Половинка фейерверка

Весенний ветерок легонько колыхал верхушки трав, когда Брук появилась на покрытой зеленым ковриком тропинке вблизи Норы. Сердце девушки колотилось от волнения и предчувствия: наконец-то она дома, наконец-то рядом с теми, кого любит. В воображении она уже видела радостные лица Фреда и Джорджа, слышала их веселые возгласы: мол, пропустила самое интересное. Брук мечтала, как они вместе отметят победу, смогут наверстать все утраченные месяцы разлуки… Длинные месяцы вынужденной разлуки, проведенные ею во Франции, теперь казались сном, от которого она только что проснулась. Вокруг все изобиловало жизнью: на ветвях распускались клейкие листочки, в высокой траве звенели первые весенние коньки. Казалось, сама природа радуется долгожданному мирному дню. Но Брук почувствовала, как в этой идиллии нарастает горькое противоречие — невидимый холодок беспокойства пробежал вдоль ее хребта. Ее родители забрали ее за границу — подальше от войны, стремясь уберечь единственную дочь от опасности. Ценой этой защиты стала удручающая неизвестность: ни одного письма из Хогвартса, ни одного известия о друзьях. Брук жила, как в золотой клетке, считая дни до возвращения. Едва получив известие о победе над Волдемортом, она не теряла ни минуты. Родители больше не могли ее сдержать — Брук настояла на немедленном возвращении в Англию к своим. И вот теперь она стояла здесь, в уютной долине у склона холма, где приютилось волшебное жилище семьи Уизли, известное как Нора. Дом выглядел почти так же, как она помнила: причудливо надстроен этаж на этаж, словно слепленный из разных частей, но уютный и родной. Из дымовой трубы едва поднимался седой дымок; в саду цвели белые и розовые цветы, пахло свежей травой и старым деревом. Под крыльцом Брук заметила гнома, лежавшего вверх ногами, — вероятно, кто-то из братьев утром чистил двор от этих хулиганов. На мгновение ей показалось, что все, как прежде: мирно щебетали птицы в кронах деревьев, теплое солнце заливало крыльцо. Но в то же время что-то было не так. Слишком тихо было вокруг. Обычно здесь звучал смех, громкие голоса большой семьи, лязг посуды на кухне — жизнь бурлила. Еще прошлым летом она сидела под той же грушей, наблюдая, как близнецы наперегонки гоняли зачарованных садовых гномов: гномы пронзительно визжали, все заливались смехом, а Молли шутила, что это наилучшее развлечение после обеда. А теперь Нора встречала ее почти жуткой тишиной. Радостное возбуждение, ведущее ее сюда, сразу сменилось беспокойным предчувствием. Сердце, только что выскакивавшее из груди, теперь словно сжалось. «Наверное, все отдыхают после пережитого», — подумала она, пытаясь отбросить тревогу. Брук глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и направилась к калитке. Шаг за шагом — и с каждым шагом тревога холодным обручем сжимала грудь все сильнее. Никто не выбежал навстречу. Она уже протянула руку, чтобы постучаться в дверь, как вдруг услышала позади дома какой-то звук — хрустнула сухая веточка под чьими-то шагами. Сердце Брук подскочило от надежды. Она обошла угол дома и увидела фигуру в саду — на деревянной скамейке под старой грушей сидел рыжеволосый парень. Лучи солнца падали ему на плечи. Знакомый высокий силуэт, взлохмаченные волосы… Брук была готова вскрикнуть от радости. Она мелькнула вперед, едва сдерживая улыбку: — Фред? — сказала тихо, а потом, не уверенная, кто именно перед ней, добавила громче: — Джордж? Услышав голос, волшебник медленно оглянулся. Это был Джордж. Он был бледен, как привидение, под глазами залегли темные тени. Правое ухо… его не было — над виском пересекался тонкий светлый шрам. Брук вздрогнула, увидев эту рану, о которой не знала, но выражение лица Джорджа беспокоило гораздо больше. Взгляд его карих глаз был пуст и несказанно грустен, словно душа покинула их. Улыбка медленно погасла на ее устах. — Джордж… что произошло? Где Фред? — едва сказала она, и собственный голос прозвучал чужим. Джордж вздрогнул от произнесенного имени брата. Его губы дернулись, словно он хотел что-то сказать, но не смог. Он потупился, провел ладонью по лицу. Брук почувствовала, как по спине пополз холод. Она подошла вплотную, вглядываясь ему в лицо с растущей паникой. — Он ранен? Где он? — ее голос сорвался на высокой ноте. — Джордж, скажи что-нибудь… Джордж тяжело выдохнул и наконец взглянул на нее — глаза его сверкали от слез, которые он едва сдерживал. — Фред… — хрипло произнес он. — Фред погиб, Брук. Эти слова сокрушили ее вселенную. Неужели ее Фред — первая и единственная любовь, ее самая родная душа — ушел навсегда? Земля качнулась под ногами Брук. На мгновение ей показалось, что она не услышала. Мир вокруг погас к белому пятну. Она видела, как шевельнулись губы Джорджа, и звук его слов донесся издалека, сквозь толщу воды. Холодный туман окутывал ее мозг. Воздух перестал поступать в легкие. Ей до боли хотелось проснуться — пусть бы это оказался ужасный сон, и она придет в безопасную больничную палату. Но реальность не исчезала, и боль только нарастала. Ноги подкосились, и она ухватилась за ствол груши, чтобы не упасть. — Нет… нет, это какая-то ошибка, — прошептала Брук, резко качая головой. — Этого не может быть… Фред… нет. Он не мог… Джордж шагнул к ней, протягивая руки, потому что казалось, она вот-вот потеряет сознание. Но Брук отшатнулась, не сводя глаз с его полного боли лица. В груди нарастал крик, подступал к горлу горячей лавой. — Фре-э-эд! — рассеяло тишину ее отчаянное вскрики. Собственный голос раздался сверхтреснуто и чуждо. — Фред, нет… — она бросилась к дому, захлебываясь слезами. — Фред! Фред, ты где? — Брук уже не понимала себя. Джордж догнал ее в нескольких шагах и осторожно схватил за плечи. — Его нет, — повторил он тихо сквозь собственные обильные слезы. — Брук… Фреда больше нет. Она безвольно опустилась на колени прямо на траву. Джордж вместе с ней склонился на землю, крепко поддерживая ее. Рыдания вырвались наружу мощной волной. Брук кричала, плакала, царапала пальцами землю, била кулаками по мокрой от слез траве, корчилась от невыразимой боли. В ее крике было столько отчаяния, что птицы в кронах притихли, будто природа чтила ее горе. Она судорожно прижала руку к животу, даже не осознавая этого — будто подсознательно стремилась оградить крошечную жизнь в себе от сокрушительного удара этого известия. Джордж не отпускал ее, пока рыдания не начали стихать к всхлипам. Горло саднило и жгло от крика, каждый вдох отзывался болью в груди. Брук все дрожала, словно осиновый лист, и все шептала отрывисто: «нет… нет… нет…». Прошло несколько минут или, может, целая вечность — Брук не знала наверняка. Ее плач немного утих, превратившись в тихие всхлипы. Джордж помог ей встать и усадил на скамейку под грушей. Ее тело было как ватное, голова кружилась, к горлу подкатила тошнота. Брук едва сознавала, что Джордж снял свою куртку и накинул ей на плечи — только теперь она заметила, как ей холодно. Вокруг стояла тишина, только где-то в траве стрекотал кузнечик. Джордж и Брук сидели рядом, обнявшись, отыскивая опору друг в друге. — Ты… не знала? — нарушил молчание Джордж хриплым голосом, все еще держа ее ледяные пальцы в своей ладони. Брук отрицательно покачала головой, вытирая дрожащими руками мокрое от слез лицо. — Нет… Ничего. Они… родители перехватывали мои письма, — выдавила она. — Я писала вам, писала Фреду, но в ответ — тишина. Я… я не знала… Ее голос прервался. Горло снова перехватило рыданием, но она усилием воли сдержалась. Джордж крепче сжал ее ладонь. — Мы тоже писали, — сказал он тихо. — Мама пыталась связаться с твоими родителями. Но они сказали, что с тобой все хорошо и что так будет лучше… Мы думали, ты в безопасности и все знаешь… Брук, нам так жаль. Она закрыла глаза, пытаясь представить ту картину: пока они хоронили Фреда, она сидела в роскошном французском имении, не думая о его судьбе. Ее затрясло от гнева и горя. — Они скрыли от меня правду… — прошептала она, и в ее голосе звенела обида. — Я имела право знать… Должна быть здесь, рядом с ним. Я даже попрощаться с ним не смогла… Может, если бы я была рядом, он бы выжил… Джордж обнял ее, позволяя выплеснуть боль. — Ты ни в чем не виновата, — прошептал он, покачав головой. — Никто бы не смог этого изменить, даже если бы ты была там. Они хотели тебя уберечь. — Но Фред… — Брук резко отстранилась, снова ловя его взгляд. — Как… как это произошло? Ей было больно произносить эти слова, но она должна была знать. Джордж тяжело вздохнул. — Это произошло во время битвы… Мы вместе дрались в коридорах замка. Фред… он как раз шутил над Перси, как только тот повернулся на нашу сторону… Фред смеялся… И тут произошел взрыв. Стена завалилась… — Джордж прервал рассказ, хватая ртом воздух, словно ему не хватало кислорода. — Все произошло так быстро… Мы ничего не успели. Брук закрыла рот ладонью, задыхаясь от слез. Перед глазами она представила ужасную картину: затемненный коридор Хогвартса, грохот и вспышка, облако пыли… ее Фред, всегда такой резвый, лежит неподвижно среди развалин… Она покачнулась, и Джордж обхватил ее плечи. — Он не мучился, — тихо сказал Джордж, опустив глаза. — Его лицо… Он улыбался. Брук застонала, и из ее глаз градом посыпались новые слезы. Улыбался… ее Фред… Его последний момент был полон жизни, шутки — такой он и остался навсегда. Воспоминание вырвалось: вот он улыбается ей — озорно, ободряюще… — Фред… — простонала она, дрожа всем телом. — Он обещал… Говорил, что мы еще увидимся… — Он и сам в это верил, — прошептал Джордж, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Он так тебя любил, Брук. Говорил о тебе каждый день… — Мы… мы хотели рассказать всем все после войны, — всхлипнула она. — Хотели, чтобы вы все знали… про нас… Джордж тихо кивнул. — Я знал, — признался он. — Видел, как вы смотрели друг на друга. Не волнуйся… он знал, что ты его любишь. — Но теперь… — Брук сорвалась на шепот, опустив взгляд. Она обхватила себя за плечи, словно боялась рассыпаться. — Джордж, есть кое-что… Он внимательно посмотрел на нее. Брук попыталась заговорить, но слова застряли в горле. Ее пальцы невольно скользнули к плоскому животу. Она провела ладонью по нему, собираясь с духом. — Брук? — мягко подбодрил Джордж, догадываясь о чем-то. Она подняла на него глаза, полные слез и надежды, что он поймет. — Я беременна, — едва слышно произнесла она. Джордж вздрогнул, словно от удара. Он растерянно моргнул, думая, что ослушался. — Ты… что? — От Фреда, — так же тихо повторила Брук и положила руку на живот. — Я ношу его ребенка. Джордж уставился на нее со смешанным выражением — удивление, умиление и новая боль одновременно изменили его лицо. На щеках проступили новые слезы, но на этот раз в углах губ дрожала нежная улыбка. — Боже мой… — прошептал он, приложив руку к груди. — Фред будет… то есть был бы папой… Брук опять расплакалась — тихо, истощенно. — Я не успела ему сказать… — она вцепилась в руки Джорджа, как утопающая за спасительный круг. — Он так и не узнал… Я узнала о ребенке еще несколько недель назад там, во Франции, — всхлипнула она. — Я написала ему письмо, умоляла родителей отправить, но они не разрешили. Ее память выхватила один из тех безнадежных моментов во Франции: поздняя ночь в чужом имении, она сидит при тусклом свете волшебной палочки, выводя трясущейся рукой буквы Фреду. Привязывает сложенное письмо к лапке совы и выпускает в черное небо за окном… Но на следующее утро птичка возвращается с нераспечатанным конвертом — родители перехватили и этот отчаянный крик ее души. Тогда ей казалось, будто боль разорвет ее пополам. Но нынешняя боль была еще более адской. «Мой любимый Фред, Я так надеюсь, что ты в безопасности и в добром здравии, когда читаешь это… Я скучаю по тебе каждую минуту, и сердце мое рвется к тебе. У меня есть кое-что невероятное, что я должна тебе сказать: во мне зародилось наше маленькое чудо. Я боюсь и одновременно таю от радости, ведь частичка тебя живет прямо под моим сердцем. Я молюсь, чтобы эта ужасная война как можно скорее закончилась, и я смогла бы сказать тебе это лично, держать твою руку и шептать тебе о нашем будущем. Ты станешь папой нашего маленького чуда, Фред. Пожалуйста, береги себя и возвращайся ко мне… к нам. Я буду ждать тебя каждый день, каждую минуту. Навсегда твоя, Брук» — Тсс, тихо… — успокаивал Джордж, прижимая ее к себе. Он гладил ее по голове, как ребенка, слегка покачивая. — Все хорошо… Он знал, что ты его любишь. Это самое важное. — Мне страшно, — шептала она, спрятав лицо в его плечи. — Как же я теперь… без него… Джордж отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Мне тоже страшно, — едва слышно признался он, и голос его задрожал. — Словно половину души вырвало… Но ты не будешь без него, — добавил Джордж уже твердее, овладевая собой. — Он оставил тебе то, что дороже всего. И у тебя есть мы. Мы твоя семья, слышишь? Мы не оставим тебя одну. Брук кивнула сквозь слезы. В глубине груди разлился теплый, хоть и болезненный, благодарный щем. — Как… как ваши родители? Они… знали про нас? — взволнованно спросила она. — Нет, — сказал Джордж. — Но они тебя любят. Они потеряли сына… и мысль, что частица Фреда будет жить дальше… Думаю, для них это станет лучиком света среди тьмы. Брук закрыла лицо ладонями, представляя Молли Уизли — убитую горем мать, оплакивающую сына. Как она скажет ей? — Я не знаю, как посмотрю им в глаза… — вскрикнула девушка. — Мы же… даже не успели заручиться… Ваша мама, она… — Мама сейчас думает только о том, чтобы ты была счастлива, — мягко сказал Джордж. — Обо всем остальном не беспокойся. Пойдем, тебе нужно отдохнуть. Он осторожно поднялся и протянул ей руку. Брук слышала, как в доме открылась дверь — на пороге стояла Молли, встревоженно вглядываясь в сад. Джордж легким взмахом руки дал ей знать, что все хорошо, и Молли, вытерев глаза краем передника, тихо исчезла внутри, оставив их вдвоем. — Пойдем, — повторил Джордж. — Можно… побыть мне в его комнате? — неожиданно попросила Брук. Сердце ее безумно забилось от этих слов: увидеть мир, где все принадлежало Фреду, но уже без него… Но она чувствовала, что должно это сделать. Джордж грустно усмехнулся. — Конечно, — сказал он. — Я провожу тебя. Деревянная лестница протяжно скрипнула под ногами, когда она поднялась на второй этаж. У знакомой двери с табличкой «Фред & Джордж» Джордж остановился, робко положив руку на дверную ручку. — Мне… мне нелегко сюда заходить. Я сейчас сплю в гостиной внизу, если это можно назвать сном, — тихо признался он. — Но если ты хочешь, я буду рядом. Брук отрицательно покачала головой и легонько тронула его плечо. — Спасибо, но я… пожалуй, хочу побыть сама, — прошептала она. Джордж кивнул, понимая. Он открыл дверь и отступил в сторону. Брук перешагнула порог. Несколько секунд она не решалась сдвинуться с места — воздух, насыщенный воспоминаниями, казался густым и непроницаемым, даже перехватило дыхание. Наконец она вошла внутрь и оказалась в полутемной спальне. Через мгновение ей в нос ударил знакомый запах лаванды и пороха — от него в груди болезненно тенькнуло. Так пахло всегда от пиджака Фреда: смесь любимого одеколона с легкой ноткой дымного привкуса — следствия магических взрывчаток, над которыми они с братом вечно колдовали. Ее взгляд медленно обвел комнату. На кровати под стеной беспорядочно лежало смятое одеяло, будто кто-то утром быстро вскочил и не успел застелить. На тумбочке валялся раскрытый комикс о квиддиче, а рядом — недопитая бутылка тыквенного сока, содержимое которой давно высохло, оставив липкий след на стекле. Внизу были разбросаны цветные коробочки с забавными надписями — товары из магазина братьев Уизли. Несколько стеклянных шариков-бомб для они выкатились из разбитой коробки и застряли под столом. На стенах криво висели плакаты с игроками Голлихедских Гарпий — любимой команды близнецов; от одного плаката отстал уголок, и игрок в зеленой форме то и дело смахивал волшебной палочкой, пытаясь приклеить свое изображение обратно. Брук стояла посреди комнаты, боясь пошевелиться. Это место дышало Фредом. Казалось, вот-вот из коридора донесется его громкий голос или он выскочит из-за шкафа, чтобы испугать ее в шутку. Но комната молчала. Тишина давила на уши, отдавая звоном в висках. Она тихо прикрыла за собой дверь. Створки окна были немного приоткрыты, и легкий ветерок шевелил листы календаря на стене — тот был развернут в мае 1998 года. Брук сделала несколько неопределенных шагов и села на край кровати Фреда. Она прижала лицо к его подушке. Ткань все еще хранила едва уловимый запах — ее Фреда. Брук вздрогнула и крепче прижала подушку к себе, будто могла через нее обнять его еще раз. Вдруг на белой наволочке она заметила рыжий волосок. Сердце Брук сжалось: вот оно, невидимое доказательство того, что Фред действительно спал, жил, мечтал… Девушка подняла тот волосок и зажала между пальцами, не зная, что с ним делать. В конце концов, она осторожно спрятала эту мизерную частичку паряти в карман — пусть хотя бы такая маленькая долька Фреда останется при ней. Брук оглянулась и увидела на столике фотографию в волшебной рамке. Она встала, подошла поближе. На фотографии усмехались Фред и Джордж в свои школьные годы. Оба — в мантиях гриффиндорцев, с метлами в руках, растрепанные и счастливые — вероятно, после очередной победы в квиддиче. Рядом с ними стояла она, Брук совсем юная, первокурсница с раскрасневшимися от азарта щеками. Она и не вспоминала, когда это фото сделали, возможно, на первом курсе во время тренировки. На снимке Фред как раз в шутку пытался накинуть ей на голову мантию, а она смеялась, уклоняясь. Брук не заметила, как улыбнулась, вспоминая тот момент. Тогда она еще не знала, кем станет для нее Фред — просто хулиган-старшекурсник, ее лучший друг. Кто бы сказал ей тогда, что она будет носить его ребенка… Она прижала рамку к груди. …Второй курс. Брук сидит на самой верхушке трибуны над квиддическим полем, завернувшись в шарф Гриффиндора. Рядом с ней Фред и Джордж — еще совсем мальчишки, с растрепанными рыжими челками и лукавыми веснушчатыми улыбками, но уже полные дерзости и веселого пыла. И вот они на поле. Брук волнуется: сегодня ее первая тренировка в роли охотника, и она боится оконфузиться. Фред подмигивает ей и небрежно обнимает за плечи: «Не бойся, малышка, у тебя же способность ловить квоффл. К тому же мы с Джорджем тебя подстраховываем!» Она смеется, толкает его локтем: «Я не малышка!» — «Конечно, конечно», — шутливо соглашается он. Джордж швыряет в брата клок травы за насмешку, и вот уже оба близнеца гоняются друг за другом вокруг трибуны. Болельщики Гриффиндора, увидев эту суету, дружно взрываются смехом. Брук смеется так, что щеки болят. Страх полностью отпустил ее: с Фредом рядом не страшно ничего. Ей не верилось, что эта беззаботная девочка на фотографии — та же она, всего несколько лет назад. Как будто это было в другой жизни, где не существовало ни войны, ни потерь. Брук осторожно поставила рамку на место и краем рукава вытерла глаза. Взгляд ее упал на верхнюю полку стеллажа, где стояли рядом разнокалиберные флаконы с зельями. Многие были пусты, но этикетки подсказывали назначение: Средство от прыщей, Эликсир бессонницы (перечеркнуто и от руки дописано: «Дрема для врага»), Зелье для отрастания волос (кажется, кто-то из старших братьев пострадал от очередной взрывной шутки близнецов). Посреди полки сидел небольшой плюшевый мишка в потертом гриффиндорском шарфике. Брук узнала его: это был талисман Фреда на первых курсах — в шутку он говорил, что медвежонок приносит ему «фарт». Она сняла игрушку с полки и провела ладонью по ее выцветшей головке. Улыбка мелькнула на ее устах сквозь слезы. — Привет, друг, — тихо сказала Брук медвежонку, словно к частице самого Фреда. Ее голос эхом отразился от стен. Девушка опустилась на пол, прижимая игрушку к груди. Прилив новых воспоминаний накрыл ее. Декабрь 1997 года. Лондон. Дом №12, площадь Гриммо. Сквозь грязное окно старого дома тускло мерцал снег. Улицу затоплял молочно-серый туман, приглушая звуки и скрывая опасности. В доме было тихо. Почти все спали — Орден Феникса жил по часам, как в осажденной крепости. Брук стояла в коридоре, сжимая в пальцах край плаща. За спиной — лестница на чердак. Перед ней — старинная дверь в комнату, где он должен быть. Она не знала, сколько минут простояла, прежде чем наконец постучала. — Входи, — отозвался знакомый голос. Фред сидел на краю кровати, босой, в мятой рубашке. Свет от камина трепетал на его лице, делая его совсем взрослым. Не тем веселым озорником, каким она знала его с первого курса, а другим — уставшим, но настоящим. — Ты не спишь, — прошептала она. — Знал, что ты придешь. Она молча закрыла за собой дверь и подошла ближе. Он посмотрел на нее внимательно, изучающе. — Ты уезжаешь завтра, — сказал он тихо. — Да. Родители настаивают. Франция. Связи, безопасность, все как всегда… — голос ее дрогнул. — Я не хочу уезжать, Фред. Он подошел ближе и взял ее за руки. — Тогда останься. — Я не могу. Они правы… — Она опустила взгляд. — Становится все опаснее. Министерство захвачено. Пожиратели повсюду. А я — всего лишь ученица, хоть и волшебница. Он качнул головой, словно не желая слушать. — Ты не «всего лишь». Ты — это ты. И ты нужна здесь. Она подняла на него глаза. Столько всего хотелось сказать. Но вместо слов — шаг вперед. Его объятия были горячими. Надежными. Безопасными. Он гладил ее спину, вдыхал запах волос, шептал: — Я не отпущу. Не отпущу… — Но тебе придется, — ответила она сдавленно. — Только пообещай… обещай, что не забудешь меня. — Забуду? Брук, — он отстранился и взял ее лицо в ладони, — я тебя люблю. Слышишь? Я люблю тебя. Слова повисли в воздухе, пульсируя, как магия. Она не удивилась. Только кивнула, прикасаясь к его щеке. — А я тебя. Больше жизни. — Больше жизни. Их губы встретились в поцелуе. Сначала нежном, затем — горячем, жадном, словно они оба понимали: это — последний вечер. Завтра она исчезнет. Может, навсегда. Фред повел ее к кровати. Он трясся, как в лихорадке, но был нежен. Брук дрожала тоже, но не от страха — от желания запомнить каждое прикосновение. Словно это был единственный способ остаться с ним, несмотря ни на что. Той ночью времени не существовало. Только шепот, вздохи, биение двух сердец и звезды за окном, отражающиеся в снежном воздухе. Они лежали рядом, когда первые лучи рассвета коснулись пола. Он гладил ее волосы. Она, притихшая, слушала стук его сердца. — Обещай мне, что будешь жить, — сказала она. — Только если ты вернешься, — ответил он. — Обещаешь? Она кивнула. А потом медленно, с болью оторвала себя от него и ушла — тихо, как тень. Брук открыла глаза. Горячие слезы струились по ее щекам, падали на плюшевого мишку. Она нежно обнимала игрушку, как тогда обнимала Фреда. Ее тело содрогалось от беззвучных рыданий — уже не осталось силы кричать или издать звук. Наконец, когда слезы иссякли, Брук заметила, что в комнате стало темнеть. За окном угасала розовато-золотой закат. Она медленно поднялась на ноги, чувствуя тяжесть в затерплых конечностях — тело словно налилось свинцом, а душу выжгло дотла. Брук поставила мишку обратно на полку, осторожно поправила шарфик ему на шее. — Прощай, милый… — прошептала она в тишине, обращаясь не к игрушке — к Фреду, которого уже не было. — Я всегда буду любить тебя. Она опустила взгляд на свой живот и погладила его ладонью поверх ткани платья. Ей отчаянно хотелось верить, что Фред как-то все это ощущает. — Наш малыш будет знать, какой его папа был герой, — тихо сказала Брук, и в мертвой тишине комнаты ее голос прозвучал торжественно. — Обещаю: я буду защищать нашего ребенка и никогда не дам угаснуть памяти о тебе. Девушка еще раз обвела глазами комнату, словно прощаясь. В уголках покрасневших от плача глаз ей померещилась знакомая фигура — будто Фред до сих пор стоит, опершись на кровать, и с легкой улыбкой смотрит на нее. Ей даже послышалось тихое: «Все будет хорошо, дорогая», — но это отзыв памяти, не больше. Через мгновение видение исчезло, оставив после себя только пустоту. Сжав зубы, Брук вышла из комнаты. Дыхание давалось с трудом — все внутри сжималось, будто грудь обмотали стальной проволокой. Шаги отдавались в коридоре гулким эхом, хотя она почти не слышала их — уши звенели от слез, что не находили выхода. У лестницы, в тени окна, на подоконнике сидел Джордж. Он поднял голову, едва заметив ее, и тут же встал. Его лицо было напряженным, глаза — красными. Он ничего не сказал, но шагнул за ней, тихо, почти неслышно. На их шаги старый пол в гостиной отозвался протяжным скрипом. В полумраке мерцали лишь несколько свечей — их дрожащий свет рвал тени по углам, отбрасывая зыбкие силуэты на выцветшие стены. Старые часы на стене, те самые с девятью стрелками, тикали глухо, словно замедляя время. Все стрелки стояли на секторе «дома». Кроме одной. Стрелка с именем «Фред» исчезла — и не вернется никогда. Радио в углу молчало. Не было ни привычной рубрики новостей, ни бодрой магической музыки. Лишь цокот часов, холодный воздух и тарелки с нетронутым ужином на столе напоминали, что совсем недавно здесь еще жила жизнь. Теперь же — лишь затишье между ударами боли. Из темноты шагнула Молли. Она бросилась к Брук, прижимая ее к груди с такой силой, будто боялась снова потерять. — Брук… милая моя девочка… — прошептала она, и слезы вновь побежали по ее щекам. У Брук дрогнули губы. Она крепко обняла Молли в ответ, вдыхая знакомый запах лаванды и теплоты. Горло сжалось — так, что говорить было почти невозможно. Сзади подошел Артур. Он несмело положил ладонь на плечо Брук, его голос едва дрожал: — Мы так переживали. Рады, что ты дома, дитя. — Простите… что меня не было… — выдохнула Брук, едва слышно. — Простите, что не прощалась… — Тише… не вини себя, милая, — Молли гладила ее по спине, укачивая, как маленькую. Джордж стоял рядом, всхлипывая, не стесняясь слез. Молли обвила и его свободной рукой, прижимая к себе. На другом конце комнаты Рон обнимал за плечи Джинни. Те тоже плакали, в тишине. Комната дышала скорбью — и тихой, плотной любовью. Вдруг Брук подняла голову. Ее лицо все еще было заплаканным, но взгляд стал спокойнее. Она чуть отстранилась от Молли, посмотрела на всех, кто стоял рядом. — Я… я должна вам кое-что сказать, — прошептала она. — То, что узнала сама совсем недавно… Все замерли. Джордж осторожно шагнул ближе, его глаза настороженно искали ее взгляд. Брук положила ладонь на низ живота. Почти незаметно, но с такой нежностью, что не осталось сомнений. — Фред… он оставил после себя не только боль. Он оставил жизнь. Частичку себя… — Голос сорвался. — Я беременна. От Фреда. Молли задохнулась. Слезы снова хлынули, но теперь в них было что-то иное — не только горе, но и светлая, едва ощутимая радость. Она прижала руки к губам, а потом шагнула к Брук и заключила ее в крепчайшие материнские объятия, не говоря ни слова. Артур отвернулся на секунду, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Мерлин… — прошептали Джинни, и на ее лице вдруг отразилось все — и боль, и облегчение, и невыразимая, сдавленная нежность. Она подошла ближе, тронула Брук за плечо. — Он знал? — Нет… — покачала головой она. — Мы… не успели. Джордж крепко сжал челюсти, делая шаг вперед. Он приблизился к Брук, на мгновение задержался, глядя ей в глаза, а затем осторожно склонился и коснулся ее виска легким, бережным поцелуем. — Мы будем рядом. Всегда. Семья Уизли окружила ее крепким кольцом. В этих объятиях Брук чувствовала: она не одна. Ребенок, которого она носила под сердцем, станет не просто наследием Фреда. Он будет продолжением их любви, их смеха, их надежды. За окном вспыхнула первая звезда. Новый день неумолимо приближался. И теперь у Брук было ради чего встречать его. Прошло пять лет. Лавка приколов Уизли на Косом переулке по-прежнему кипела жизнью: яркие вывески, взрывы фейерверков, детский смех и нескончаемый поток покупателей. Все вокруг будто не изменилось с тех пор, как ее открыли два неразлучных брата. Но для Брук утро начиналось не с шуток, а с аромата кофе, шелеста страниц книг и — самого дорогого звука на свете — звонкого голоска ее дочери. — Мам, а папа был настоящим волшебником? Брук замерла с коробкой в руках. Медленно обернулась. На прилавке, болтая ножками, сидела Блайз — ее маленькое чудо с рыжеватыми кудряшками и глазами, в которых отражалась вся непоседливость и задор Фреда. Сердце Брук сжалось, как каждый раз, когда дочка задавала подобные вопросы. — Он был самым настоящим героем, — мягко ответила она, подходя ближе и кладя ладонь на плечо дочери. — Храбрее всех, кого я когда-либо знала. Блайз надула щеки протянув руки к маме, прося ее снять с прилавка. Малышка задумчиво уставившись в витрину: — А дядя Джордж говорит, что у папы чувство юмора было лучше, чем у него! — Это правда, — послышался знакомый голос от входа. В лавку вошел Джордж с охапкой свитков в руках. Он выглядел уставшим, но в глазах светилось неизменное тепло — то самое, которое спасло Брук в самые темные дни. — Но только потому, что он украл половину моих лучших шуток, — добавил он с улыбкой, подмигнув девочке. — Правда?! — рассмеялась Блайз. — Конечно. Но знай одно: он бы тобой гордился. И знал бы, что ты — его лучшее волшебство. Брук подошла ближе, и ее пальцы переплелись с пальцами Джорджа. Он был ее опорой все это время. Она не сразу смогла простить себе прошлое. Не сразу позволила себе снова чувствовать, жить… любить. Но Джордж был рядом. Без слов. Без условий. Всегда. — Папа и ты были близнецами? — серьезно спросила Блайз, глядя на них по очереди. Джордж присел на корточки, оказался с ней на одном уровне и заговорщицки прошептал: — Мы были как две половинки одного огромного фейерверка. Он ушел, но все, что сверкает в небе — наполовину его заслуга. И в ту же секунду с верхней полки с оглушительным хлопком взмыл в воздух фейерверк. Искры рассыпались под потолком, осыпая лавку шутливой магией и напоминая, что смех — это память. И любовь. И жизнь.