Неведение

Той осенью снежинки появились сначала на коже Феликса, нарисованные синей ручкой, а потом уже в воздухе. Это было в один из последних дней ноября — ветреных, ледяных, обрамлённых ночью так густо, что света в них почти не осталось. С утра, маясь от скуки на бесконечной лекции по истории, Феликс спросил Хёнджина: — Как ты думаешь, в этом году вообще будет снег? Хёнджин пожал плечами и, подтянув руку Феликса к себе, нарисовал на ней три снежинки. — Вот тебе твой снег. Феликс усмехнулся и коснулся рисунка осторожно, словно это был ожог или рана. А тем же вечером снег закружился в тёмном воздухе, ослепительно белый под фонарём, и Феликс остановился и смотрел на него как зачарованный. Он набрал Хёнджина — сказать про снег, но никто не взял трубку, и, вмиг огорчённый, словно потерявший готовые взлететь крылья, Феликс побрёл домой. Позже той ночью, стоя босиком на кухонном полу, он выдыхал сигаретный дым в пахнущий зимой воздух, дрожа от темноты вперемешку с холодом, и вдруг вспомнил то, что было таким странным, что поначалу он не смог это осмыслить: когда он набрал номер Хёнджина, ему показалось, будто он услышал, как зазвонил его телефон, где-то чуть дальше по улице. Сейчас, вспоминая этот момент, Феликс был почти уверен: ему не показалось. За ночь снегопад укрыл город торжественной чистотой, как будто не было всей этой долгой тёмной осени. Хёнджин оглянулся на свои следы, слякотно-грязные, напоминающие о том, что под этой неживой белизной ещё осталось немного чего-то так и не застывшего. Ему было немного жаль этот тёмный ноябрь. Феликс ждал его привычно у входа в парк, в тёмно-синей курточке и пушистом белом свитере, который тоже скрывал кое-что на его шее. Вчерашние снежинки на его руке почти растаяли, но запах сигарет, которые он как-то стащил у Хёнджина, запутался в высветленных волосах. Никакие следы не оставались на нём надолго: засосы сходили за несколько дней, губы почти не опухали от поцелуев и рисунки ручкой исчезали с его кожи всего за пару ночей. Эта постоянно возвращающаяся чистота восхищала и злила Хёнджина — он любил оставлять следы. В безлюдной и тёмной части парка Хёнджин целовал его до головокружения, прижав спиной к стволу старого клёна с остатками красной листвы. Феликс задыхался. Ловил ртом воздух. Отплёвывался от лезущих в рот волос, намагнитившихся о ворот свитера, и снова подставлял губы, в которые Хёнджин впивался долгими болезненными поцелуями. Хёнджин почувствовал вкус крови, но не знал, чья она была. Схватившись за лацканы его пальто, Феликс потянулся к нему так горячо, так искренне, что темнота перед глазами Хёнджина на мгновение приобрела алый оттенок. Он почувствовал язык Феликса у себя во рту, глубоко, непривычно — обычно Феликс лишь позволял целовать себя; жаркое плавное скольжение, оставляющее после себя вкус клубничной жвачки. Хотелось большего. Расстегнув куртку Феликса, Хёнджин скользнул ладонями под его свитер. Задрал тонкую майку и прижался заледеневшими пальцами к горячей коже. Феликс дёрнулся всем телом, но не отстранился и не разорвал поцелуй. Его кожа казалась обжигающе горячей — и, значит, руки Хёнджина обжигали его холодом. Хёнджин повёл пальцами вверх по его бокам, чувствуя, как по мышцам проходит невольная дрожь. Наверняка Феликсу сейчас отчаянно не хватало воздуха, но он продолжал поцелуй. Хёнджин нашёл его соски и сжал их между пальцами. Феликс потрясённо ахнул, всё-таки оторвавшись от губ Хёнджина. Всё его тело напряглось, как натянутая струна. — Пойдём ко мне? — спросил Хёнджин, терзая пальцами отвердевшие соски, маленькие и бархатистые на ощупь. — Нет. Не сегодня, — выдохнул Феликс. — Тогда к тебе? — Хёнджин нашёл губами его ушко. — Это то же самое, — произнёс Феликс, отодвинувшись, и серьёзно посмотрел ему в глаза. — Не сегодня. — Ладно, — сдался Хёнджин. Убрав руки из-под его свитера, он оттянул воротник и укусил Феликса поверх старого засоса. В его тихом, сдавленном стоне было столько же удовольствия, сколько и боли, и горького, неутолённого желания. Сигаретный дым мешался с запахом снега с улицы, затекающим через приоткрытое окно. Феликс не мог уснуть. Он вспоминал ледяные прикосновения пальцев Хёнджина, от которых до сих пор дрожало всё тело. Вёл пальцами по своей коже, повторяя их путь, и раздражённо убирал руки, понимая, что не делает себе лучше. Хотелось спать. У него болели губы. Болели засосы. Болело желание. Болело что-то в груди, каждый раз когда Феликс думал, что Хёнджин хочет затащить его в постель только для того, чтобы доказать себе, что Феликс принадлежит ему. Словно Феликс был трофеем — и не более того. Пусть так, — произнёс он про себя и повторил, чтобы смириться: — Пусть так. В бесприютной ночи все дороги выносили Хёнджина к дому Феликса. Куда бы он ни шёл, в конце концов он непременно обнаруживал себя под его окнами, замёрзшим, измученным, каким-то покинутым. Он курил, чтобы согреться. Терзал свои губы языком, пока ранки, которые у него заживали дольше, чем у Феликса, не начинали оставлять следы крови на сигарете. Терзал себя воспоминаниями о том, как держал Феликса в руках и дышал его запахом. Он смотрел на окна Феликса и представлял его в тепле постели; его светлые волосы, разметавшиеся по подушке; цитрусовый аромат его кожи. Когда-то, когда они ещё не начали встречаться, Хёнджин мог подолгу смотреть на него, и Феликс казался ему красивым, как звёздное небо или полёт птицы. Но ни звёздным небом, ни воздушным простором под птичьим крылом обладать было нельзя — а Феликсом, наверное, можно. Так ему казалось в тот момент. Но теперь он чувствовал, что сам принадлежит Феликсу — неохотно, сопротивляясь, но уже не в силах ничего с этим сделать. Феликс же казался почти недосягаемым, как зимние рассветы, всегда одинаково хрустально-ясные, сколько бы слёз ни было пролито за ночь. Докурив сигарету, Хёеджин поплотнее закутался в шарф и пошёл домой. По дворам рыскал ледяной ветер. Тёмные окна смотрели ему в спину. Что-то в сердце оставалось без ответа. Поцелуи сменялись укусами, а укусы — звериным зализыванием ранок. У Феликса дрожали колени, он цеплялся за стену подъезда, за пальто Хёнджина, за ускользающую в темноту реальность, но остановиться не мог. Поймав его ещё не согревшиеся после улицы руки, Хёнджин затолкнул их себе под футболку. Феликс пытался сопротивляться — он не хотел причинить боль, — пытался не прикасаться к его коже, пытался быстро согреть пальцы, но Хёнджин прижал его руки к своему животу; сам тут же зашипел, но не отпустил. Его кожа была горячей, и мышцы под ней напряжены. Сердце глухо забилось где-то в горле. Феликс повёл руками вверх, не в силах оторваться. Хёнджин усмехнулся ему на ухо. Его дыхание было тяжёлым и скованным. Феликс пропустил момент, когда Хёнджин перестал его держать. Его пальцы, без его сознательного решения, продолжили своё движение по телу Хёнджина: вверх, по груди, осторожно коснувшись сосков, и вниз, до жёсткого ремня брюк. Кончики пальцев проникли под него, вдоль дорожки волос, и тут же скользнули обратно. Хёнджин горячо выдохнул ему в ухо. Его рука снова легла поверх ладони Феликса и повела ею ещё ниже, по брюкам, топорщащимся в паху. У него был большой — Феликс подумал, что с ним, наверное, будет больно, и ещё подумал, что так и должно быть в первый раз. — Хочешь его? — шёпот Хёнджина прозвучал нахально и соблазнительно. Феликс хотел. До квартиры Хёнджина было всего три этажа по лестнице, и можно было прямо сейчас… Где-то в подъезде хлопнула дверь и раздались голоса. Феликс вздрогнул и выскользнул из рук Хёнджина и, не останавливаясь, не прощаясь, бросился к двери на улицу. Вкус сигарет остался нежной горечью на губах, и Феликс хотел сберечь его ещё на какое-то время: вчера он докурил последнюю из стащенных у Хёнджина сигарет. Снова шёл снег, крупный, пахнущий больше дождём, чем холодом. Он падал на лицо, на губы и руки, которые всё ещё горели чужим жаром; путался в волосах и стекал холодной водой за шиворот. Остановившись на крыльце, Феликс набрал Хёнджина. Тот снова не взял трубку. Душная, пропитанная сигаретным дымом темнота липла к коже. Хёнджин глубоко затянулся, торопливо водя рукой по члену. Удовольствие подступило горячей алой волной, но, не дойдя совсем немного до оргазма, отхлынуло, оставив только разочарование. Он не мог кончить. Он думал о Феликсе; представлял его маленькую ладошку на месте своей; воспоминал, как Феликс сжал его член через брюки… но потом к нему возвращалось ощущение пустоты, когда Феликс вдруг выскользнул из его рук и исчез где-то в ночи, и удовольствие сменялось горечью, вот уже в третий раз. Хватит уже, — подумал Хёнджин. — Нужно потушить сигарету и прекратить дрочить. Открыть окно. Пойти умыться. И попытаться уже уснуть. Но вместо этого он продолжал. Удовольствие вернулось, но оно казалось каким-то прогорклым, нездоровым, и Хёнджин уже чувствовал, что снова не кончит. Зазвонил телефон, и на экране высветилось имя Феликса. — Иди ты, — сквозь сжатые зубы процедил Хёнджин. Телефон замолчал. Потом пиликнул ещё через пару минут — Феликс прислал голосовое. Хёнджин колебался с минуту, но потом, решив, что отвратительнее, чем сейчас, ему уже не будет, рискнул прослушать. «Я просто хотел сказать «пока»… — смущённая усмешка. — Пока. До завтра. И спокойной ночи». Феликс звучал устало. Низко, чуть хрипло. Почти надломлено, со вздохом, поглотившим последний слог, и почему-то этот тихий, нежный звук скользнул по позвоночнику Хёнджина, словно прикосновение пёрышка. Оргазм пришёл мгновенно, долгий, сладкий — и оттого мучительный. Ему нужен был Феликс, здесь, в его кровати, в его руках. Он не хотел больше кончать в одиночестве. От сигаретного дыма, который Хёнджин выдыхал ему в губы, у Феликса знакомо кружилась голова. Дымная горечь оседала на языке, но Хёнджин тут же её слизывал, потом — затягивался ещё раз (Феликс в это время жадно ловил воздух) и снова выдувал дым ему в рот. Они прятались на задворках кинотеатра, где до этого смотрели фильм ужасов (во время кровавых сцен Феликс прятал лицо у Хёнджина на плече; Хёнджин громко смеялся). Рядом была пустая парковка, за ней — унылая лужайка, засыпанная снегом, с одиноким деревом в центре, а дальше — блестящий глянцевой чернотой окон закрытый ресторан. Феликса охватило чувство заброшенности окружающего мира, как будто они с Хёнджином оказались вдвоём на какой-нибудь пустой космической станции. В небе бледно и холодно светила луна. Затушив истлевшую до фильтра сигарету о стену, Хёнджин впился в шею Феликса поцелуем, закончившимся укусом. Он больше не звал Феликса к себе, не соблазнял, не торопил, но в хватке его рук стало ещё меньше нежности и ещё больше желания обладать. Той ночью, возвращаясь домой уже за полночь, Феликс всё ещё чувствовал наручники его пальцев, до боли сжимающих запястья. Ледяной ветер сушил его губы, и Феликс говорил себе, что их нельзя облизывать, но забывался и скользил языком по солоноватым трещинкам и корочкам, слизывая остатки сигаретной горечи вместе со свежевыступившей кровью. Он спрятал в карманы озябшие руки. Наткнулся на что-то чужое, чего там не было, и на ощупь определил: новая пачка сигарет. Он усмехнулся. Желание закурить было лишь продолжением желания почувствовать его поцелуй, но, даже зная это, Феликс не смог ему противиться. Холодная кровать. Остывший с утра кофе. Сигарета — единственная, которую Хёнджин оставил себе, одна на всю долгую бессонную ночь, заполненную воспоминаниями, неутолённым желанием и смутной, мечтательной болью одиночества. Не включая свет и не раздеваясь, Хёнджин забрался под одеяло. С улицы сочился тихий шум дороги в отдалении, чьи-то голоса — кто-то тоже не спал в этой ледяной ночи, и от этой мысли становилось легче. Может быть, даже получится уснуть, — подумал он, прижав пальцы к губам, которые жарко болели после долгих поцелуев. Но уснуть не получилось, он выкурил сигарету незадолго до рассвета и промаялся всю ночь, бродя по квартире, вспоминая, как выскальзывали волосы Феликса из-под пальцев, когда он тянул его голову набок и впивался губами в нежную горячую шею. Он нуждался в Феликсе сильнее, чем в сигаретах или сне; сильнее, чем в чём-либо. Феликс пришёл к нему через две ночи, устав от неутолённого желания и от самого себя. В квартире Хёнджина пахло сигаретами, кофе и снежным ветром с улицы; пахло чем-то сладко-цветочным, как от его волос и шарфа, и Феликс чувствовал себя окутанным этим нежным ароматом. Они прошли в спальню, не включив верхний свет, только маленькое бра в коридоре и тусклый ночник в самой комнате. Феликс устроился на краешке незаправленной кровати, где поверх одеяла лежало скомканное покрывало под мех. Плотно сжав коленки и нервно вцепившись в них пальцами, он слушал, как сердце бьётся где-то в горле. Хёнджин сел рядом. Провёл кончиками пальцев по его шее, убирая волосы, и прижался губами, горячими после только что выпитого кофе. Феликс закрыл глаза, зная, что сейчас ощущение захватит его полностью, и всё же боясь, что этого не произойдёт. Хёнджин развернул его лицом к себе. Впился в губы требовательным поцелуем, и Феликс не сдержал стон — быстрее, чем он ожидал от себя. Желание разлилось по телу вместе с теплом от кофе, и, закрыв глаза, он позволил уложить себя в постель. Аромат тропических цветов стал сильнее — так пахли постельное бельё и кожа Хёнджина под свитером. Прижавшись лицом к его плечу, Феликс глубоко вдохнул его, запоминая. Хёнджин погладил его по волосам, провёл рукой по спине и поцеловал растрёпанную макушку. Он старался не торопиться, но за его нежностью Феликс слишком отчётливо ощущал еле сдерживаемое желание, напряжением пробегающее по крепким мышцам. Поцелуями не давая Феликсу возможности думать или засомневаться, Хёнджин начал избавлять их обоих от одежды. Его руки касались голых боков и беззащитного живота. Пальцы катали напряжённые соски, окончательно сбивая дыхание. Когда Хёнджин скользнул ладонью по его бёдрам, Феликс невольно попытался сжать ноги, но уступил почти сразу. Феликс волновался слишком сильно. Хёнджин это знал, но никто из них не захотел бы остановиться сейчас. Оставив на его губах ещё один поцелуй, Хёнджин потянулся к стоящей у кровати тумбочки. Феликс слышал, как открылась дверца, потом — что-то грохнулось об пол. Не удержавшись, он захихикал, и Хёнджин усмехнулся тоже, и после этого волнение стало спадать. Найдя на ощупь презервативы и смазку, Хёнджин положил их на кровать. Они оба были уже полностью раздеты, тело Хёнджина казалось обжигающе горячим, и каждое прикосновение к его коже было сладким и смущающим. Остановившись на мгновение, Хёнджин огладил лицо Феликса, убирая мешающиеся волосы. Его глаза были смолянисто темны, и Феликсу хотелось бы знать, о чём он думал в этот момент. Его руки скользнули по телу Феликса, от ключиц до бёдер, и медленно, с откровенным наслаждением развели его ноги в стороны. Феликс резко, влажно вздохнул, почувствовав на себе его взгляд. — Хёнджин? — Что? — тихо откликнулся тот, под ресницами — тусклый, голодный огонь. — Прежде чем мы сделаем это… Он сбился. Замолчал. Хёнджин ждал продолжения. — Я хочу, чтобы ты знал, — снова начал Феликс. — Я люблю тебя, — произнёс он и настойчиво взглянул ему в глаза: — Ты же знаешь это? Хёнджин молчал так долго, что стало ясно, что не знает. Даже не подозревает об этом. — Я люблю тебя, — повторил Феликс, чувствуя себя растерянно, неловко и глупо из-за того, что выбрал такой момент. И всё же — он не смог бы зайти дальше, не сказав. Он обнял себя за плечи, вдруг обратив внимание на то, как холодно было в комнате и как тянуло из окна сквозняком. Резко выдохнув, Хёнджин тряхнул головой, будто освобождаясь от наваждения, и склонился к самому лицу Феликса. Его волосы скользнули по губам. Дыхание коснулось уха. — Наверное, я тебя тоже, — после паузы признался он тихо, словно это был секрет. Феликс удивлённо вздохнул — он тоже не подозревал. Почему-то он никогда не думал, что Хёнджин может любить — тем более, его. Он повернул голову, пытаясь заглянуть ему в лицо, но в этот момент Хёнджин поцеловал его, нежнее, чем обычно. Они продолжали целоваться, в то время как скользкие от смазки пальцы Хёнджина проникли внутрь, сразу два. Феликс застонал, стараясь расслабиться, стараясь дать Хёнджину всё, чего он захочет. Его тело реагировало дрожью, сопротивлением, обжигающим желанием. — Всё хорошо, не бойся, — шептал Хёнджин, осторожно растягивая его и добавляя третий палец. Пальцы скользили легко, и это было даже почти не больно. Хёнджин провёл кончиком языка по его шее. Склонился к груди, по очереди втягивая в рот его соски и прихватывая их зубами. Феликс не понял сам, как вышло, что он начал насаживаться на пальцы Хёнджина, но Хёнджин заметил это сразу. Усмехнувшись, он окинул Феликса взглядом — и вытащил пальцы. Феликс ахнул, только сейчас осознав, каким мучительным стало неутолённое желание. Положив руки ему на бёдра, Хёнджин развёл их ещё чуть шире, внимательно наблюдая за его реакцией. — Что ты делаешь? — спросил Феликс, чувствуя, как загораются от стыда щёки. — Любуюсь, конечно. Хёнджин провёл большим пальцем по ложбинке между ягодиц. Дразня, надавил на чувствительное отверстие, погружая палец на одну фалангу и снова вынимая, разглядывая при этом Феликса во всех подробностях. Феликс протестующе замычал, попытавшись прикрыться руками, но Хёнджин убрал их. Облизнув губы, он коротко прижался к внутренней стороне его бедра и поставил ещё один засос, маленький, но болезненный. Феликс тихо ойкнул, но от мысли, что теперь в засосах будет не только его шея, желание обожгло его новой волной, вдруг заставив изогнуться перед Хёнджином. — Красивый, — выдохнул тот. Он замер в нерешительности, потом спросил: — Можно без резинки? Феликс кивнул — он тоже хотел этого так. Кусая губы, он смотрел, как Хёнджин наносит смазку на свой член. Он волнения было трудно дышать — он боялся боли, боялся новой волны стыда. Боялся такой близости — и одновременно хотел этого до умопомрачения. Усмехнувшись чему-то своему, Хёнджин навис над ним, устроившись между его бёдер. Его член прижался к нежной кожице между ягодиц, и Феликс рвано вздохнул, ожидая проникновения, но Хёнджин медлил — он только тёрся об него членом, заставляя дрожать от нетерпения. Не выдержав, Феликс приподнял бёдра, пытаясь насадиться на него. Тело начинало действовать как будто само, и это ощущение — как будто он мчится куда-то без тормозов — только ещё сильнее раззадоривало его. Хёнджин хрипло засмеялся. Добавив ещё смазки, он прижал головку к входу в его тело, и Феликс замер, даже не дыша. Остановив взгляд на его лице, Хёнджин начал входить — медленно, словно хотел, чтобы Феликс прочувствовал каждый миллиметр. И Феликс чувствовал. Это было непристойно и хорошо; немного больно — как и должно было быть в первый раз. Хёнджин вошёл целиком и замер на несколько долгих секунд, но потом, быстрее, чем Феликс успел привыкнуть, сжал его бёдра, удерживая на месте, и резко вышел. Феликс ахнул от внезапного ощущения пустоты. — Ты ведь даже пальцами себя не трахал, да? — усмехнулся Хёнджин. Его губы, и руки, и плечи дрожали так явно, что Феликс видел это. — Хочу, чтобы ты запомнил… Он вошёл снова — медленно, сладко. Стыдно до того, что хотелось плакать. И снова вытащил член быстрым движением, от которого Феликс вздрогнул всем телом. Не справляясь с собой, Феликс тихо захныкал и закусил пальцы. — Не мучай меня, — выдохнул он Хёнджин окинул его долгим взглядом, словно пытаясь впечатать этот образ навсегда, и вошёл одним глубоким толчком, заставившим Феликса вскрикнуть. Он больше не медлил, не давал времени привыкнуть. Он сразу начал трахать Феликса быстрыми размашистыми рывками, которые приносили одновременно боль, удовольствие и чувство полной потери контроля. Схватившись за его плечи, Феликс закусил губу, пытаясь сдержать стоны, но они вырвались всё равно, влажными всхлипами, почти плачем. В груди было горячо от смешавшихся в хаос чувств. Поймав его губы в коротком поцелуе-укусе, Хёнджин прижался к нему всем телом, чуть сбавив темп, и наслаждение стало чистым, медово-пряным. Его член скользил плавно, заполняя Феликса до предела. Ощущение было слишком непривычным — но это делал Хёнджин, и, значит, это не могло быть чем-то плохим. Феликс перестал сдерживать стоны. Перестал пытаться вернуть себе ощущение контроля, отдавшись полностью своему желанию и Хёнджину. Широко раскинув ноги, он подкидывал бёдра навстречу его движениям. Звал его по имени. Вылизывал его шею и ключицы, не в силах оторваться. Ему хотелось чувствовать Хёнджина так полно, как только возможно. Хотелось вжиматься в него, пока не начнёт казаться, что они срастаются кожей, и остаться так навсегда. — Не отдам тебя никому. Не отпущу, — выдохнул Хёнджин ему в ухо, в его тоне — что-то очень близкое к отчаянию. Феликсу захотелось повторить, что он любит его и что никуда, никогда не уйдёт, но в этот момент удовольствие накрыло его тёмной, стирающей все мысли волной. Забившись в долгом оргазме, Феликс услышал глухой, низкий стон Хёнджина и понял, что он кончил тоже. Темнота собственной спальни ощущалась непривычно, почти незнакомо теперь, когда Феликс, свернувшись клубком, спал у Хёнджина под рукой. Сам Хёнджин заснуть не мог и только слушал его тихое, глубокое дыхание и перебирал мокрые после душа волосы. От Феликса пахло сигаретами Хёнджина и его цветочным гелем для душа. Феликс спал в его футболке. В его постели. Со следами его рук и поцелуев по всему телу, и Хёнджин надеялся, что они уходили глубже телесной оболочки. Их признания, казалось, всё ещё дрожали в воздухе комнаты — они тоже оставили след, и темнота казалась живой от их неслышного эха. Это чувство не уйдёт, — подумал Хёнджин. — Оно уже изменило нас. Сквозь незашторенное окно в комнату лился лиловый свет городской ночи. Там снова шёл снег. Повеяло холодом. Подтянув одеяло, Хёнджин укутал Феликса — сам он не мёрз. Феликс вздохнул во сне и прижался к его боку. Он будет здесь, когда я проснусь, — подумал Хёнджин и с этой мыслью смог наконец-то уснуть.