Самый преданный верующий

— Ваше Высочество, — юноша подходит к нему, лежащему на дне рва, и, кажется, пристально смотрит через вырезы для глаз в улыбающейся маске. Се Лянь не уверен — его лицо сейчас утопает в сухости осенних листьев, и затекшая спина укрыта ими же.  — Вы лежите тут четвертый день.  Он знает. Вернее, догадывается краем сознания, следящим за течением суток, ибо полноценно соображать и думать мозг в последние дни отказывается категорически.  — Этот слуга не смеет указывать Вам, Дянься. — голос призрака становится тише, хрупче. Он не хочет надоедать своему Божеству, но также не может и оставить его лежать здесь дальше, ещё дольше.  Сухие листья ломаются под тяжестью, и никем не тронутую тишину леса нарушает громкий шелест почти-гербария и тихое кряхтение принца.  Он откашливается, аккуратно перекатившись с живота на спину, глубоко вдыхает свежий воздух и медленно открывает глаза, не особо боясь, что солнце ослепит — Умин решил разбудить его вечером.  Его плечо опаляет мнимая прохлада чужого прикосновения, и Се Лянь улыбается. Искренне улыбается, потому что слабое покалывание настигает его щёки — он отвык от искренних улыбок, и сейчас это ощущается… чем-то странным и незнакомым. Чем-то, что ему бы хотелось вновь познать.  — Ваше Высочество, будьте аккуратны, — бормочет призрак, оценивая состояние бога и очень удачно избегая его же заинтересованного взгляда.  Се Лянь угукает, принимает помощь, постепенно поднимается и садится, потягиваясь.  — Спасибо, Умин, — он смотрит на него, не спрашивая, когда призрак успел убрать свои руки и так сильно отодвинуться в принципе.  «Для Умина нет ничего невозможного,» — думает Се Лянь. 

«Он всё это время за мной следовал.»

«Мой самый преданный верующий… — Се Лянь не называет его так даже в мыслях. Ему стыдно. Но он оправдывает Умина, и… — не мог оставить меня одного.» Призрак боится касаться Се Ляня. 

«Этот слуга не позволит себе лишнего.»

Подняться Богу помогает Жое. Он давно перестал бояться её прохлады и шероховатости, давно принял её характер и манеру помогать, когда она помочь может. Это напоминает ему его Матушку, и отказаться от последнего, что от неё осталось, Се Лянь не может.  Сухая листва сменяется почти мягкой травой.  Даже её Умин старается не растоптать и не задеть. Он шагает только по уже истоптанным тропам, не оставляя следов.  Маленькая бабочка, пролетая мимо павшего Бога, почти касается своими крыльями его кожи, но успешно избегает неминуемой смерти и упархивает дальше, наслаждаясь свободой своей короткой жизни. Се Лянь провожает её взглядом, радуясь возможности увидеть такое красивое создание. Иногда счастье в мелочах.  Когда за спиной ничего толком нет и быть не может, единственное, что остается — радоваться мелочам.  Когда-то у ног Се Ляня был целый мир. Да, он никогда бы не стал ему вредить или портить, но…  Но он был наследным принцем. Наследным принцем, угодившим Богам и вознесшимся в семнадцать. Его почитали. Его любило целое королевство. Люди приносили ему дары, чтобы получить милость короля и королевы.  В детстве ему не приходилось носить ничего заштопанного. Ему подавали только определенный перечень блюд, потому что от остальных он категорически воротил нос. Почти любую его прихоть выполняли — хотя таковых было не то чтобы много, — не откладывая её в пыльный ящик всеми забытой кладовой. Тогда он не осознавал, насколько это много, но сейчас это знание… по странному согревает его.  Да, возможно, Се Лянь начал ценить это поздно, но всё же он это ценит, и… Он уже давно не принц. Он давно не тот Бог, которым был. Которому молились тысячи, а восхваляли ещё больше, которого возносили высоко-высоко, к самому Императору, забываясь в коленопреклонных позах и вымученных исповедях. Забываясь и упуская из виду простую истину.  Даже вознёсшись, Се Лянь не перестал быть человеком. Никогда не переставал и никогда не перестанет.  Возможно, какая-то часть его прошлого всё ещё есть в нём. В прямой, ровной осанке, в сдержанности, в знаниях. Но, по сравнению с тем, каким Се Лянь был раньше… сейчас он лишь тень того человека.  В конце концов, золотые дворцы возведены только для того, чтобы потом упасть. 

Такова их судьба.

— Почему сейчас?  Вопрос Се Ляня, кажется, пробуждает что-то в Умине, и он, остановившись, пристыжено склоняет голову. — Вам было плохо, Дянься. — Медленно проговаривает призрак, одновременно почтительно и твёрдо. — Я уже покинул Вас однажды.  Се Лянь отводит взгляд. Он не хочет спорить. Не хочет разрушать эту идиллию сейчас.  — Я не мог просто смотреть и ждать, — заканчивает свою мысль Умин, отходя от своего Бога. Даже если у него есть желание утешить принца, даже если это единственное, чего он так отчаянно желает…. — Ты помнишь, где ближайшее поселение?  …Его Бог не готов принять это. Не готов не ощутить прохлады призрачного утешения. А Умин никогда не пойдет наперекор его желаниям. Се Лянь следует за ним. Се Лянь ему верит. Се Лянь ему доверяет.  Иронично, что это всегда было взаимно.  Иронично, что об этой взаимности знал только один из них.  Они выходят к деревне. Се Лянь слепо следует за Умином, вслушиваясь в шелест листьев под их ногами, в пение, кажется, синиц и скворцов, что, собственно, странно: он ясно видит ещё и соловьев; в тихие перешептывания жителей и громкие крики детей.  Мимо принца вновь порхает та же бабочка, с теми же черно-красными узорами на крыльях, садится на прилавок какого-то торговца и, как Се Ляню думается, выжидающе на него смотрит. — Даос, — уважительно склоняет голову молодой мужчина, — могу я Вам чем-то помочь?  Се Лянь не сразу понимает, что обращаются к нему. 

К нему одному.