Fors

      — Ты действительно снова явился сюда, смертный? Не боишься проклятия, глупый человек? — девятихвостый лис был, как и всегда, когда на небосводе полная луна являлась во всей своей красе, на берегу «Лунной» реки. Божество стояло на самой кромке воды, едва касаясь её полами своих одежд. Лис даже не обернулся, услышав чужие шаги, ведь знал, кому принадлежит эта тихая и расторопная поступь.       — Я не боюсь, потому что я не верю в это проклятие, Господин. Не пугайте меня нарочно, я всё равно не поверю Вашим словам, — юноша приблизился ещё немного, смея сделать пару шагов к величественной фигуре, стоящей во тьме и освещаемой лишь светом белой луны.       — Совершенно никакому слову не поверишь, мальчишка? — божество резко обернулось, устремляя прищуренный взгляд своих горящих янтарных глаз на вздрогнувшего крестьянина, который попятился спиной, запинаясь о камни возле берега и теряя равновесие, стремительно падая назад.       В долю секунды владыка лунного царства лучистой долины оказался подле юноши, хватая его за тонкое запястье и притягивая к себе, едва не роняя податливое тело себе на грудь. Хватка была крепкой, настолько, что острые когти впивались в тонкую фарфоровую кожу, оставляя маленькие царапины на руке. Девятихвостый ещё не успел привыкнуть к тому, что люди были слишком хрупкими, ранимыми и слабыми, да и привыкать к этой данности он и не планировал, пока в его обыденной жизни не появилась одна маленькая заносчивая вещица — Бомгю, так его знали. Молодой человек был из поселения в подножиях горы, и, кажется, до их знакомства, владыка заведомо знал его: его молитвы были особенно слышны в общем гуле просьб верующих, тихий голос, умоляющий и такой просящий о помощи, звоном отдавался в мыслях лиса. И сейчас, смотря в эти тёмные карие глаза, в которых отражались все звезды ночного неба, в голове раздался до ужаса знакомый голос: «Прошу, мой Господин, услышь меня и ответь на мою мольбу» — и божество ответило ему.       — А если я скажу, что прямо сейчас убью тебя? — шёпот, пробирающий до костей, раздался над самым ухом, следом за которым на шее ощутилось горячее дыхание, заставляющее сжаться всё живое внутри Бомгю. — Ты тоже не поверишь, Гю-а?       — Не поверю, — судорожно выдохнул юноша, не отрывая взгляд от горящих глаз, которые в ночи были яркими огнями, словно светлячки в тихом поле луговых цветов. — Не сумею, когда мне столь тепло в Ваших руках, Господин.       — Я могу сломать твою шею в один миг, тут же обрывая твою жизнь. Неужели ты не боишься этого, смертный? — цепкие руки оторвались от запястья, тут же перемещаясь на шею и крепко сжимая её, нарочно надавливая на кадык большим пальцем, вновь царапая светлую кожу до появления капелек крови, медленно появляющихся под слишком острыми когтями.       — Вы этого не сделаете, — Бомгю был уверен в этом — он знал это, ведь сердце не может обманывать, особенно, когда эти встречные глаза-звезды не скрывали ничего, выдавая все сокрытые под пеленой лжи мысли, которые годами таились внутри лиса, словно зияющая рана, неуклонно нарывающая с каждой сменой дня и ночи, зимы и лета.       — Ты слишком самоуверен в своей правоте. В самом деле думаешь, что я ничего не сделаю с тобой, после того, как ты обошёлся со мной? — рука ещё сильнее сжалась на чужом горле, словно желая забрать всю уверенность глупого человека, дабы показать, что он не властен даже над собственной жизнью.       — Я вернулся, чтобы признать совершённые ошибки и преклонить колени, замаливая свои грехи в мольбе перед Вами, мой Господин, — юноша положил дрожащую руку поверх холодной, как морозный утренний иней, руки божества, едва сжимая чужое запястье, чувствуя, как по кончикам пальцев прошло едва ощутимое жжение, и оно было вызвано вовсе не холодом.       — Это следовало сделать в прошлый раз, задолго до того, как ты решил убежать без оглядки, не удостоив меня ни единым своим взглядом, — лис внезапно отдёрнул свою руку и сделал несколько шагов назад, разрывая расстояние между ними и тут же уничтожая последнюю частицу тепла, созданную меж двух горящими от напряжения тел.       — Я знаю, что был неправ, Господин, знаю, что причинил вам боль своим уходом, но Вы первый вырвали моё сердце из груди, — Бомгю вновь приблизился к обороняющемуся кицунэ и схватил его за длинный рукав одеяния, не давая отшатнуться и в очередной раз увеличить расстояние между двумя отчаявшимися душами.       — Я не могу так, ты слишком глуп и наивен, если думаешь, что мне действительно приносит удовольствие твой нелепый лепет, смертный, — в глазах читалось отвращение, а на красивом лице лиса застыла гримаса недовольства и злобы, только вот злилось божественное создание не на невинного крестьянина, стоящего перед ним, а на самого себя, угнетая всё живое и едва дышащее внутри своего чёрствого сердца. — Ты всего лишь человек, который не знает, о чём говорит, вся твоя жизнь для меня лишь короткий миг. Я прожил триста двадцать девять лет, и я проживу ещё столько же, а ты исчезнешь, будто бы никогда и вовсе не ступал на эти земли, а мы…       Тяжёлый, протяжный вздох слетел с алых губ быстрее, чем лис успел сжать пухлые губы, невольно кусая щёку изнутри. Острые когти царапали собственную ладонь, оставляя краснеющие рваные полосы на белой, как полотно, коже. Слова не выходили из уст, словно они были неподъёмными и непостижимыми в осознании для божества, настолько, что даже такое существо, как владыка этих земель, был в растерянности, словно глупый мальчишка, каковым он всегда считал Бомгю перед своими глазами. Вокруг была лишь звенящая тишина, едва прерываемая тихим течением реки и шелестом вековых деревьев, видящих развернувшуюся историю двух сердец перед своими очами.       — А мы и не встречались никогда прежде, твой образ уйдёт из моей памяти с течением веков, я позабуду всё, чему позволил случиться, все оплошности будут, на радость Богине Йие, стёрты из моей памяти.       — Господин… это вовсе не ошибки, — молодые глаза пылали пожаром боли и внезапно воскресшей скорби, а жалкие слёзы попутно поползли вниз по розовым от холода щекам. Онемевшие руки отнюдь не слушались, подобно тому, что юноша утратил способность управлять своим собственным телом, но парой движений Бомгю всё же смог овладеть и вцепился в чужие руки мёртвой хваткой, переплетая пальцы обоих рук меж собой. — Ёнджун…       На короткое мгновение лис застыл, словно забытая фарфоровая статуя в тихом саду заброшенного дворца, он не смел сдвинуться с места и разорвать сжатые руки, как и не имел никакого права оторвать собственный взор от чужих и таких прощающих пленительных глаз. Собственное имя звучало так отречённо с чужих уст, словно мольба, и девятихвостый был готов не только поверить в эту молитву, но и самовольно встать на колени, сложив голову на хладные камни.       — Откуда ты взял это имя? Откуда? Отвечай мне! — божество схватило крестьянина за шею, разжимая сплетённые пальцы, которые были соединены мгновение назад, и поднял юношу вверх, заставляя биться хрупкое тело в конвульсиях из-за судорожных вздохов и попыток произнести хоть слово. Ёнджун — имя, дарованное богиней, которое лис получил после своего рождения на свет, его знали лишь другие боги и существа, но никак не смертные, и теперь владыка лунного царства должен убить его за это, за его глупость и безрассудность.

«Запомни, дитя моё, твоё имя — твоя слабость, тот, кто будет ведать о том, какое имя тебе дано — будет иметь власть над тобой»

      Это были самые первые слова, которые всплывали в памяти девятихвостого, и они были выгравированы, как клеймо в его разуме, как незаживающая рана, дающая знать и не забывать о себе в нескончаемом потоке времени. Божество отпустило несчастного смертного лишь тогда, когда с чужих губ отрывками были изречены всего-навсего пара слов: «Метка на запястье». Не замечая, что юноша оказался на земле и, согнувшись пополам, хватался за горло, вздрагивая всем телом с затуманенным взглядом в карих глазах, лис опустился подле него, грубо вцепился в дрожащие руки Бомгю, смотря сперва на левое запястье, а следом на правое. Большой палец проскользнул по метке на внутренней стороне запястья, пока глаза в неверии были направлены лишь на тонкие, но чёткие чёрные линии, складывающиеся в одну картину символов: 연준. Взор не отрывался от имени на коже чужого тела, смертного человека, слабого и робкого существа, с боязнью смотрящего за каждым движением владыки этого удела.

«Но помни, дитя, — настанет день, и тогда твои колени преклонятся перед тем, кто будет носить твоё имя на своём теле, тот, кто станет твоим светом во тьме и откроет пути в твою замёрзшую душу»

      — Когда это появилось? Бомгю, отвечай мне, — лис всё ещё держал тонкую руку в оцепенении, даже не думая отпускать её ни на секунду после такого внезапного открытия.       — Оно появилось, когда я решил покинуть Вас, спустя пару дней, пока моя душа пыталась успокоиться, а сердце перестать обливаться кровью, — юноша опустил взгляд под ноги, его глаза поникли, и их закрыла пелена очередных слёз, которые так отчаянно хотели вырваться наружу. — Я сразу понял, что это Ваше имя, мой Господин, ведь только Вы заставили меня думать о том, что мне было всегда запретно и недосягаемо.       — Не стоит этого говорить, глупый смертный, это должно быть какое-то проклятие или злая шутка мерзких духов, — разжав цепкую хватку и поднимаясь с мёрзлых камней, божество принялось расхаживать из стороны в сторону, мельтеша перед глазами всё ещё сидевшего на коленях крестьянина.       Бомгю внимательно наблюдал за каждым шагом, за каждым взглядом и каждой мышцей, вздрагивающей на бледном лице кицунэ, его собственные руки сжали ткань на коленях до боли в пальцах и звука рвущихся от натяжения нитей. Молодой человек до дрожи в ногах боялся вновь подойти чуть ближе, руша невидимую стену, которую девятихвостый возводил вокруг себя не одно столетие, чтобы не быть уязвимым и таким же чутким, как несчастные люди, которые день и ночь безустанно молились ему и просили благословения у владыки своих земель. Тело двигалось безвольно, будто бы Бомгю тянули за нити, вынуждая с тихой поступью становиться всё ближе и ближе к разбушевавшемуся божеству. В последний шаг, едва ли не налетая на чужое тело, юноша схватил лиса за талию со спины, крепко прижимаясь к нему всем своим пылающим от отчаяния и боли телом и кладя голову на чужую спину, вдыхая знакомый запах хвойных деревьев и зелёного чая, так пах дом, так пах Ёнджун.       — Господин, вот я перед вами, моё сердце и душа открыты вам. Чтобы Вы ни сделали, я буду принадлежать Вам каждое утро и каждую ночь. Прошу, не раньте меня снова, иначе, боюсь, я не переживу в очередной раз Ваших грубых слов и больных ударов. Я больше не убегу от Вас, не покину, моя душа связана с Вашей, и эта метка есть тому доказательство, — Бомгю не знал, как ему ещё извернуться и какие изречения вырвать из собственных уст, чтобы быть услышанным и понятым. Он уже сказал всё то, что тяжёлым грузом лежало на его сердце и огромным камнем тянуло вниз в пучину одиночества и мрака.       Не отвечая на тираду и искреннее признание смертного, девятихвостый с силой разжал сжатые ладони и развернулся лицом к нему, одаривая пронзительным взглядом, цепляющим самые глубины разума, в которые, кажется, Бомгю даже не желал заглядывать. Острые когти прошлись по линии челюсти, прежде чем исчезли, словно морок, и руки божества стали похожими на человеческие, такими же большими и сильными, но более мягкими и ласковыми, на удивление ласковыми. Лис сжал чужой подбородок между пальцев, приподнимая голову и едва наклонился, прижимаясь холодным лбом ко лбу этого нелепого мальчишки. Дыхание смешалось, когда юноша прерывисто вдохнул, не желая рушить мнимое спокойствие, воцаряющееся вокруг двух них в ночной тени и свете полой луны.       — Ты ведь знаешь, на что соглашаешься, ты добровольно идёшь в мои руки, как на казнь, отчего же я не вижу страха и ужаса в твоих прекрасных глазах? — владыка чуть приподнял голову, смотря прищуренным от усталости взглядом, выглядящим почти уязвимо со своими полузакрытыми янтарными очами.       — Именно потому что я знаю, на что я иду, Ёнджун, и я не хочу сворачивать назад с этого пути, даже если в последствиях эта история любви уничтожит нас обоих, — с тихим шёпотом смертный проговорил эти слова, словно заклинание, заставляя божество застыть на месте и не шевелиться, как замурованная статуя.       Обхватив сильную шею обеими руками, с лёгкой дрожью на кончиках пальцев, Бомгю привстал на носочки, призрачно касаясь губ божественного сознания, таких пухлых и желанных уже не первый год. Получая ответ на свой нежданный поцелуй, юноша прижался ещё ближе, едва ли не падая на более сильное тело, и он бы упал, если бы не ловкие руки, сжимающие тонкую талию смертного, держащие так крепко, что перехватывало дыхание в груди. Они стояли в объятиях друг друга под лёгкий шелест деревьев и журчание тихой воды, словно сама природа благословила этому союзу.       — Теперь я не смогу тебя отпустить, даже если ты попросишь меня об этом, ты выбрал этот путь, решив стать моим, когда позволил себе забрать моё сердце, которое отныне и на века будет принадлежать лишь тебе одному, Гю-а, — нехотя разрывая поцелуй, лис прошептал это обещание прямо в чужие губы, смотря в горящие карие глаза, в которых отражалась огромная луна на ночном небе, от чего красота Бомгю становилась лишь ярче и изящнее.              — Моё сердце уже давно отдано тебе, мой милый господин, и я не хочу больше ни с кем иным разделять каждый сущий день, я выбрал быть твоим, правду говоришь, но и ты отныне стал моим, — юноша прижался к груди своего божества, чувствуя, что его тело, наконец-то, наполнилось теплом и ныне согревало собой, а не заставляло мёрзнуть от каждого прикосновения.

Ты всегда будешь моим, Бомгю

Я буду только твоим, Ёнджун

«Ты глупое дитя, если думаешь, что боги не могут любить — они могут, и куда сильнее, чем простые смертные. Не бойся отдаваться любви, жаждущей твоего сердца, не страшись будущего, коль твоя душа требует уединения с тем, кто захватил твой разум. Но самое главное, дитя моё, не забывай, что вечность навсегда связывает нити судьбы и души воедино, если сами сердца бьются вместе, а руки сцеплены вместе»