ВЫ СОШЛИ С МАРШРУТА

Тёмно-синий Porsche Cayenne летел по ночной трассе, растворяясь в темноте загородной ночи. За рулём, стиснув до онемения пальцев руль, сидел Чимин. Он был тем омегой, на которого засматривались даже в толпе — безупречный блондин с волосами цвета спелой пшеницы, падающими на идеально ровные брови. Ухоженный, с тонкими чертами лица, которые в другом состоянии делали его похожим на фарфоровую статуэтку. Но сейчас фарфор был треснувшим. Слёзы застилали мир водянистой пеленой, превращая огни встречных фонарей в расплывчатые смайлики, а разметку — в прыгающие змейки. Он моргал, пытаясь очистить зрение, но новые потоки влаги тут же занимали место старых. «Предатель. Все они предатели» Мысль билась в висках, синхронно со стуком сердца. Аромат его дистресса— горький миндаль с примесью соли — заполнил салон, несмотря на работающую на полную мощность климат-систему. Омега в стрессе пахнет для всех, но особенно остро — для альф. Телефон, лежавший на пассажирском сиденье, давно потух. Последние пять процентов заряда ушли на бессмысленные попытки дозвониться тому, кто выключил мобильный, а затем явно взял трубку стационарного и положил её рядом с аппаратом. Навигатор завис на одном и том же участке карты десять минут назад, а потом и вовсе погас. Связь исчезла, будто её и не было — ни сотовой сети, ни интернета. Он остался один на один с темнотой, дорогой и собственным разбитым сердцем. Он ехал куда глаза глядят. Вернее, куда ехал раньше, пока глаза ещё что-то видели. Знакомый поворот должен был быть вот здесь… но его не было. Вместо указателя на город — лишь глухая стена деревьев. Чимин резко дёрнул руль, свернув на какую-то второстепенную дорогу, больше похожую на проселочную. Асфальт сменился гравием. Porsche подпрыгивал на ухабах, шины с визгом теряли сцепление с дорогой.Чимин выругался сквозь слёзы, пытаясь взять себя в руки. — Соберись, — прошипел он себе, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Просто соберись. Нужно развернуться… Но развернуться было негде. Дорога сужалась, с двух сторон нависали мокрые от ночной сырости ветки, шуршащие по кузову. Фары выхватывали из тьмы только очередной поворот, очередной ухаб. В свете фар на обочине мелькнул тёмный, низкий силуэт. Олень? Человек? Чимин инстинктивно ударил по тормозам и резко вывернул руль. Шины завизжали, потеряв остатки сцепления с мокрым гравием. Мир перевернулся. Чимин почувствовал, как его бросает в сторону, как машина кренится, подчиняясь законам физики, а не его отчаянным попыткам выровнять её. Звук рвущегося металла, треск веток, звон бьющегося стекла. Удар. Тишина. Глухая тишина, нарушаемая только шипением пара из повреждённого радиатора и тиканьем перевернувшихся часов на приборной панели. Чимин пришёл в себя, вися вниз головой на ремне безопасности. В ушах звенело, в виске пульсировала горячая боль. И запах. Кроме его собственного страха, горького и солёного от слëз, в салон ворвался новый, посторонний аромат. Дождь. Пыль. И… что-то ещё. Что-то тёплое. Древесное, как смола, и свежее, как хвойный лес после грозы. Альфа. Сердце Чимина бешено заколотилось, предупреждая об опасности раньше, чем мозг успел обработать информацию. Он медленно, с болью в шее, повернул голову. За разбитым боковым окном, в свете одной уцелевшей фары, горевшей, как умирающий глаз, стояла фигура. Высокая, широкая в плечах. Не олень. Совсем не олень. Незнакомец наклонился, и свет выхватил из темноты сильные руки в закатанных до локтей рукавах, резкую линию скул и пару глаз, которые смотрели прямо на него. Глаз, в которых читалось нечто среднее между беспокойством и… любопытством. — Эй, — донёсся голос, приглушённый стеклом и шумом в ушах. — Ты жив там? Аромат альфы усилился, смешавшись с запахом бензина. Чимин не мог вымолвить ни слова. Он лишь беспомощно смотрел на незнакомца, чувствуя, как инстинкты омеги кричат ему одновременно о двух вещах: «Опасность!» и «Убежище?». Чужак попробовал открыть искорёженную дверь, но безуспешно. Затем его взгляд скользнул по Чимину, задержался на тонкой, обнажённой из-за порванной рубашки шее, на месте, где под кожей пульсировала железа. — Омега, — тихо констатировал он, и в его голосе появились новые нотки. Не угрозы. Что-то более сложное. — Попасть в такую переделку в одиночку… да ещё и в таком состоянии. Тебе невероятно повезло, что это я нашёл тебя первым. Он отошёл на шаг, и свет фары осветил его полностью. Простая, но качественная одежда, уверенная поза. И взгляд альфы, который видел не просто человека в аварии, а омегу в беде. — Сиди, не двигайся, — приказал он, и в его голосе звучала альфа-команда, приправленная феромоном, против которой не попрёшь. — Я тебя вытащу. Чимин закрыл глаза, ощущая, как слёзы снова подступают. Но на сей раз это были не обида или предательство. Это были слёзы животного страха. Чёрные волосы, влажные от ночной сырости, падали на лоб, когда Юнги наклонился ближе к разбитому окну. Его лицо теперь было полностью видно — резкие, будто высеченные из камня черты, тёмные брови, собранные в сосредоточенной складке, и пронзительно-оценивающий взгляд. Аромат альфы — хвойная смола и тёплое дерево , — стал почти осязаемым в салоне, смешиваясь с горьким миндалем страха Чимина. — Слушай мой голос, — сказал Юнги, и его баритон, низкий и спокойный, казалось, проникал сквозь металл и стекло прямо в нервную систему омеги. — Говори, если в сознании. — Я… я здесь, — с трудом выдавил Чимин, голос сорвался на хрип. Он попытался пошевелиться, и острая, белая горячая молния пронзила его от бедра до колена. Он вскрикнул, закусив губу. — Нога… не двигается. Юнги кивнул, его взгляд мгновенно скользнул вниз, оценивая неестественный изгиб левой ноги Чимина под тканью брюк. Лицо альфы стало ещё сосредоточеннее, но не испуганным. Собранным. — Перелом, вероятно. Не дергайся. Сейчас я тебя вытащу. Он отошёл, и Чимин в панике услышал, как тот что-то ищет в темноте. Через мгновение он вернулся с увесистой монтировкой в руках. С парой точных, сильных движений Юнги поддел искорёженную дверь. Металл заскрипел, сдаваясь под напором его мускулов, и с громким щелчком замок поддался. Дверь отвалилась с глухим стуком. Холодный ночной воздух, пахнущий мокрой землёй, ворвался в салон. Но с ним ворвался и аромат альфы, теперь ещё сильнее, ещё плотнее. Чимину стало нечем дышать, но не от боли — от этого подавляющего, первобытного присутствия с давящей аурой феромонов. Юнги снова склонился над ним, аккуратно поддерживая его голову и спину, пока другой рукой отстёгивал ремень безопасности. Движения были уверенными, профессиональными. Ремень отщёлкнулся, и тело Чимина бессильно сползло вниз, но сильные руки уже были наготове, чтобы принять его вес. — Держись, — просто сказал альфа. Он подхватил Чимина на руки, как ребёнка — одна рука под согнутыми коленями, другая под спиной, максимально осторожно обходя травмированную ногу. Чимин невольно вскрикнул от нового приступа боли, вцепившись пальцами в грубую ткань куртки Юнги. Его лицо оказалось в сантиметрах от альфы шеи, от источника того самого головокружительного аромата. От нагретой кожи, где пульсировала жизненная сила. — Тише, — пробормотал Юнги, и его голос прозвучал прямо над ухом Чимина, низко и успокаивающе. — Почти всё. Он вынес его из-под обломков Porsche, ступил на мокрый гравий. Свет уцелевшей фары остался позади, освещая лишь сцену крушения. Впереди была только чёрная чаща и узкая тропинка, едва угадывающаяся в темноте. — Мой дом в двух километрах отсюда, — сказал Юнги, уже двигаясь вперёд твёрдой, неторопливой походкой. Он нёс Чимина без видимого усилия, будто тот весил не больше пухового одеяла. — Там есть аптечка. Связь, как и здесь, тоже не работает, но я разберусь. Чимин молчал, прижавшись щекой к его плечу. Боль в ноге была тупой, пульсирующей волной, накатывающей с каждым шагом альфы. Но странным образом эта близость, эта непреложная сила, державшая его на руках, действовала как седативное. Его собственный панический аромат начал понемногу рассеиваться, поглощаемый глубоким, древесным шлейфом Юнги. Он украдкой посмотрел на профиль альфы, вырисовывавшийся на фоне чуть более светлого неба. Твёрдый подбородок, прямой нос. Красивый. Опасный. И почему-то… не угрожающий в данный момент. — Почему… — начал Чимин, голос предательски дрогнул. — Почему ты мне помогаешь? Юнги взглянул на него. В темноте его глаза казались бездонными. — Потому что ты свернул не на ту дорогу, омега, — ответил он просто. И добавил, уже глядя вперёд на тропу: — И потому что в лесу ночью не место для раненых. Особенно таких. Он не уточнил, каких именно. Но Чимин понял. Омега в дистрессе— лакомый кусок для любого случайного альфы. Или для чего похуже. Тропа петляла между деревьями. Юнги шёл без колебаний, хорошо зная путь. Через некоторое время сквозь деревья забрезжил слабый жёлтый свет. Окно. И вот, наконец, перед ними возникло строение — не дом, скорее, просторный бревенчатый сруб, крепкий и основательный, с широким крыльцом. Из трубы шёл дымок, значит, внутри было тепло. Юнги поднялся на ступеньки, толкнул дверь плечом и внёс Чимина внутрь. Тепло, свет и запах — старого дерева, дыма из камина, травяного чая и, главное, его — накрыли Чимина с головой. Это было логово альфы. Неприкосновенная территория. И он, раненый омега, был здесь сейчас в самом уязвимом положении. Альфа аккуратно опустил его на широкий диван перед потрескивающим камином, подложив под сломанную ногу свёрнутое одеяло. — Лежи. Не двигайся, — скомандовал Юнги, скидывая куртку. Под ней оказалась простая тёмная футболка, обтягивающая рельеф мощных плеч и груди. Он прошёл в соседнюю комнату, и вскоре послышался звук открывающегося шкафа и лязг металлической коробки. Чимин лежал, глядя на языки пламени в камине, чувствуя, как боль и адреналин начинают отступать, оставляя после себя пронизывающую усталость и осознание полной зависимости от незнакомого альфы, в чьём логове он теперь оказался. Его побег обернулся ловушкой. Или спасением? Пока он не мог решить. Юнги вернулся в гостиную с большой аптечкой и свернутым бинтом в руках. Он поставил аптечку на низкий столик рядом с диваном и опустился на колени рядом с ногой Чимина. — Куда ты мчал так быстро, омега? — повторил он свой вопрос, аккуратно ощупывая голень поверх ткани брюк. Его пальцы были осторожными, но уверенными. Чимин вздрогнул от прикосновения, но боль была терпимой. Ответить на этот прямой, простой вопрос казалось сейчас невыносимо сложным. Это значило впустить в этот тёплый, безопасный на вид дом весь тот ужас, от которого он бежал. — Меня зовут Чимин, — выпалил он резко. Юнги кивнул, не отрывая взгляда от своей работы. Он достал из аптечки ножницы с закруглёнными концами. —Чимин. Хорошо. А я — Юнги. Теперь, когда мы познакомились, скажи мне, Чимин, куда ты ехал? — В Тегу, — тихо ответил омега, глядя, как острые лезвия аккуратно разрезали дорогую ткань его брюк по шву, обнажая бледную кожу и уже начинающий распухать, покрасневший сустав. Вид был не из приятных. — К своему другу. Его зовут Тэхён. Юнги мягко свистнул, осматривая травму. —Тегу далековато для такой бешеной гонки. И, судя по запаху и состоянию, в котором я тебя нашёл, ты ехал не на вечеринку, — он поднял на Чимина взгляд. Тот тёмный, пронзительный взгляд, который, казалось, видел не только сломанную ногу, но и все трещины в душе. — Зачем так быстро? С тобой что-то произошло, да? Прямой вопрос повис в воздухе, смешавшись с запахом лекарств и дыма. Чимин закрыл глаза. Образы всплыли перед ним с пугающей ясностью: сообщения на телефоне, которые он надеялся не увидеть никогда, чужие голоса в его квартире, смех, который теперь звучал как издевательство, и подавляющий, чуждый альфа-аромат, ворвавшийся в его пространство. Его альфа… Нет, уже не его. — Они… — голос Чимина сорвался, превратившись в шёпот. Он открыл глаза и уставился в потолок, боясь, что если посмотрит на Юнги, то просто развалится на части. — Я застал его. С кем-то. В нашей квартире. С другой омегой. Он выдохнул эту исповедь, и казалось, что вместе с ней из комнаты ушёл воздух. Юнги на секунду замер, его пальцы перестали ощупывать ногу. Аромат в комнате чуть изменился — в глубокой хвое появилась резкая, холодная нота. Не довольство? Гнев? — Твой альфа? — уточнил Юнги, и его голос стал на полтона ниже. Чимин кивнул, не в силах вымолвить ещё слово. Горечь подкатила к горлу с новой силой. Юнги медленно выдохнул. Он достал из аптечки эластичный бинт и шину. —Значит, ты не просто сбежал. Ты бежал с поля боя, — произнёс он без осуждения, скорее как констатацию факта. Его движения снова стали чёткими: он начал аккуратно, но плотно фиксировать сломанную ногу, чтобы избежать смещения до приезда врачей. — И выбрал не лучшее время и место для побега. Телефон сел, навигатор сломался, ты слетел с дороги и чуть не разбился насмерть, — он посмотрел на Чимина, и в его взгляде появилась некая доля… понимания? — Хорошо, что я живу в этой глуши и услышал аварию. — Зачем тебе это знать? — выдохнул Чимин, чувствуя себя оголённым, раной наяву, вскрытой под этим спокойным взглядом. Юнги затянул последнюю застёжку на шине и откинулся назад, сев на пол рядом с диваном. —Потому что я должен понимать, с кем имею дело, — ответил он просто. — Раненый омега в дистрессе, убегающий от своего альфы, — это не просто медицинский случай. Это мина. И я должен знать, ждать ли взрыва и с какой стороны. Мне нужно знать, искать ли мне твоего Тэхёна в Тегу и звонить ли ему, или ждать, что по твоим следам сюда примчится разъярённый бывший с парой друзей, чтобы выцарапать тебя из моего дома. Его слова были жёсткими, прагматичными, без капли сантиментов. Но в них была правда, от которой похолодело внутри. Чимин и не думал о последствиях. Он просто бежал. — Тэхён… Он не альфа. Он бета. Просто друг. Детство. Он не впутается в это, — пробормотал Чимин. — А он… Тот, другой… Он не придёт. Ему теперь есть чем заняться. Горькая ирония прозвучала в его голосе. Юнги изучал его лицо несколько секунд, затем кивнул, как будто приняв какое-то внутреннее решение. —Ладно. Значит, сейчас ты никому не нужен. Кроме меня, — он встал, отряхивая колени. — Шина наложена. Обезболивающего сильного у меня нет, только лёгкое. Выпьешь чаю с травами, поможет успокоиться. А утром, когда рассветëт, и связь, возможно, появится, решим, что делать дальше. Тегу в твоём состоянии — не вариант. Он повернулся, чтобы идти на кухню, но на пороге обернулся. —И, Чимин? — его голос снова приобрёл ту самую альфа-командирскую нотку, но на этот раз она звучала не как угроза, а как нечто твёрдое и безапелляционное. — Ты теперь на моей территории. Пока твоя нога не заживёт и ты не перестанешь пахнуть горем и страхом, ты здесь, в безопасности. Никто тебя не тронет. Понятно? Чимин, ошеломлённый и разбитый, мог только кивнуть. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то новое — смутная, неуместная в такой ситуации благодарность и странное чувство покоя, исходившее от этого альфы, который был чужим, но в данный момент казался самой надежной скалой в штормовом море его жизни. Чимин закрыл глаза, отгородившись от тёплого света камина и сосредоточенной фигуры Юнги, склонившейся над аптечкой. Но это не помогло. Только усилило наваждение. Он снова почувствовал запах того дома. Своей квартиры. Дорогих духов с нотками пачули, которые он сам же подарил Сухёну на годовщину. И этот запах теперь смешивался с чем-то чужим, сладковатым и цветочным. Омежьим. Но не его. Самолет прилетел раньше. Усталость после долгого перелета катилась тяжелыми валунами, но её перекрывало щемящее, детское волнение. Он представлял лицо Сухёна: удивление, затем та широкая, лучезарная улыбка, которая заставляла его, Чимина, таять внутри. Он хотел упасть в объятия своего альфы, зарыться носом в его шею, вдохнуть знакомый, успокаивающий аромат кожи и дорогого одеколона, который означал дом. Безопасность. Любовь. Поэтому он не стал звонить. Такси мчалось по ночному городу, и он, улыбаясь, сжимал в руке маленькую коробочку — новый браслет для Сухёна, купленный в дьюти-фри. Он тихо поднялся на лифте. Тихо вставил ключ в замок. Сердце бешено колотилось от предвкушения. Он уже слышал приглушенные звуки — музыку? Смех? Дверь открылась бесшумно. Первое, что ударило в нос, — это незнакомый аромат. Сладкий, как жасмин и персик. Сильный, навязчивый. Аромат омеги в состоянии возбуждения. Потом он увидел одежду, разбросанную по полу в прихожей. Не свою. И не совсем Сухёна. Чужие джинсы, незнакомая куртка. А дальше… его взгляд упал на диван в гостиной. На сплетенные тела. На серебристые волосы своего альфы, склонившегося к шее незнакомого омеги. На довольную, расслабленную улыбку на лице альфы, которую Чимин знал так хорошо. Он замер в дверном проеме, превратившись в ледяную статую. Коробочка с браслетом выпала из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на паркет. Чимин, слабо соображая, поднял её и зажал в руке. Сухён услышал. Его голова резко повернулась. Удивление в его глазах сменилось паникой, а затем… раздражением? Досадой? «Чимин? Что ты… Ты же должен был завтра!» Эти слова не были полными раскаяния. Они были полны досады на него, на того, кто помешал, кто ворвался в свой же дом и застал их врасплох. Незнакомый омега, молодой, красивый, с испуганными глазами, потянулся, чтобы прикрыться, и его аромат — этот персиковый кошмар — стал еще сильнее. Чимин почувствовал это физически, как удар под дых. В воздухе витал не просто чужой запах. Витал запах помеченной территории. Слабый, но отчетливый оттенок альфа-феромонов Сухёна, смешавшийся с ароматом незнакомца. Это было больше, чем просто измена. Это был акт замещения. Он не помнил, что сказал. Возможно, ничего. Помнил только, как Сухён вскочил, пытаясь его удержать, что-то объясняя, говоря что-то про «это ничего не значит», «просто момент слабости», «ты же знаешь, какое давление на работе». Но слова разбивались о ледяную стену внутри Чимина. Он видел только разбросанную чужую одежду, растерянное лицо незнакомого омеги и метку, незримо витавшую в воздухе его собственного гнезда. Он вырвался. Просто развернулся и побежал. Вниз по лестнице, потому что ждать лифт было невозможно. Сухён звал его, но не побежал следом. Не стал. Он остался там, с другим. А потом была машина. Слёзы, которые делали мир расплывчатым и опасным. И чёрная лента дороги, уводящей из города, из его сломанной жизни. И телефон, который он выключил, а потом он просто умер, оставив его в полной, абсолютной темноте. Внутри и снаружи. ВЕРНУВШИСЬ В РЕАЛЬНОСТЬ. Резкий вдох, похожий на рыдание, вырвался из груди Чимина. Он открыл глаза, и они были снова мокрыми, но теперь от стыда и унижения, которые он только что заново пережил перед чужим альфой. Он лежал на диване в чужом доме, с переломанной ногой, и его самое сокровенное, самое болезненное воспоминание только что прожило свою жизнь у него на лице. Он встретился взглядом с Юнги, который стоял, прислонившись к косяку двери на кухню, с двумя кружками в руках. Он всё видел. Слышал этот прерывистый вдох. Чувствовал, наверное, как в комнате снова поплыл горький миндаль отчаяния. Юнги ничего не сказал. Он просто подошёл, поставил одну кружку с дымящимся травяным чаем на столик рядом с Чимином, а другую взял себе. Присел в кресло напротив. — Пей, — сказал он просто, и в его голосе не было ни жалости, которую так ненавидел Чимин, ни осуждения. Был лишь нейтральный, твердый покой. — Тёплое поможет. А завтра… завтра будет другой день. И нога, в отличие от всего остального, имеет свойство срастаться. Он отхлебнул из своей кружки, глядя на пламя в камине, будто давая Чимину время и пространство, чтобы собрать себя по кусочкам. В его молчании была странная, суровая милость. Он не лез с утешениями. Он просто был там. Твёрдая, неметафорическая скала в бушующем море. И пока Чимин дрожащими руками подносил к губам горячую кружку, он впервые за несколько часов почувствовал что-то, отдаленно напоминающее опору. Шаткую, чужую, но опору. Взгляд Юнги, обычно такой пронзительный и ясный, стал расфокусированным. Он смотрел не на Чимина, а как бы сквозь него, на что-то в пространстве между ними — на мельчайшие частицы аромата, плывшие в воздухе. — Утром я отвезу тебя в госпиталь. А сейчас надо поспать. Тебе необходимо успокоить свой аромат, Чимин, — произнёс он, но его собственный голос прозвучал для него слегка отстранённо. Команда альфы была произнесена, и её сила мягко накрыла омегу, вынуждая уставшее тело расслабиться. Но сам Юнги не ощущал привычного чувства контроля. Его внутренний альфа, обычно спокойный и уверенный зверь, охраняющий свои границы, сейчас вёл себя странно. Он не рычал на вторгшегося чужака. Наоборот, он насторожился, но не в агрессии, а в… любопытстве? В осторожном, почти невероятном признании. Аромат Чимина. Горький миндаль горя и солёная морская вода слёз — это было понятно. Это был запах боли, и он вызывал инстинктивное желание либо изгнать источник слабости, либо защитить его. Юнги выбрал второе, следуя какому-то базовому кодексу, не до конца себе объяснимому. Но под этим слоем дистресса, тонким, едва уловимым, как первая нить рассвета на горизонте, вился другой запах. Что-то неуловимо знакомое. Что-то, от чего кровь в его жилах замедляла бег, а потом снова ускоряла с глухим нарастающим гулом. Он не мог определить его словами. Это не было конкретно запахом ванили, лаванды или апельсиновых цветов. Это было… как эхо из очень далёкого прошлого. Как звук колокольчика, который ты слышал в детстве и забыл, но который вдруг отозвался в глубине памяти, заставив сердце ёкнуть. Этот запах не тревожил. Он манил. Он говорил на каком-то древнем, допотопном языке инстинктов, который был куда старше и мудрее всех их социальных установок об альфа-омега-динамике. «Что-то в этом омеге…» — мысль вертелась в голове Юнги, пока он механически убирал аптечку и гасил лишний свет, оставляя только мягкое мерцание камина. Он откинулся в своём кресле, наблюдая, как веки Чимина тяжелеют, подчиняясь альфа-команде и собственному истощению. Омега засыпал, его дыхание выравнивалось, а резкие ноты паники в аромате постепенно стихали, позволяя тому самому, таинственному подтону проступить чуть яснее. Родной. Слово возникло в сознании само, тихо и настойчиво. Оно было абсурдным. Этот блондин из города, разбивший свой дорогой автомобиль у него в лесу, был полной противоположностью всему, что Юнги считал «родным». Его мир — это тишина леса, запах смолы и книги, простая сила и самообеспеченность. Мир Чимина пах деньгами, городской пылью, чужими духами и предательством. И всё же… аромат. Юнги закрыл глаза, вдыхая воздух комнаты. Он ловил его, этот неуловимый шлейф, пытаясь разгадать. Было в нём что-то… чистое. Не испорченное. Что-то, что осталось нетронутым, несмотря на всю боль, которую этот омега пережил. Как родник под слоем опавших листьев. Его внутренний альфа мурлыкал от этого запаха. Тихим, довольным звуком, который Юнги не слышал в себе уже много лет. Зверь хотел приблизиться. Обнюхать. Убедиться. И, что самое тревожное, защитить уже не из абстрактного долга, а с каким-то личным, почти собственническим пылом. Юнги резко открыл глаза. Это было опасно. Глупо. Он знал правила. Раненый омега — это проблема. Омега, убежавший от своего альфы — это проблема вдвойне. А омега, чей запах заставляет его собственные инстинкты вести себя, как юнца, впервые почуявшего потенциальную пару — это катастрофа. «Утром в госпиталь, — твёрдо повторил он про себя, глядя на спящее лицо Чимина, освещённое огнём. — Отвезёшь, сдашь врачам, позвонишь этому… Тэхёну. И забудешь. Он не твоя забота. И не твой…» Он не договорил мысль. Потому что в глубине души, там, где обитала не логика, а та самая древняя правда, уже знал, что всё не так просто. Этот аромат, этот далёкий и бесконечно близкий зов, теперь был в его доме. И просто так отпустить его источник будет куда сложнее, чем он предполагал. Он потушил последнюю лампу, оставив комнату в оранжевом танце каминных теней. И до самого утра сидел в кресле, не смыкая глаз, слушая ровное дыхание омеги и борясь с тихим, настойчивым гулом в собственной крови, который нашептывал одно-единственное, невозможное слово: Мой.