Тоска

В тот хмурый ноябрьский вечер Вова особенно остро ощутил, как давит на него этот город‑призрак — не Москва, но и не провинция; место, где время словно остановилось, а душа медленно истлевает в безмолвном отчаянии. Ему было двадцать шесть лет, и вся жизнь представлялась ему бесконечным коридором с глухими стенами, в котором он блуждает, не находя выхода. Он жил в однокомнатной «хрущёвке» — тесной, с обшарпанной мебелью и окнами, выходящими на унылую парковку. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он садился перед тусклым экраном ноутбука, листал соцсети и чувствовал, как внутри разрастается нечто тёмное, вязкое, неотступное. Не зависть, нет — скорее тоскливое осознание собственной ненужности, словно он уже давно умер, но по какой‑то ошибке продолжает ходить, говорить, дышать. В тот вечер дождь стучал в окно с монотонной настойчивостью, будто хотел что‑то сказать. Вова выключил компьютер, опустился на холодный пол и уставился в угол, где паук кропотливо ткал свою паутину. «Зачем?» — прошептал он, и голос прозвучал чуждо, словно принадлежал кому‑то другому. Мысли кружились в голове, наплывая одна на другую, как волны в бурю. Он вспомнил фразу, когда‑то прочитанную у Достоевского: *«Человек — это тайна. Её надо разгадать, и ежели будешь разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время»* [1]. Но какая тайна в нём? В нём, который давно перестал быть даже тенью человека? На следующий день он бродил по посёлку, словно призрак. Мимо однообразных домов, мимо кричащих вывесок магазинов, мимо детской площадки, где ветер раскачивал пустые качели. Зашёл в полузаброшенный парк. Листья, мокрые и тяжёлые, лежали на скамейках, будто забытые письма от кого‑то, кто уже не вернётся. Вова сел, достал старый телефон, открыл фотоальбом. На снимках — он сам, маленький, смеющийся, с огромным подсолнухом в руках. Тогда мир был ярким, полным смысла. Теперь же всё казалось серым, лишённым красок. Он вспомнил, как мечтал стать фотографом, как копил на первый «Зенит», как ловил закаты над полем. Потом — университет, который бросил, работа, долги, бесконечное «надо». Всё это выжгло в нём что‑то важное, оставив лишь оболочку. В ушах зазвучали слова, словно шепот из иного мира: *«Ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя»* [2]. Вова закрыл глаза. Да, именно так. Он всё время искал, кому хуже, чтобы хоть на миг почувствовать облегчение. Но хуже — только ему. Вечером он вернулся домой. На столе лежала записка от соседки: «Вова, проверь трубу под раковиной — капает». Он усмехнулся. Даже быт требовал от него чего‑то, даже тут не было покоя. Он ходил по квартире, останавливаясь перед каждым предметом, словно прощался. Взгляд задержался на зеркале — незнакомец с потухшими глазами смотрел на него в ответ. *«В наше время люди узнают о том, что они думают, по телевизору»* [3], — снова всплыла мысль. А о чём думает *он*? Уже и не вспомнить. Вова прошёл на кухню. Долго рассматривал нож, лежащий на столе. Обыкновенный кухонный нож — ничего зловещего, просто предмет быта. Как и вся его жизнь. В сознании эхом отдавались летовские строки: *«Покончив с собою, уничтожить весь мир»* [4]. Но ему не хотелось уничтожать мир. Хотелось просто перестать быть. Перестать чувствовать эту бесконечную, гнетущую пустоту, которая давно стала его сутью. Он сел на пол, прислонившись к холодильнику. В голове было удивительно тихо — ни мыслей, ни эмоций, только ровный гул крови в ушах. Дождь за окном перестал. Где‑то вдалеке прогудела электричка. Вова поднял нож. За окном зажглись фонари.