nothing else matters

🎵 metallica — nothing else matters

По правде говоря, в «La Squadra» временами я ощущаю себя чем-то вроде ненужной детали в безупречно работающем механизме. Будучи единственной женщиной среди них, я из кожи вон лезу, чтобы стать незаметнее, но нежеланное внимание всё равно находит меня, цепляется за пятки холодными пальцами. Мелоне постоянно смотрит на меня, как на кусок мяса. Иногда я прямо чувствую, как он раздевает меня взглядом. Формаджо не упускает случая откинуть ядовитую шутку. Гьяччо, кажется, презирает сам факт моего существования, моего отсутствия стенда, моей инаковости. Прошутто же просто игнорирует. Его ледяное безразличие, пожалуй, обиднее откровенной злобы. Будто я пустое место, недостойное даже презрительного взгляда. Полезна я лишь одним — способностью выудить любую тайну из цифровых недр, заставить сети говорить там, где люди молчат. Мой ноутбук стал продолжением рук, барьером и щитом, единственным, что связывает меня с этим миром на равных. Даже Мелоне, с его вечным голодом в глазах, порой вынужден склонить голову к моему экрану, прося совета. Что ж, хоть в этом я преуспела. Состояние души, если честно, такое же изношенное и серое, как эти стены. Я сжимаюсь в комок, стараюсь не дышать громко, не встречаться ни с кем взглядом, забиваюсь в самый дальний угол.

Но всяко лучше, чем раньше. Потому что раньше было хуже.

Раньше была бесконечная грызня за жалкие копейки, страх перед завтрашним днём, пустота в холодильнике и в груди. Теперь же у меня есть всё: крыша, еда, своя ниша.

И всё это благодаря Ризотто.

Он один не вписывается в эту картину всеобщего отчуждения. В нём нет навязчивого, плотского интереса Мелоне или ядовитого зуда Формаджо, только холодное уважение. Он как грозовая туча, нависшая над всей бандой — молчаливая, заряженная скрытой мощью, от его меланхоличной суровости веет таким же беспросветным холодом, как от мраморной плиты. Именно Ризотто незримо встаёт между мной и остальными, одним взглядом и резким движением брови обрывая любые попытки задеть меня. Его защита не показная, в ней нет жалости.

И я безмерно благодарна ему за это.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

Ливень застал нас врасплох, а потому идти до убежища не было ни смысла, ни сил. Слишком далеко, опасно, а такси в этой части города как будто вымерло, растворившись вместе с последними проблесками сухого асфальта. Голос Ризотто прорывается сквозь сплошной рёв воды. Глухой и негромкий, он ударяет по сознанию чётче, чем раскат грома: — Сегодня останемся у меня. Я едва разбираю слова, не веря ушам, переполненным шумом дождя. — Прости? — Говорю, переночуем у меня. Квартира близко. — А… ладно, — срывается с губ. В ту же секунду внутри всё странно и нелепо ёкает. Мысль просачивается сквозь онемение от холода: я никогда не переступала порог его личного пространства. Никогда не видела его вне привычных стен и вне миссий. Это было что-то новое.  Через несколько минут мы уже входим в дом, поднимаясь по скрипучей лестнице к его квартире. Ризотто идёт впереди, его тень тяжело и беззвучно перетекает со ступени на ступень, а я отстаю, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости и пронизывающего до костей холода. Сегодняшняя миссия вытянула из меня всё, оставив внутри тягучий осадок и дрожь в коленях. Внезапно он приостанавливается, оборачивается и глядит на меня сверху вниз.  — Ты там живая? Я слабо киваю и снова цепляюсь за перила, заставляя ноги двигаться. Хорошо, что сегодня я именно с ним, а не с Гьяччо, например. Тот бы уже сто раз рявкнул, обозвав обузой и размазнёй. Или не с Прошутто, чьё тихое презрение игнорировало бы сам факт моего отставания, просто стирая меня из реальности. Дрожь становится неконтролируемой, мелкой и частой, когда Ризотто, наконец, поворачивает ключ в замке, и скрип открывающейся двери звучит как спасение. Он пропускает меня вперёд. Ледяные капли с мокрых волос противно скатываются на лоб, за воротник, под одежду, и мысли сплываются в одно сплошное навязчивое желание — тепло. Сейчас оно важнее всего. Камин, чтобы растереть перед ним закоченевшие пальцы. Горячий душ, чтобы отмыть с кожи этот липкий холод. Грубое шерстяное одеяло, чтобы завернуться и забыться. Что угодно, лишь бы это пронзительное леденящее нутро ощущение наконец отпустило. Ризотто исчезает в полутьме прихожей, пока я застываю на пороге, мокрая, растерянная, отключившаяся от усталости. Мысли вязнут, как в паутине, и я просто смотрю на водяные капли, падающие с моего рукава на пол. Он возвращается через несколько секунд, в его руках сложенная светлая ткань. — Вот, — протягивает он. — Чистое полотенце и футболка. Беги скорей в душ. Дрожащими пальцами я хватаю сухие вещи, бормочу что-то невнятное, похожее на «спасибо». Неловкость и стеснение размываются и тонут под накатывающей волной одной простой животной потребности — согреться. Хочется только этого. Я почти стону, когда струи горячей воды наконец обжигают кожу, смывая липкий холод и грязь. Упираюсь лбом в прохладный кафель, закрываю глаза и просто стою так пару минут, позволяя теплу проникать внутрь, растворяя дрожь в костях. Пар заполняет лёгкие, а сознание на миг уплывает в никуда. — Всё в порядке? Лёгкий стук в дверь вырывает меня из этого транса. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. — Д-да, всё нормально… Я сейчас, извини. Только сейчас замечаю, как густой пар уже заволок всё зеркало, повис в воздухе душной пеленой. — Не торопись. Ты просто… затихла. Голос за дверью глухой, но без раздражения. И всё равно вылезать из-под этой почти болезненно приятной воды совсем не хочется. Но заставлять его ждать, мёрзнуть в мокрой одежде — мысль ещё более невыносимая. В конце концов, это его дом.  Поспешными резкими движениями вытираюсь насухо. Полотенце чуть грубоватое, но пахнет свежестью и чистотой.  Надеваю футболку. Ткань, огромная и просторная, обволакивает, поглощает меня целиком, свисая почти до колен. Я тону в ней, но внутри наконец-то сухо и тепло. Выхожу из ванной, волосы мокрым тяжёлым снопом падают на плечи. Ризотто сидит на кухне, у стола, и поворачивает голову. И впервые за всё время (я вижу это чётко) в уголках его губ шевельнулась тихая усмешка. Его взгляд медленно скользит по мне, с ног до головы, задерживаясь на слишком длинных рукавах, на том, как ткань висит на моей более хрупкой фигуре. — Выглядит забавно. Я сама опускаю взгляд, на эти рукава, на складки ткани. — А… да, — выдавливаю из себя. — Спасибо, что одолжил. Он, такой же промокший и уставший, скрывается за дверью ванной, а я бреду в сторону комнаты. Квартира хоть и однокомнатная, но дышит пустотой, просторной и безликой. Ни лишних предметов, ни следов жизни, только необходимый минимум, расставленный с холодной точностью. И я вдруг замираю на пороге. Потому что вижу кровать. Всего одну. Ни дивана, ни раскладушки, вообще ничего. Просто широкое, застеленное тёмным покрывалом ложе посреди этой пустоты. Тихо выдыхаю, проводя рукой по влажным волосам, и отступаю. Погружаюсь в мягкое кресло у окна, поджимая под себя колени. За стеклом дождь отбивает тяжёлый монотонный ритм, сливаясь с гулом в собственной голове. Мысли стучат так же громко и бессвязно, пока усталость не накрывает с головой, уводя на пару минут в поверхностную дрёму, где шум дождя и стук собственного сердца — одно целое. Я просыпаюсь от тяжёлых размеренных шагов. Ризотто заходит в комнату, и это зрелище заставляет меня внутренне содрогнуться, забыв как дышать. В его руке та самая шапка, её колокольчики издают презабавный звон-перезвон. Но это не главное. Главное, что я впервые вижу его без головного убора. Светлые серебряные волосы, короткие и слегка влажные, невероятным контрастом оттеняют чёрную склеру и кроваво-красные ирисы его глаз. И, чёрт возьми… он без футболки. В одних простых тёмных штанах, обнажённый по пояс. Каждая мышца, каждый шрам, каждая линия его торса теперь видна. Внутри у меня всё цепенеет и сжимается от восхищения. Ризотто окликает меня по имени, вырывая из ступора. Я резко поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом. — М? — Ты пялишься. Мысленная пощёчина раскалывает сознание. Идиотка. Полнейшая, безнадёжная идиотка. — А-а… Я… Извини, — слова путаются, язык будто ватный. — У тебя… э… красивые волосы… Господи, да убейте меня прямо сейчас! Нет, лучше я сама исчезну. Сгорю от стыда на месте. — Красивые волосы? — и снова эта улыбка в уголках его губ. На этот раз она чуть шире и более ехидная. Серебристая бровь медленно приподнимается. Это позор. Пожизненный. Он делает шаг вперёд, быстро и неожиданно. Прежде чем я успеваю отреагировать, он натягивает на мою голову свою шапку. Колокольчики оглушительно звякают прямо у виска. Отступает на шаг, окидывает меня оценивающим взглядом, и едва сдерживаемый смешок прорывается сквозь его каменное выражение. — Какая прелесть... Встань-ка. Я послушно встаю, и только теперь наконец осознаю всю подавляющую разницу в нашем росте. Передо мной настоящая стена из 185-ти сантиметров отточенной массы, где каждая мышца лежит под кожей чётким рельефом. Да, раньше тоже приходилось задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом, но прямо сейчас я чувствую себя совсем уж мелким муравьишкой. Его тяжёлые руки ложатся мне на плечи, твёрдо и уверенно разворачивая к большому зеркалу в углу комнаты. Отражение и впрямь нелепое: я, утонувшая в безразмерной футболке, и этот дурацкий головной убор с бубенцами, беззаботно звенящий при малейшем движении. Не могу сдержать короткий смешок, вырывающийся сам собой. Сама уже не помню, когда в последний раз на моём лице появлялось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Ты голодная? — голос звучит прямо над самым ухом. — Хочешь, закажем что-нибудь? Желудок в ответ сжимается в тугой комок, но аппетита нет. Ничего, кроме усталости. — Не надо. Я не голодна. Он ещё какое-то время молча смотрит на наше отражение, его лицо непроницаемо. — А ты чего в кресле уселась? Могла бы в кровать лечь. Я опускаю глаза, глядя на это несчастное старое кресло. — Да я и тут могу поспать, мне не принципиально… Молчит. Слишком долго. Поворачиваюсь, чтобы встретиться с его взглядом, и замираю. Боже, он смотрит на меня так, будто я только что заявила, что Земля плоская. — Ты сейчас шутишь? Конечно, шучу, как же иначе? Ведь я известна своим искромётным чувством юмора! Срываю с головы дурацкую шапку и протягиваю ему. Чувствую, как жар стыда накатывает новой волной. — Забудь. Мысль о том, чтобы лечь с ним в одну кровать всё ещё кажется кощунственной, и уж тем более под одно одеяло. Но спорить сил больше нет. С трудом заставляю себя перебраться на край матраса, кое-как укрываюсь мягким одеялом, и вся моя воля теперь направлена на одно — заснуть. Поскорее заснуть, пока он, стоя у сушилки, развешивает наши мокрые вещи.

✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧

Боже мой, я так смертельно устала! Умираю от всепоглощающей слабости, глаза слипаются, а тело и сознание изломаны, перемолоты, и не только сегодняшним днём, просто слишком много всего накопилось внутри. А сон, зараза, и не думает приходить. Я уже потеряла счёт времени и собственным бесполезным метаниям, уже не помню, сколько раз переворачивалась с боку на бок, стараясь затеряться в складках чужого одеяла. Если бы Ризотто сейчас, впервые за всё время, рявкнул на меня, выгнал вон в этот кромешный ливень, я бы прекрасно его поняла. Заслужила. А дождь, как назло, всё ещё яростно долбит по стёклам, и каждый удар отдаётся в висках тупой болью. Я уставилась в темноту, которая пульсирует перед глазами, и кажется, ещё немного — и череп просто не выдержит, треснет по швам. — Ты не спишь? — его голос прорывается сквозь шум дождя и гул в голове, тихий, хрипловатый от недавнего пробуждения или такого же бодрствования. Он тоже не спит. Естественно. Какой тут может быть сон, когда рядом такая беспокойная и нервная обуза? — Нет… — выдыхаю я почти шёпотом, не в силах повернуться к нему лицом. Слышу, как щёлкает выключатель, и мягкий приглушённый свет прикроватной лампы заливает комнату, отбрасывая наши искажённые тени на стены. — Повернись. Делаю это нехотя, медленно, всё ещё избегая его взгляда. — Ты нормально себя чувствуешь? Его ладонь, неожиданно тёплая, касается моего лба, а пальцы, грубоватые и в то же время на удивление аккуратные, скользят по моей щеке, сметая с кожи невидимое напряжение. Сердце в груди замирает на секунду, а потом обрушивается в тахикардию, бешено колотясь. Это точно он? Тот самый хмурый, молчаливый Ризотто? — Вроде да, — выдавливаю я. — Прости, пожалуйста, мне просто… не уснуть. Чувство вины накрывает с новой силой. Я сама не сплю, и другим не даю — ну что за напасть? — Тебя что-то тревожит? Его чёрно-красные глаза просверливают меня насквозь. Раньше этот взгляд заставлял все внутренности сжиматься, в нём было что-то до ужаса чуждое, особенно в первые дни. А сейчас он кажется мне невероятно красивым. — Нет. Просто накопилось. Всё и сразу. — Расскажешь? — Не хочу. Не сейчас, по крайней мере. Он молча вздыхает. Его рука всё ещё на моей щеке, большой палец медленно водит по скуле. Я вижу, как его взгляд начинает блуждать, скользит с моих глаз на губы, задерживается там, снова поднимается вверх. Тишина в комнате густеет, и только барабанящий за окном дождь отбивает неровный ритм. Подушечка большого пальца вдруг проводит по моей нижней губе. Почти невесомо, но от этого прикосновения всё внутри обрывается и замирает. Он не отводит взгляда от её контура. — Ризотто? — его имя срывается с моих губ шёпотом, хриплым от напряжения. Он резко поднимает глаза, встречая мой взгляд. Серебристые брови чуть взлетают вверх в беззвучном вопросе. Я молчу секунду, другую. Просто смотрю на него, на эту трещину в его каменной маске, а потом выдыхаю тихое:

«Можно»

И до чего же его губы на удивление мягкие. Нежные. Совсем не такие, какими должны быть у человека, привыкшего к свисту пуль и хрусту костей. Это сводит с ума. Меня ещё никогда так не целовали. Ризотто не просто прикасается — он поглощает. Чувственно, пылко, с таким жаром, что опаляет кожу, и с таким трепетом, что всё внутри замирает в благоговейном ужасе. Это невероятно. Я сама не замечаю, как мои руки впиваются в его пепельно-серебряные пряди, короткие и чуть колючие на ощупь, и притягиваю его к себе ещё ближе, ещё глубже, отвечая на поцелуй с той же ненасытной жадностью. Сердце, готовое разорвать грудную клетку, бешено колотится, и пусть. Пусть. Ничего больше не хочу. Только его. Порыв рождается сам собой. Я прерываю поцелуй, отстраняюсь на мгновение, ровно настолько, чтобы толкнуть его обратно на подушки, и сама нависаю сверху, оседлав его бёдра. Наклоняюсь снова, губы встречаются в новом, более властном поцелуе. Мои ладони скользят по его скулам, шее, цепляются за выпуклости ключиц. Мне нужно запомнить это не только глазами, но и тактильно, кожей, каждую выпуклость, каждый шрам, каждый изгиб этой совершенной мускулатуры. — Я хочу тебя, — вырывается у меня шёпотом прямо ему в губы. Вся та застенчивость, что сковывала меня годами, вся робость — их будто волной смыло. И слава богу. Я устала от них. — Вот как? Он приподнимается, сильные руки обхватывают мою талию, губы впиваются в чувствительную кожу шеи. Я сдавленно стону, запрокидывая голову, отдаваясь этому. Его ладони под футболкой скользят по моей спине, и от их грубоватой теплоты по коже бежит мелкая дрожь. Горячий, влажный язык находит через тонкую ткань один из сосков, дразнит, обжигает натиском. И этого, чёрт возьми, уже более чем достаточно, чтобы между моих бёдер всё сжалось и предательски намокло. Ризотто не торопится. Он исследует меня, как бесценную карту. Поцелуи, жадные и беспорядочные, рассыпаются по моей коже. Плечи, ключицы, снова шея. Я впиваюсь пальцами в его волосы, теряя всякое чувство времени и места. Мои же руки, будто живые сами по себе, тянутся вниз, к резинке его штанов. И я уже чувствую его каменную твёрдость, пульсирующую через ткань. Он издаёт прерывистый вздох, когда мои пальцы стягивают с него штаны и трусы, освобождая налитый кровью член. Он твёрдый и горячий, и мне уже не терпится ощутить его вкус, впустить внутрь себя эту часть его. Ризотто тихо стонет, издаёт низкий звук, больше похожий на рычание, когда я обхватываю его плоть ртом. Медленно и не торопясь начинаю задавать движения вверх и вниз. Его пальцы вплетаются в мои волосы, направляют, задают ритм, но без обычной для него безжалостности, а наоборот, с сосредоточенной и властной нежностью. Я уже сама стону от осознания того, что доставляю ему удовольствие, что это я заставляю его терять контроль. — Расслабь горло, — шепчет он, рука слегка надавливает на затылок. Я послушно расслабляю мышцы, насколько это возможно, позволяя ему войти глубже, почти до самого основания. Его ответный стон, глубокий и сдавленный, посылает по моему позвоночнику электрический разряд. Внутри всё сжимается в ответ, влажные складки предательски пульсируют от собственного возбуждения. Через несколько минут я отстраняюсь, вбирая воздух. Тонкая блестящая нить слюны тянется от его члена к моим опухшим губам. Я сглатываю, а он большим пальцем медленно стирает влагу с моего уголка рта. Дальше всё происходит быстро: он сбрасывает с себя остатки одежды и одним плавным движением стягивает с меня футболку. Тёмный, неотрывный взгляд жадно скользит по моему обнажённому телу, и под этим взглядом кожа будто горит. Вместо того, чтобы положить меня перед собой, он разворачивает меня спиной, прижимая к своей широкой, горячей груди. Его твёрдый член упёрся мне в поясницу, и я издаю едва слышный вздох. Хочется уже почувствовать его внутри, это обещанное растяжение, но он не спешит. Вместо этого он заламывает мои руки назад, удерживая их одной сильной кистью в районе поясницы. Другая поднимается к моей шее, ладонь ложится на горло, пальцы слегка сжимаются. Кажется, если бы он захотел, он мог бы придушить меня одной рукой, не приложив и толики усилий. Горячее дыхание и губы касаются чувствительного места за ушком, и я невольно вздрагиваю, прогибаясь в его захвате. И только тогда его свободная рука наконец скользит вниз по животу, затем ещё ниже, к уже влажному и сочащемуся от желания входу. — Хочешь, чтобы я оттрахал тебя пальцами? — ехидный шёпот проникает прямо в ухо, и от этих слов я чуть не схожу с ума. Всё внутри вздрагивает, бёдра невольно дёргаются. — Д-да, пожалуйста! — я почти визжу, понимая, как жалко и развратно это выглядит, но почему-то именно от этого осознания внутри всё начинает пульсировать ещё сильнее. Два пальца резко и легко входят внутрь, без лишних церемоний, и у меня перехватывает дыхание. Я не могу сдержать громкий стон, запрокидывая голову ему на плечо. — О-о-ох, какая же ты мокрая… — он вынимает пальцы, медленно раздвигая их перед моими затуманенными глазами, и я вижу, как между ними натягиваются тонкие паутинки моей же смазки. — Не стыдно? — Ризот…то… — я беспомощно виляю бёдрами, умоляя без слов, чтобы он снова заполнил эту пустоту. — Я задал вопрос, — строго произносит он, губы мягко прикасаются к моей шее. — С-стыдно, — в смущении пищу я. Пальцы снова входят в меня, глубже, увереннее, и я жалобно выдыхаю, теряя остатки контроля. Он наклоняется, ловит мои губы в жадном поцелуе, и я тихо хнычу ему прямо в рот, пока его пальцы находят внутри чувствительное местечко, от которого всё тело содрогается в спазме. В какой-то момент я просто обмякаю в его хватке, полностью отдаваясь волне накатывающего наслаждения, слишком сильного, чтобы ему сопротивляться. Через какое-то время он отпускает мои руки и переваливается на спину, и я, ошеломлённая, едва успеваю перевести дух, когда чувствую, как он притягивает меня к себе. — Иди сюда, — хрипло приказывает он, не сводя с меня тёмных глаз. Я уже почти сажусь сверху, направляя его твёрдый, пульсирующий член к своему влажному входу, отчаянно желая почувствовать это наполнение, как он резко останавливает меня рукой на животе. — Нет. На лицо, — хмуро бормочет он. — Чего? — переспрашиваю я, не веря ушам. — Сядь мне на лицо, — он тянет меня за собой, мои бёдра оказываются прямо над его ртом. Я робко приседаю, позволяя ему слегка коснуться языком моего перевозбуждённого клитора. Этого прикосновения достаточно, чтобы я ахнула и инстинктивно отпрянула вверх. Но его руки, лежащие на моих бёдрах, железны. Он неумолимо прижимает меня обратно, заставляя опуститься ниже, и отстраняется лишь на секунду, чтобы едва сдержать лёгкое раздражение: — Блять, ты можешь сесть на меня всем весом? — Н-но я… Я боюсь тебя раздавить… — лепечу я, сгорая от стыда и нерешительности. — Мне нужно, чтобы ты меня раздавила, чтобы придушила ляжками!— слова вырываются почти звериным рычанием. — Я хочу всю тебя, поняла? Я не успеваю ни ответить, ни осмыслить. Руки неистово сжимаются на моих ягодицах, Ризотто со всей мощью вжимает меня в себя. Язык, горячий и безжалостный, впивается в самые чувствительные места. Я громко ахаю и инстинктивно упираюсь ладонями в стену над изголовьем, пальцы скребут по обоям, а волна дикого удовольствия вышибает из лёгких последний воздух. Одна моя рука судорожно впивается в его пепельные волосы, сжимая их в кулаке. Стоны, короткие и надрывные, вырываются из груди один за другим, не давая перевести дух, и где-то в глубине, в самом низу живота, начинает образовываться тугой узел. — Ризотто… — имя срывается потерянным шёпотом. Я пытаюсь отодвинуться, дать себе передышку, но его руки безжалостно пригвождают меня обратно. — Ризотто, я сейчас кончу! — кричу я уже почти в панике, чувствуя, как эта волна набирает силу, сметая все мысли. А ему, кажется, всё равно. Ему только это и нужно. Он отвечает низким рычанием прямо в мою плоть, и его язык, его губы только ускоряют свой яростный ритм, становятся ещё более требовательными и безжалостными. И я сдаюсь. Сдерживаться больше нет сил. Кажется, я сжимаю его волосы чуть ли не до боли, и уже не знаю, дёргаю я бёдрами, чтобы вырваться, или, наоборот, впиться в него глубже, отчаянно пытаясь продлить это сладкое мучение. Кричу что-то бессвязное, извиваюсь в его железной хватке, терпя эту агонию наслаждения, которое разрывает меня изнутри. Когда он наконец отпускает меня, я безвольно обрушиваюсь на матрас, вжимаясь лицом в прохладную ткань подушки. Тело тяжёлое, а из груди вырываются усталые и прерывистые постанывания. Ризотто приподнимается надо мной, и в полумраке я вижу, как его язык медленно проводит по губам, смахивая остатки влаги, а затем он вытирает рот тыльной стороной ладони. — Какая же ты вкусная. Я бы мог делать это вечно. — Прекрати говорить такие вещи… — смущённо бормочу я, глубже зарываясь лицом в подушку. Его пальцы аккуратно приподнимают мой подбородок, принуждая повернуться, и нежные губы мягко касаются лба. — Знаешь, менее робкой ты мне нравишься больше. Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но он уже пристраивается сзади, руки ложатся на мои бёдра, и я приподнимаю их, подаваясь навстречу, чтобы ему было удобнее. Тёплая ладонь медленно скользит по округлости моей ягодицы, и я чувствую гладкую, твёрдую головку его члена, которая медленно проводит по моим влажным чувствительным складкам. Я цепляюсь за край подушки, когда он медленно начинает входить. Сдавленно и жалобно выдыхаю, всё тело на мгновение замирает, напрягаясь против этого непривычного, давно забытого растяжения. — Тебе не больно? — он вдруг останавливается. — Нет, просто… — жмурюсь. — У меня пару лет не было секса. Он с терпеливым усилием проталкивается в меня, и его член, наконец, полностью проскальзывает внутрь. Я резко подаюсь всем телом вперёд, издавая хриплый выдох. Это потрясающе. Он заполняет меня до предела. — Значит, мы это исправим. Ризотто не спеша и выверенно начинает двигаться, каждый толчок отдаётся во всём теле. Наклоняется ближе, губы мягко прикасаются к моей щеке, к виску. Я не могу сдержать слабой и томной улыбки, которая появляется сама собой.

Я и не против.

Время утрачивает всякий смысл, растекается густой массой где-то за пределами этой кровати и сплетённого дыхания. Мы не в силах оторваться друг от друга. Не физически, а как будто на каком-то клеточном уровне, где его сердцебиение становится моим, а мои стоны — продолжением его рычащего выдоха. Он захватывает мои губы в нежном и одновременно страстном поцелуе. Я почти кричу ему в рот, когда очередной глубокий толчок вышибает из меня все остатки воздуха и мысли. Затем он отрывается и переворачивает меня на спину, нависает надо мной, заслоняя свет лампы, и снова входит. Движения становятся порывистее, грубее, от каждого толчка я съезжаю по простыне, всей душой желая, чтобы это никогда не заканчивалось. Обнимает меня, прижимает к своей горячей груди так крепко, что рёбрам больно. Поцелуи рассыпаются хаотичным дождём: губы, шея, ключицы, снова губы — куда только можно дотянуться, пока мои руки безжалостно царапают его широкую спину. Голова запрокидывается в назад, глаза закатываются. Кажется, ещё немного, и сознание сорвётся с крючка, уплывёт куда-то пустоту. Все тревоги, все тяжёлые мысли, весь тот груз, что давил на плечи — всё это улетучилось, испарилось под жаром его кожи. В голове больше нет места ни для чего, кроме него. Кроме Ризотто. Кроме его невесомых, но жгучих поцелуев. Кроме этой до странного нежной доминации. Кроме этих невероятных, сотрясающих до самого нутра ощущений, которые он мне дарит.

А остальное не важно.

Я чувствую, как новый виток наслаждения начинает клубиться внутри, и тело, уже измученное, обмякает окончательно. Сил сопротивляться не остаётся вовсе. — Ризотто, я… Я сейчас снова… — Я тоже близко, — он тяжело дышит мне в шею. — К-куда мне… закончить… — Внутрь, пожалуйста! — впиваюсь пальцами в его плечи. — Хочу почувствовать всего тебя! Это происходит почти синхронно. Его тело содрогается в последней судороге, а внутри меня разливается обжигающая волна. Слишком горячо. Слишком много. Невыносимо до ужаса и до слёз приятно. Мой собственный крик рвётся из горла, и ему приходится прикрыть мне рот рукой. Тишина после ложится бархатной пеленой, и только наши неровные сиплые вздохи разрезают её. По щекам против моей воли начинают катиться слёзы, и я тихо всхлипываю, не в силах сдержать эту странную разрядку. Ризотто тут же отстраняется, приподнимаясь на локте. Чёрно-красные глаза снова пронзают насквозь, в них мелькает неподдельная тревога. Подушечка большого пальца осторожно смахивает слезинку с моей щеки. — Всё хорошо, — сразу заверяю я, потому что так и есть. — Ты плачешь. — Ризотто, всё хорошо! — настаиваю я, пытаясь улыбнуться. — Тебе было больно? — он не отступает, сверлит взглядом, ищет правду под слоями дрожи и слёз. Спорить и объяснять нет никаких сил, и я просто пылко целую его в губы, пальцы снова запутываются в пепельных прядях. — Мне было слишком приятно, — шепчу я. Он отстраняется и долго, пристально смотрит на меня. Недоверие медленно тает в его взгляде, уступая место неохотному принятию. Становится тихо, и дождь за окном тоже, кажется, умолкает. Я лежу, уставившись в потолок, веки тяжелеют. Ризотто устроился у меня на груди, пальцы лениво перебирают прядь моих волос. Он прямо как кот. Кажется, ещё немного, и я услышу от него довольное мурчание. — Нам снова надо в душ, — устало выдыхаю я. Он отвечает недовольным стоном прямо в мою кожу, но не спорит. Мы оба липкие, в поту и других более интимных следах. Он неохотно отрывается, и мы бредём в ванную, где струи тёплой воды смывают с нас всю усталость, оставляя только приятную вялость в каждом мускуле. Душ окончательно разморил, и теперь хочется лишь побыстрее нырнуть в тёплую постель. Ризотто неторопливо натягивает штаны, а я тянусь к его футболке, валяющейся на полу. — Не надо, — он останавливает меня. — Я так замёрзну. — Не замёрзнешь. Он вдруг хватает моё запястье и притягивает к себе. Я теряю равновесие и мягко плюхаюсь на матрас. Ризотто тут же накрывает нас мягким одеялом, крепко-крепко обнимает меня и целует в лоб. — Я рад, что ты со мной. Слова доносятся как-то приглушённо, я не до конца понимаю, что он имеет в виду. Просто эту ночь? Или что-то большее? Но вопросы могут подождать. Я уже отключаюсь, проваливаясь куда-то в тёплые глубины царства Морфея. — Сладких снов, amore. Уже не понимаю, слышатся ли мне эти слова наяву, чувствую ли я лёгкое прикосновение его губ у виска, или это уже начало сновидения, щедрый дар моего собственного уставшего разума.

Но я отчётливо чувствую тепло его тела и глубокое спокойствие, которое не ощущала уже очень давно.

А остальное не имеет значения.