. Дело было в обычный четверг, сразу после пары по тактическому анализу. Айзава, как всегда сонный, раздал нам распечатки с инфой о летних стажировках. Ну, это у нас в Юэй обычная тема для второкурсников – типа, пойти поработать в реальном геройском агентстве, опыта набраться, себя показать. Киришима листал список, особо не надеясь ни на что крутое. Большинство мест были прямо в городе или где-то рядом. И тут его взгляд зацепился за название в самом низу страницы. «Агентство «Твёрдая Оборона». Мусафу, префектура Сидзуока». У него аж дыхание сперло. Твёрдая Оборона! Это же агентство того самого героя Силд Рока, его кумира с детства! Мужик, чья причуда позволяла ему не просто кожу укреплять, а превращать её в настоящую скалу, управлять её плотностью и структурой. Легенда оборонительной тактики, чел, на которого Киришима хотел быть похожим с тех пор, как вообще осознал свою силу. Попасть к нему на стажировку было мечтой, о которой он даже думать боялся. И вот она – реальная возможность. Четыре недели хардкорных тренировок под присмотром лучших из лучших. Заявку нужно подать до конца недели. Понятно, что конкурс дикий будет. Сердце у него заколотилось так, что он прямо в висках стук почувствовал. Рука машинально сжала листок бумаги. Это был его шанс. Шанс не просто стать сильнее. Шанс понять, на что он реально способен. Шанс доказать себе, что он может быть не просто щитом, а настоящей, несокрушимой крепостью. Он поднял глаза и посмотрел на Бакуго, который сидел через проход. Тот уже смотрел на него. Его красные глаза пробежались по его лицу, по сжатой руке, по бумажке. И что-то в глазах Бакуго тут же поменялось. Как будто огонь потух. Глаза стали холодными и острыми, как лезвие. Кажется, он все понял. Прочитал его мечту, как открытую книгу. Короткая перемена. Киришима, всё ещё возбуждённый после увиденного, подскочил к Бакуго у окна. — Бакуго, ну ты видел? Твёрдая Оборона! Это же... Бакуго оборвал его, даже не дав закончить: — Да видел я, — отрезал он сухо. Голос абсолютно ровный, без единой эмоции. Смотрел он не на Киришиму, а куда-то в окно, на школьный двор. — Просто глупая мечта для тех, кто верит в сказки про полную неуязвимость. Слова резанули, как удар плетью. Киришима аж поморщился. — Это никакие не сказки! Это же лучшая школа по обороне во всей стране! Это же реальный шанс... — Шанс на что? — Бакуго резко повернулся к нему. Лицо – как каменная маска, но в глазах так и клокочет что-то яростное. — Сбежать решил? Убежать, и внушить себе, что без меня ты чего-то стоишь? Киришима отпрянул, будто в него что-то прилетело. — Что? Да нет! Я... — Думаешь, они тебя научат тому, чему я не могу? — Бакуго шагнул вперёд, нависая. Голос его стал тихим, опасным, почти шипящим. — Веришь, что твоя защита станет прочнее, если её будет полировать кучка стариков в другом городе? Это всё обман, Киришима. Настоящая сила не там. Она – вот здесь. Он ткнул себя пальцем в грудь, а потом – резко и грубо – в грудь Киришимы. Довольно болезненный жест. — Сила – это мы. Только вместе. А это… просто-напросто побег. Завёрнутый в красивую обёртку. — Это не побег! — Киришима не выдержал, повысил голос, чувствуя, как его захлёстывает обида и злость. — Это возможность стать лучше! Для себя! И для… для нас обоих! Чтобы я мог защищать тебя ещё надёжнее! Ну же, пойми! — Мне не нужна «надёжная защита»! — сорвался наконец Бакуго. Его терпение лопнуло, глаза метали молнии. — Мне надо, чтобы ты был здесь! Чтобы твоя тупая, несокрушимая голова была рядом, когда это важно! А не за триста километров, тратя время на какие-то нелепые курсы по «укреплению духа»! Люди вокруг начали украдкой оборачиваться. Каминари замер с полным ртом булочки, глаза округлились от удивления. Мина прикрыла рот ладонью. Сэро наблюдал молча, его взгляд стал серьёзным. Внутри Киришимы поднялась его собственная ярость — тихая, холодная и твёрдая, как сталь. — Значит, я должен просто сидеть здесь и топтаться на месте, пока ты становишься сильнейшим? Чтобы пропасть между нами стала ещё больше? Чтобы я навсегда остался лишь «щитом», которым пользуются, потому что на большее я не способен?! — Ты никогда не был «просто щитом»! — проревел Бакуго, и в его голосе вдруг прорвалось что-то новое — хриплое, глубокое, почти отчаянное. — Ты... чёртов идиот! Ты не понимаешь! Если ты уйдёшь… если ты окунёшься в этот их мир, где превозносят твою «непобедимость»... ты изменишься. Осознаешь, что можешь быть… без меня. Вот и всё. Истинная причина. Не гнев. Не высокомерие. Страх. Глухой, инстинктивный, панический страх потерять. Страх оказаться ненужным. Страх, что новосозданный хрупкий мир, где они были всем друг для друга, рухнет, потому что одному из них откроются другие дороги. Киришима увидел это. Увидел боль в его глазах, спрятанную под слоем ярости. И вся его злость как-то осела, оставляя после себя лишь тяжёлую, горькую пустоту. — Ты правда так думаешь? — негромко произнёс он. — Что я настолько ненадёжен? Что я просто сбегу при первой возможности? Бакуго ничего не ответил. Его челюсти сжались так, что на скулах напряглись желваки. Он молча смотрел на него, и в его взгляде смешались боль, страх и немое обвинение. От этого у Киришимы сжалось сердце. Вдруг прозвучал школьный звонок, разорвав напряжённую тишину коридора. Звук показался оглушительным. Резко развернувшись, Бакуго молча ушёл, даже не обернувшись. Его плечи были неестественно выпрямлены, а шаг — резкий, механический, будто двигался без души. Киришима остался стоять посреди коридора, сжимая в руках злополучную распечатку. Чувство радости, которое он испытал перед этим, оказалось разбито вдребезги, смято, уничтожено страхом и болью, отразившимися в глазах Бакуго. Он ощущал на себе взгляды одноклассников — кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с любопытством или непониманием. Осторожно приблизилась Мина. — Кири-чан... Ты как? Всё нормально? — Понятия не имею, — ответил он едва слышно, чувствуя, что не сможет притворяться. — Не знаю. Оставшуюся часть дня они провели в тягостной тишине. Бакуго даже не пришёл на вечернюю тренировку и пропустил совместное занятие. Киришима вернулся в свою комнату, где просидел до поздней ночи. Перед ним стояла пустая турка для кофе, но глаза словно не замечали её. Внутри него росла пропасть — трещина между ним и Бакуго всё увеличивалась с каждой минутой. Той ночью сон так и не пришёл. Он метался в постели, пытаясь разобраться в мыслях. Ему казалось, что мечта, к которой он шёл так долго и которая была так близко, столкнулась с суровой реальностью — с тем хрупким счастьем и теплом, которое он недавно обрел. Он представлял себя на тренировках у Силд Рока, видел глаза своего кумира, чувствовал дрожь осознания того, что раскрывает весь свой потенциал... Но затем перед ним вставал Бакуго: его лицо искажённое болью, его страхи, его голос звучащий эхом — «Ты изменишься. Ты поймёшь, что можешь быть... без меня». До утра он успел перевернуть всё в голове сотни раз, и к рассвету решение оформилась. Оно было тяжёлым грузом, давившим на его грудь, но таким же прочным, как его собственная твёрдая кожа. Киришима знал — он не мог отказаться от мечты. Это значило бы предать самого себя и того мальчишку из прошлого, который однажды поклялся защищать других. Но столь же невозможно было позволить своему выбору разрушить то, что связывало его с Бакуго. Потому что в словах Бакуго была правда: вместе они действительно были силой. И эта сила значила больше, чем любые личные амбиции. На следующее утро Киришима, выполнив первую часть своего плана, отправил заявку на стажировку за границей. Теперь оставалось самое трудное – поговорить с Бакуго. Он знал, где его искать: тренировочный полигон №5, самый дальний угол, заставленный огромными, выдерживающими невероятные удары грушами. Подойдя ближе, Киришима увидел Бакуго, колотящего одну из груш с такой яростью, что пот градом катился по его спине. Казалось, ещё немного, и он разорвёт перчатки в клочья, а костяшки сотрёт в порошок. Удары звучали глухо, мощно, ритмично, и это эхо наполняло всё пространство ангара. Бакуго был без майки, его тело блестело от пота, а дыхание вырывалось из груди хриплыми, короткими рыками. Киришима остановился в нескольких метрах, не желая прерывать его. Он подождал, пока тот закончит свою серию ударов. Но Бакуго, казалось, не собирался останавливаться. Игнорируя присутствие Киришимы, он продолжал яростно избивать грушу. — Я подал заявку, — громко произнёс Киришима, стараясь перекричать шум от ударов. Бакуго тут же замер, остановив замах в самой высокой точке. Его спина тяжело вздымалась. Он не поворачивался. — Ну и отлично, — процедил он через плечо, в его голосе слышалась неприкрытая злоба. — Исполняй свою мечту. — Нам нужно об этом поговорить, — настойчиво сказал Киришима, делая неуверенный шаг вперёд. — О ЧЁМ? — резко обернувшись, рявкнул Бакуго. Его лицо исказила гримаса гнева, но в глубине глаз плескалось что-то ещё – тёмное и страдающее. — О том, как ты срываешься с места и сваливаешь? О том, как мне целый месяц придётся тащить твою работу на себе? Или о том, как ты вернёшься другим человеком, с пониманием, что я тебя тут держу? — Я не срываюсь! — закричал Киришима, чувствуя, как нарастает раздражение. — Я не уезжаю навсегда! Это всего лишь месяц, чёрт возьми! Месяц! Неужели то, что между нами, настолько непрочное, что не протянет и месяца? — МЕЖДУ НАМИ НИЧЕГО НЕТ! — взревел Бакуго, и его голос сорвался на болезненный визг. Он бросился вперёд, сокращая расстояние между ними, его глаза горели яростью. — Ты думаешь, пара стычек и несколько... несколько ночей что-то значат? Это ничего не меняет! НИЧЕГО! Можешь уехать и вообще не возвращаться, и мне будет совершенно плевать! Бакуго лгал. Это было настолько очевидно и отчаянно, что почти комично. В каждом его вдохе сквозила боль, каждый мускул выдавал страх. Казалось, сама его плоть кричала о мучениях. Киришима подошел к нему почти вплотную, не боясь вспышки ярости. Смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. — Ты врёшь, — тихо произнес Киришима. — Ты сам это знаешь. Бакуго словно лишили воздуха одним ударом в грудь. Он судорожно вздохнул. Рука дернулась, будто желая ударить, оттолкнуть, но замерла в воздухе, не долетев до цели. Вся агрессия словно вытекла, оставив лишь оболочку. — Проваливай, — прошипел Бакуго, но в голосе не осталось силы, только усталость и неприкрытая боль. Голос звучал глухо и хрипло. — Нет, — твердо ответил Киришима. — Я не уйду. И да, я еду на эту стажировку. Мне нужно стать сильнее, и не для того, чтобы сбежать от тебя. А чтобы быть с тобой, на равных. Чтобы ты никогда больше не смог сказать, что я просто щит. Чтобы я мог защитить тебя от всего. Даже от тебя самого. Видеть, как ты причиняешь себе боль, невыносимо. Киришима заметил, как в глазах Бакуго что-то дрогнуло. Злость медленно уступала место чему-то более сложному и пугающему — растерянности, надежде, новому витку страха. Он уловил мимолетное замешательство, которое, казалось, боролось с привычной злостью. — Я вернусь, — продолжил Киришима, и теперь в его голосе звучала сталь. — Через месяц. Точно. И первое, что я сделаю — найду тебя и докажу, что ничего не изменилось. Что я всё тот же упрямый идиот, который верит в тебя больше, чем ты сам. И что твоё место — рядом со мной. Как и моё — рядом с тобой. Не важно, где. Мы связаны, понимаешь? Он замолчал, переводя дух. Тишина ангара давила на уши, её нарушали только их сбившиеся дыхания. Казалось, время замерло. Бакуго смотрел на него, и лицо его напоминало поле боя после ожесточенной схватки — опустошённое, измученное, с тлеющими угольками былой ярости в глубине глаз. Медленно, словно повинуясь невидимой команде, он разжал кулак, который до сих пор был стиснут. Напряжение постепенно спадало, сменяясь тихой, ничем не прикрытой уязвимостью. Он тихо выдохнул, без следа ярости или презрения в голосе. Только усталость и едва заметный отпечаток капитуляции проступали в его словах. — Ты безнадёжный упрямец, самый твёрдолобый идиот на свете. Киришима лишь кивнул, и слабая, едва ощутимая тень улыбки тронула его губы. — Но ведь твой идиот. Бакуго закрыл глаза, провёл рукой по лицу, стирая пот и, возможно, что-то большее. — Делай, что хочешь, — почти неслышно пробормотал он. — Всё равно переубедить тебя невозможно. — А ты будешь ждать? — Киришима спросил осторожно, словно боялся ответа. Если сначала глаза Бакуго бурлили упрямством и напряжённостью, то теперь они смотрели холодно и решительно. — Не задавай глупых вопросов, — отозвался он, фыркнув и уже повернувшись, чтобы поднять свою майку с пола. — Если завалишь там хотя бы один спарринг-тест, я сам приеду и разнесу их агентство к чертям. Понял? И в этом было всё. Его «да». Его «мне будет не хватать тебя». Его «возвращайся, иначе я переверну мир вверх дном ради тебя». Киришима почувствовал, как с груди упал тяжёлый камень. Подойдя ближе, он обхватил Бакуго за талию и склонил лоб к его мокрой, горячей спине. — Понял. Обещаю. Бакуго замер на мгновение. Затем его рука легла поверх связанных рук Киришимы — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать их там. — Дурак, — пробормотал он вновь, но на этот раз в его голосе звучало нечто мягкое. Почти тёплое. Они стояли так, среди пустого ангара. Будущее, которое совсем недавно казалось порушенным, медленно начинало вновь соединяться. Оно станет другим — сложным, исполненным длинных недель одиночества и тоски. Но оно будет. Потому что они оба этого хотели. Потому что оба были готовы сражаться за него. Даже если сама борьба заключалась в умении отпустить друг друга.                                     ….       Неделя прошла в водовороте сборов, оформления документов и какой-то странной, тихой напряжённости, едва уловимой, но ощутимой между ними. Ссора осталась позади, но её тень всё ещё скользила в воздухе, заставляя каждое прикосновение казаться чуть более значимым, каждое слово — чуть более весомым. О стажировке Бакуго больше не заговаривал. Вместо этого он стал... внимательнее. Это сложно было назвать заботой в привычном смысле, но он начал замечать мелочи. Если Киришима засиживался над учебниками, Бакуго мог швырнуть ему аккуратно свёрнутые записи с идеально упорядоченными конспектами по той же теме. «Хорош болванить, не позорь меня там». Когда они заходили в столовую, он без слов убирал в сторону тарелку с особенно жирным карри. «Перед отъездом обольщаться этой гадостью не стоит. Там, в Мусафу, наверняка одни травки дают, желудок забудет нормальную еду». Вместо «я буду скучать» он говорил своим особым языком: «не осрамись», «следи за собой», «не теряй голову». И Киришима в этих фразах слышал всё, что действительно имело значение. Вечер перед отъездом выдался спокойным. Они не пошли тренироваться и не стали варить кофе. Просто сидели в комнате Киришимы, пока тот последним взглядом проверял рюкзак на готовность. Бакуго устроился на краю кровати, задумчиво разглядывая свои ладони так, будто впервые обращал внимание на линии на них. — Всё? — наконец спросил он, так и не подняв глаз. — Вроде бы да, — Киришима застегнул рюкзак. — Утренний поезд в семь. Бакуго коротко кивнул. Тишина повисла снова — плотная, вязкая, неловкая. Что здесь скажешь? «Береги себя»? Смешно звучит. «Пиши»? Трудно представить Бакуго за написанием письма или сообщения. Вряд ли это его стиль. Киришима неспешно повернулся и опустился на край кровати, едва ощутимо касаясь плечом того, кто сидел рядом. Их силуэты слились в неярком свете комнаты, и когда его плечо коснулось плеча Бакуго, тот не отстранился. — Всего месяц, - тихо проговорил Киришима, словно произнося это в пустоту, больше для себя, чем для кого-либо другого. Бакуго долго смотрел в стену, прежде чем ответил, так же негромко, но с заметным напряжением в голосе: — Месяц — это немалый срок. За такое время многое может измениться. - Я не изменюсь. На этот раз Бакуго медленно повернул голову, его взгляд был пронзительным и весомым, словно нес что-то большее, чем просто слова. — Все меняются, - сказал он с тенью нерешительности в голосе. — Даже ты. Ты станешь сильнее. Увереннее в себе. Ты увидишь мир по-новому: новых людей... новые возможности... Сквозь его ободранные фразы пробивалась нотка глухого страха, едва заметного, но упрямо дающего о себе знать. Эти слова были попыткой предупредить, оградить, но вместе с ними звучало горечью — будто он уже видел что-то неизбежное. Киришима мягко потянулся к его руке — той самой руке, которая могла вызволять яростный огонь из ничего. Его пальцы уверенно сомкнулись вокруг ладони Бакуго: сильной, но в этот момент будто растерявшей свою мощь. — Слушай внимательно, - сказал он настойчиво и наклонился ближе, чтобы встретиться с его взглядом напрямую. Его глаза пронзали своим теплом и решительностью, словно обещая невозможное. — Ты мой вулкан. Ты ведь это помнишь? Даже если я уйду далеко, на другой конец света, чтобы учиться у лучших героев, всегда буду возвращаться к тебе. Потому что знаешь почему? Без своей скалы вулкан утратил бы и пламя, и жар — стал бы просто безжизненной кучей пепла и камней. А скала? Она тоже бессмысленна без жара вулкана — лишь замерзшая, холодная и одинокая глыба. Мы — это целое. Это вместе. И ни стажировка, ни расстояния этого никогда не изменят. Его голос звучал твёрдо как гранит, без сомнений или колебаний. Бакуго смотрел ему прямо в глаза — долго, молча. В какой-то момент в его холодном взгляде на глазах начало таять что-то застывшее, как лёд под весенним солнцем. Он продолжал молчать, но его рука невольно сжалась вокруг ладони Киришимы с такой силой, что тому едва удалось сдержать болезненный вскрик. Но это молчаливое пожатие сказало больше чем слова, заменило всё невысказанное. — Ладно, - выдохнул он наконец с заметной хрипотцой в голосе, словно признавая свою капитуляцию перед этими простыми, но важными словами. Голос был тише обычного, но в нём больше не осталось прежней суровой стены. - Ладно, иди уже. Выспись как следует... иначе проснёшься слишком поздно и опоздаешь на свой дурацкий поезд. Тем не менее, его пальцы не отпускали руку Киришимы. И тому тоже не хотелось выдернуть свою ладонь из этого крепкого хватка. Они остались сидеть так же рядом: рядом, но без слов. Комнату объяла тихая ночь — только их сердца тихо стучали где-то в груди каждого. Сначала неслаженно и разрозненно, но постепенно их ритмы начали совпадать, выравниваясь до одного общего такта смиренного спокойствия. Бакуго наклонился. Но это был другой поцелуй — не яростный, не жадный, как прежде. Это было медленное, проникновенное прикосновение губ, наполненное невысказанными словами, обещаниями и горькой болью надвигающейся разлуки. Киришима ответил с такой же трепетной нежностью, вложив в поцелуй всё: любовь, веру и клятву вернуться. Когда их губы наконец разъединились, дыхание обоих было сбивчивым. — Возвращайся, — тихо проронил Бакуго, их лбы соприкасались. — Возвращайся сильнее. И... оставайся тем же упёртым идиотом, каким всегда был. — Обещаю, — так же шёпотом ответил Киришима. В ту ночь они не делили постель. Были только близость друг к другу, объятия и долгий, спокойный поцелуй. Внезапно Бакуго резко поднялся, будто испугался, что ещё миг — и он передумает, остановит Киришиму и запретит уходить. — Спокойной ночи, — бросил он с дверного проёма, голос снова приобрёл привычные грубоватые нотки. Но рука его дрожала, сжимая ручку двери. — Спокойной ночи, — отозвался Киришима. Дверь закрылась. Он долго лежал в кровати, вглядываясь в потолок и ощущая на губах вкус Бакуго, а в пальцах — слабый отголосок его тепла. На сердце было тяжело. Страх подступал к горлу. Одинокая пустота уже начала наполнять пространство вокруг. И всё же это чувствовалось правильным. Он делал то, что должен был сделать. И он вернётся. Он обязательно вернётся. --- Месяц, проведённый в Мусафу, выдался... противоречивым. С одной стороны, это был настоящий ад. Тренировки, которые устраивал Силд Рок со своей командой, казались издевательством. Ничего общего с занятиями в Юэй, где хоть как-то принимали во внимание особенности каждого ученика. Здесь же была самая настоящая «мясорубка». Безжалостная система, штампующая идеальных героев. Киришима ощутил это на себе в полной мере. Его ломали и гнули, испытывали на прочность морально и физически. Заставляли искать новые границы своей «Твёрдой кожи», открывать скрытые возможности, о которых он раньше и не подозревал. Он учился не просто становиться твёрдым, как камень, а управлять своей защитой, создавать невероятно плотные локальные щиты, отбивать атаки, которые раньше казались смертельными. Он стал намного сильнее. Во много раз. Но какой ценой? Боль, унижение (Силд Рок был далёк от деликатности в своих оценках) и тотальная, выматывающая усталость – вот чем ему приходилось платить за каждый шаг вперёд. А с другой стороны… это было похоже на рай. Потому что Киришима видел, как растёт его мастерство. Буквально чувствовал, как становится сильнее. Замечал, как его кумир, суровый и немногословный, изредка одобрительно кивал после особенно удачных попыток. Как другие стажёры начинали смотреть на него с уважением. Он занимался тем, о чём всегда мечтал. И это было здорово. Впрочем, каждый вечер, возвращаясь в свою скромную комнату в общежитии агентства, он чувствовал острую тоску. Тоска сжимала грудь. Ему не хватало привычного запаха озона и дешёвого мыла в коридоре Юэй. Не хватало утренних взрывов за стеной. Не хватало ворчания Бакуго во время совместных пробежек. Очень не хватало его ужасного, крепчайшего кофе. Он не звонил. И не писал. И Бакуго тоже. И между ними была тишина. Наверное, это даже хорошо, что они какое-то время не общались. Это была тишина не конца, а скорее, затишье перед чем-то новым. Напряжённая, такая, что хотелось кричать, но полная какой-то невидимой связи. Как будто они оба знали, что это временно. Иногда ночью Киришима просыпался от того, что его рука тянулась к пустому месту рядом. Ему казалось, что он чувствует чьё-то дыхание у самого уха. Бред, конечно, но так было легче заснуть. Три недели… Четыре… Последние дни тянулись особенно долго. Они готовились к финальному экзамену: нужно было защитить важный объект от «злодеев» (которых играли другие стажёры). Киришима должен был стать главной защитой. Всё, чему он научился, все его старания – всё должно было сработать. И вот, ночь перед экзаменом. Уснуть не получалось. Нервы на пределе, усталость дикая, и тоска по Бакуго – всё это смешалось в какой-то ком в животе. Он встал и вышел на балкон. Ночь в Мусафу выдалась тёплой, на небе ни облачка. Пахло морем и чем-то сладко-цветочным. Он смотрел на звёзды и думал о Бакуго. Что он сейчас делает? Спит? Тренируется до изнеможения? Или злится на него за то, что тот сам не звонит? Или… может, он тоже смотрит на эти же самые звёзды? «Возвращайся сильнее. И не становись другим, оставайся таким же упертым идиотом». Слова Бакуго эхом отдавались в голове. Он словно сейчас стоял рядом. Киришима улыбнулся в темноту. — Я скоро, — прошептал он звёздам. — Завтра. Послезавтра я буду дома. Экзамен прошёл… просто отлично. Киришима выложился на все сто процентов, даже больше. Его защита была крепкой, как скала. Он предугадывал каждый ход «врагов», выстраивал щиты с какой-то невероятной точностью. Он был настоящим центром обороны, тем, кто держал всё вместе. Когда прозвучала сирена об окончании симуляции, оповещая о победе команды защиты, Силд Рок подошёл к нему. И – впервые за всё время стажировки – не просто кивнул, а похлопал по плечу своей тяжёлой, словно из камня, рукой. — Молодец, парень. Из тебя может выйти толк. Жду твои документы после выпуска. Это было необычайно лестное признание, словно сама судьба наградила его за труды, подведя к заветной вершине мечтаний. Но как-то странно, этот момент триумфа оказался не таким, каким он себе его представлял. Радость успеха обжигала, но была мимолетной, поверхностной, будто ей чего-то недоставало. И главное чувство, которое бурлило внутри, было вовсе не гордость, а странное, мучительное нетерпение. Хотелось скорее оставить всё это позади. Скорее сесть в поезд. Скорее вернуться туда, где сердце найдёт покой. Домой. Все формальности — церемония вручения сертификатов, прощальный ужин с преподавателями и сокурсниками — пролетели мимо него, словно в туманной дымке. Он механически паковал свои вещи в старую потёртую сумку, предвкушая момент отъезда. Единственное, что ново оказалось в его багаже, — это увесистый конверт с блестящим рекомендательным письмом от самого Силда Рока, честью, которой стоило гордиться. Но ждать до утра не хотелось — каждая минута медленного ожидания становилась невыносимой. Купив билет на ночной поезд, он решил отправиться с первым удобным рейсом, который привезёт его к месту назначения на рассвете. Путь длился бесконечно. Каждый стук колёс отмерял время, но не укорачивал ожидания. Он успел понять, что никаким сном глухую ночь ему не сократить: любые попытки закрыть глаза тут же сменялись вихрем мыслей. Он молча сидел у окна купе, глядя на бегущие мимо тьмы огоньки и давая волю мыслям, которые били через край. Они все сходились на одном и том же — на нём. На их разговоре тогда. На словах, которые должны были быть другими. На той бессмысленной ссоре и таком неожиданном примирении. Вопросы жгли его душу: ну как он? Изменился ли? Стал ли ещё более замкнутым или нашёл способ оттаять хоть немного? А может быть... может быть он тоже считал дни? Когда поезд вкатился на центральный вокзал города в половине шестого утра, Киришима был уже настороже. Платформа утопала в лёгком рассветном холодке, пока восточный край горизонта оживал в мягких розовато-перламутровых отблесках. Воздух был такой чистый и бодрящий, что от него чуть щекотало в лёгких. И вместе с холодом Киришима почувствовал знакомый запах — запах дома. Глубоко вдохнув, он сжал ручку своей сумки и сделал шаг. Сердце бешено стучало — настолько громко, что ему казалось: этот ритм могут услышать и окружающие. Он не поспешил вернуться к общежитию. Что-то странное, почти необъяснимое вело его вперёд по старым знакомым улицам. Они выглядели такими же пустыми и тихими, залитыми мягкими оттенками утреннего света. Он шёл вдоль домов, свернул у пересечения тротуаров — ни одной машины, ни одного человека вокруг. Но чем ближе становилась конечная точка его пути, тем больше невидимое напряжение пропитывало воздух вокруг. Он ловил себя на том, что прокручивает разные сценарии встречи снова и снова: как войти? Что сказать первым? Постучаться ли в дверь или подождать у порога? А если тот ещё спит? Или… что если проснётся не один?.. Последняя мысль вспыхнула, болезненно и резко, словно удар под ребра. Он глубоко выдохнул, пытаясь избавиться от нее. Нет. Это невозможно. Не с Бакуго. Он ведь совсем другой, не из тех. Киришима оказался у ворот кампуса Юэй. Охранник, пожилой мужчина с газетой в руках, узнал его и молча кивнул. На территории царила тишина и безмолвие, лишь далеко раздавался приглушённый лай сторожевой собаки. Шаги привели его к знакомому корпусу общежитий. Он поднялся по лестнице и оказался на своём этаже. Полумрак коридора был нарушен лишь слабым светом аварийных ламп. Каждый его шаг звучал гулко, отдаваясь в стенах. Он остановился перед дверью с номером «7» — дверью Бакуго. Рука сама собой потянулась постучать, но он замер на мгновение. А если там никого? Бакуго мог уйти на пробежку этим утром. Или хуже... вдруг он переехал? Или… нет, не может быть такого. Он заставил себя не поддаваться странной тревоге. Чушь. Всё это просто фантазии. Уверенно постучал три раза — твёрдо, но негромко. Ответа не последовало. Тишина насторожила. Тяжесть разливалась по груди ледяным чувством. Он постучал снова, сильнее, уже не скрывая напряжения. Затем раздалось что-то внутри — звук, похожий на падение. Вслед за ним быстрые, тяжёлые шаги и характерный щелчок замка. Дверь приоткрылась узкой полосой, достаточно лишь для того, чтобы можно было увидеть лицо стоящего за ней. И вот он перед ним — Бакуго. На пороге стоял он. На нём были чёрные тренировочные штаны, а мокрые волосы от недавнего душа стекали каплями по лбу и шее. Майки на нём не было, его дыхание было резким, будто после напряжённого бега или внезапного прерывания мыслей из-за стука в дверь. Глаза — алые, острые — широко раскрылись; в них читалось всё сразу: шок, гнев, недоверие, растерянность, а ещё что-то дикое, неудержимое, почти болезненное. Между ними натянулась невидимая паутина молчания. Один взгляд через порог — всего секунда, две... а будто целая вечность. Никаких слов: ни «где ты был», ни «наконец-то», ни даже простого «привет». Бакуго резко, с почти яростной решимостью, протянул руку, схватил Киришиму за куртку и втянул внутрь, хлопнув дверью. Всё произошло стремительно, в считанные мгновения. Прежде чем Киришима успел хоть что-то сказать или просто вдохнуть, его прижали спиной к едва закрывшейся двери, и Бакуго, не теряя ни секунды, оказался рядом, его губы находя губы Киришимы. Это было не просто поцелуем. Это было жадное поглощение, беззаветное нападение — возмездие за долгие недели тоски, молчания, за тяжесть разлуки. Бакуго целовал его с яростью, настолько неистовой и нетерпеливой, что дыхание Киришимы сбилось куда-то на фоне. Его губы жгли — горячие и слишком настойчивые. Зубы слегка касались кожи, язык уверенно прокладывал путь, захватывая пространство, владея без остатка. Руки Бакуго вцепились в плечи Киришимы, пальцы прочно схватили ткань куртки, словно боялись повторения потери — чтобы он снова не исчез, не растворился где-то вдали. Киришима ответил так же порывисто. Он поднял голову, давая ему полное превосходство, распахнул губы навстречу отчаянному натиску, впитывая тепло, принимая этот дерзкий напор. Его пальцы без колебания нашли мокрые волосы Бакуго и, крепко ухватив их, притягивали его всё ближе и ближе, стирая каждую черту разделения. Они стояли так — слитые в одном движении у холодной двери — их поцелуй был отчаянным и бесконечно искренним. Казалось, этот миг мог быть последним. В нём была вся гамма эмоций: тоска и страх потери, радость возвращения и гнев за нанесённую боль, безмолвная просьба о прощении и абсолютная любовь. Это был взрыв чувств: битва сердцем, молчаливая клятва из одной искры. Когда они наконец оторвались друг от друга в поисках воздуха, их лбы соприкоснулись. Горячее дыхание переплеталось в нестройном ритме. — Идиот, — выдохнул Бакуго хриплым и отчётливо сдавленным голосом. — Куда... ты пропадал? — Возвращался, — со спокойной уверенностью прошептал Киришима. Его губы всё ещё горели от касаний, тело дрожало от накатившего тепла. — Я обещал прийти назад. Бакуго фыркнул, но звук прозвучал неуверенно, словно что-то сломалось. Он отступил на полшага, его яркие, немного влажные глаза пробежались по лицу Киришимы, будто проверяя, всё ли осталось таким же, никуда ли не делись знакомые черты. — Неплохо выглядишь, — буркнул он, отворачивая взгляд. — Для того, кто целый месяц ничего не делал. — Я не бездельничал, — ответил Киришима с улыбкой, ощущая, как радость и облегчение наполняют его тело тёплым потоком. — Я стал сильнее. Обещание сдержал. Бакуго снова посмотрел на него и в этот раз во взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Затем коротко кивнул: — Понял. Проверим на тренировке позже. Затем его взгляд упал на сумку у ног Киришимы. — Это твои вещи? — Ага. — Тогда хватай и перенеси, чтобы не мешалась. Бакуго развернулся и направился к своей кровати. Киришима, всё ещё ошеломлённый их близостью и недавним моментом, поднял сумку и перенёс её к стене. Когда он снова распрямился, Бакуго уже сидел на краю кровати, внимательно разглядывая его изучающим взглядом, в котором, казалось, отражались десятки невысказанных слов. Тишина в комнате была густой, насыщенной, но совсем другой, чем раньше. Она больше не казалась пустой или неприятной, как в прошлый раз. Теперь она наполнилась ожиданием чего-то большого — весомого момента, который они оба ждали и который всё никак не наступал. Всё плохое позади. Разлука завершилась. Они снова были вместе. И теперь всё накопленное за прошедший месяц требовало выхода на поверхность. Киришима шагнул вперёд. Потом ещё. Остановился прямо перед Бакуго между его разведённых коленей. Сверху видел каждую деталь: влажные ресницы, едва заметные капли воды на ключицах, пульсирующую жилу на шее. — Я скучал... — негромко выдохнул он, только теперь решившись озвучить то, что раньше оставалось сказанным лишь в поцелуе. Бакуго вздрогнул, его пальцы, покоящиеся на коленях, сжались. — Без глупых признаний, — тихо вымолвил он, не отводя взгляда. Его алые глаза горели в полумраке комнаты, словно раскалённые угли. — Я уже показал. — Мне этого мало, — уверенно произнёс Киришима. Его голос звучал низко и твёрдо. Он наклонился ближе, обхватив плечи Бакуго. Под его ладонями кожа оказалась горячей, гладкой, влажной от напряжения. — Мне нужно больше. Мне нужно быть уверенным, что это не просто сон. Что ты здесь. Что я вернулся. Бакуго застыл, глядя на него снизу вверх. Затем, будто каждое движение давалось ему с трудом, он поднял руки и накрыл ими кисти Киришимы. Его ладони были шершавыми, а прикосновение — твёрдым и решительным. — Тогда докажи, что ты здесь, — прошептал он с прежним вызовом в голосе, жаждой подтверждения. — Докажи, что ты остался таким же. Что ты всё ещё мой. Это звучало не как вопрос. Это была просьба. Самая искренняя и уязвимая просьба, на которую только был способен Бакуго Кацуки. Киришима ответил не словами — действием. Он склонился к нему и снова поцеловал. На этот раз медленно, глубоко, с нежностью, которой между ними прежде не было места. Он почувствовал, как дрогнули губы Бакуго под его прикосновением, как на этот отклик огнём отозвалось его собственное тело. Киришима мягко опустился на колени между его ногами, руки уверенно скользнули вдоль боков Бакуго к пояснице, притягивая его ближе к краю кровати. Бакуго издал краткий хриплый звук, когда их тела вновь соприкоснулись. Его пальцы вцепились в волосы Киришимы — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, закрепить этот момент. — Киришима... — почти выдохнул Бакуго, и в его голосе звучала хрипота и нотка мольбы. — Я здесь, — тихо ответил Киришима, целуя его открытое горло и ощущая под губами учащённый пульс. — Я никуда не делся. И не уйду. Он откинулся назад, стягивая с себя куртку и футболку. Его движения были уверенными, свободными, лишёнными малейшего намёка на стеснение. Бакуго, не сводя глаз, наблюдал за ним. Взор его скользил по открытому торсу, будто встречаясь с чем-то знакомым, но всё же новым. Он подмечал свежие, почти незаметные изменения: более отчётливый рельеф мышц, пара новых синяков — следов последних интенсивных тренировок. — Сильнее стал, — заметил он уверенным голосом, в котором смешались одобрение и едва уловимое ревнивое напряжение. — Чтобы быть рядом с тобой. Чтобы защищать, — ответил Киришима тихо, наклоняясь к нему и расстегивая брюки. Бакуго позволил. Даже приподнял бёдра, чтобы облегчить процесс. Его собственные руки инстинктивно потянулись к поясу Киришимы, и в какой-то момент одежда исчезла совсем. Они остались напротив друг друга — обнажённые, разомкнутые только ранним утренним светом, пробивающимся через щели жалюзи. Тогда размеренность растворилась, уступив место новому темпу, стремительному и почти отчаянному. Эта спешка не была движима страстью — ей правила необходимость. Жгучая потребность заполнить пустоту пропущенного времени: касаниями, теплом, дыханием — всеми доказательствами жизни друг друга. Бакуго осторожно потянул Киришиму на кровать, и вот они уже оказались в тесном переплетении — телесном и чем-то ещё важнее. Но сейчас это переплетение было другим — насыщенным, обострённым чем-то новым. В их движениях не осталось ни тени от неловкости той самой первой ночи; не было осторожности или изучения второй. Здесь присутствовала только настойчивая близость — страстная и жаждущая. Бакуго заполнял всё пространство над ним, его движения пылали нетерпением и глубокой решительностью. Это было не просто желание; это было что-то большее — как будто он старался стать частью его, исчезнуть внутри, соединиться навечно. Киришима понимал это без слов. И отвечал ему каждым движением своего тела, каждым звуком дыхания, прикосновениями к его плечам, спине, шее. И когда он смотрел вверх на лицо Бакуго — сосредоточенное до дрожи, глубокие эмоции оголённым ураганом отражались в глазах — дыхание сбивалось само собой. Его выражение было настоящим и интенсивным: смесь борьбы с чувствами и попытки сохранить контроль над тем, что невозможно удержать. — Скажи... ещё раз скажи мне... — прохрипел Бакуго сквозь неровное дыхание, горячее и сбивчивое. Голос его был как затянутая нитка, готовая лопнуть. — Что сказать? — выдохнул Киришима едва слышно, сам погружённый в вихрь ощущений. — Что ты мой... И что это... навсегда. Киришима обнял его за шею, притянув ближе, их губы почти соприкоснулись. — Я твой, — выдохнул он тихо, прямо ему в губы. — Только твой. Навсегда. И ты — мой. Всегда. Никакие стажировки, никакое расстояние не изменят этого. Понял? Бакуго закрыл глаза, словно пытаясь заглушить собственную боль, и издал низкий, сдавленный звук, который больше походил на рыдание. В этот момент его контроль окончательно сломался. Он бросился на него с новой силой, его движения стали резкими, почти яростными. Но страх исчез — остались только принятие и безоговорочное подчинение этой правде, этой нерушимой связи. Когда волна накрыла их, это было больше, чем просто физическая кульминация. Это был долгожданный вздох облегчения, растянувшийся на целый месяц ожидания. Бакуго обессиленно рухнул на него, спрятал лицо в изгиб шеи Киришимы, а его тело ещё некоторое время содрогалось в последних слабых судорогах. Киришима нежно держал его, гладил по влажной спине, касался губами виска и волос, тихо шепча бессвязные слова утешения и обещаний. Тишина пришла на смену буре — плотная, насыщенная, глубокая. Они лежали, переплетённые друг с другом, слушали замедлившийся ритм сердца, пока он не стал единым. Первым заговорил Бакуго. Его голос прозвучал приглушённо, практически у самого уха Киришимы: — Кофе. — Что? — Ты обещал кофе. Когда вернёшься. — Он слегка приподнялся на локте, встретив взгляд Киришимы. Его лицо было измученным и уставшим, но глаза говорили о новом внутреннем мире и умиротворении. — Месяц ждал. Так что давай вставай и вари. И постарайся, чтобы был крепким. Я не терпел эту твою чёртову бодягу весь месяц для того, чтобы сейчас получить слабенький напиток. Киришима рассмеялся — звонко, с облегчением, с радостью, которая переполняла его целиком. — Сейчас, — произнес он, касаясь губ партнера быстрым и нежным поцелуем. — Сейчас сварю тебе самый крепкий. Такой, чтобы запомнил на всю жизнь. Он поднялся, натянул штаны и направился к двери, собираясь пойти в свою комнату за туркой и кофе. Остановившись у порога, обернулся. Бакуго лежал на кровати в одиночестве, прикрывая глаза согнутой рукой, но на его лице всё же застыла едва заметная, настоящая улыбка. Киришима улыбнулся в ответ и вышел. Коридор был таким же пустым и тихим, как прежде. Но теперь эта тишина казалась ему родной и уютной. Это была тишина дома. Того самого дома, который он так долго искал, не подозревая, что всё это время он был совсем рядом — за соседней дверью. В лице вспыльчивого, жёсткого и невероятного человека, научившегося ждать. Человека, который доверился ему. Который стал его. Он вернулся. Всё встало на свои места. И этого было достаточно.