ВЫ СОШЛИ С МАРШРУТА

Вечерняя тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине и завыванием ветра в трубе, опустилась на добротный дом. Юнги принёс Чимину тарелку с простой, но сытной лапшой с мясом и, постояв в нерешительности, взял с полки пульт от пыльного телевизора. — Редко включаю, — буркнул он, как будто оправдываясь. — Но, думаю, тебе скучно. Может, что показывают. Он щёлкнул кнопкой. Экран ожил, заливая тёмную комнату холодным синеватым светом. Шли какие-то местные новости, снятые дрожащей камерой: открытие нового моста, проблемы с водопроводом в соседнем посёлке. Юнги сел в своё кресло, откинув голову, больше наблюдая за огнём, чем за экраном. Чимин ковырял еду палочками, лишь изредка поглядывая в телевизор — этот шум извне казался сейчас таким же чужим, как и его собственная прошлая жизнь. И тогда ведущий, мужчина с слишком серьёзным лицом, сменил тему. «…а сейчас — тревожные новости из столицы. На трассе, ведущей за город, найдена разбитая машина класса «люкс». По предварительным данным, это автомобиль, принадлежащий Пак Чимину, президенту крупной инвестиционной компании «Сонгхва холдинг». На месте работают следователи. По словам представителей компании, господин Пак не выходит на связь с позавчерашнего вечера. Его близкие и коллеги крайне обеспокоены…» Воздух в комнате вымер. Звук трещащих дров стал оглушительно громким. На экране мелькнули кадры: тёмно-синий, искорёженный Porsche, обмотанный жёлтой лентой. Его номерные знаки были прикрыты, но Чимин узнал бы свою машину из миллиона. Рядом суетились люди в форме, мигали синие огни патрульных машин. Юнги замер в кресле, словно превратился в камень. Его глаза, широко открытые, были прикованы к экрану. Потом, очень медленно, он повернул голову и посмотрел на Чимина. На омегу, который сидел, застыв с палочками в руке. Его лицо было белым, как гипс на ноге. Глаза, огромные от ужаса, отражали синеву телеэкрана. Он дышал короткими, прерывистыми рывками, словно его снова швырнуло в кресло при ударе. «…следов насилия на месте не обнаружено, но отсутствие самого господина Пака вызывает серьёзные опасения. Полиция рассматривает все версии, в том числе возможность похищения…» — Выключи, — прошептал Чимин. Голос был едва слышным, хриплым от подавленной паники. — Пожалуйста, выключи. Но Юнги не двигался. Он смотрел. Смотрел на разбитую машину, на суету вокруг неё, а потом снова на Чимина. В его глазах шла борьба. Борьба между тем, что он знал — омега с переломом на его диване — и тем, что показывали по телевизору — пропавший, возможно, мёртвый или похищенный магнат. Его мир, простой и ясный, только что столкнулся лоб в лоб с миром Чимина — миром сенсаций, полиции и страшных догадок. Наконец, он нажал кнопку на пульте. Телевизор умолк, оставив после себя звенящую тишину и призрачное пятно на сетчатке. Тишину нарушил только тяжёлый, медленный выдох Юнги. Он откинулся в кресле, провёл ладонью по лицу. —Значит, так, — произнёс он голосом, в котором не было ни капли прежнего раздражения. Теперь там была только холодная, отточенная ясность. — «Сонгхва холдинг». Пак Чимин. И они думают, что ты мёртв. Или тебя похитили. Чимин не отвечал. Он дрожал. Теперь он видел не только свой разбитый автомобиль. Он видел лицо Тэхёна, который, наверное, уже в панике обзванивает все больницы. Видел своих подчинённых, растерянных и напуганных. Видел… Сухёна. Что он подумал? Обрадовался? Испугался скандала? — Они… они найдут меня, — выдавил он наконец. — По номеру машины. По камерам на трассе. — На трассе камер мало, — отрезал Юнги, его мозг уже работал с бешеной скоростью, анализируя угрозы. — А последний поворот, на который ты свернул, ведёт в никуда. Кругом лес. Они будут прочёсывать местность вокруг машины. Не факт, что дойдут сюда. — Он пристально посмотрел на Чимина. — Но если у них есть собаки… или если кто-то в городе видел, как я вносил тебя в больницу и потом увозил… Он замолчал, встал и начал мерять комнату шагами. Его альфа-аромат, который только начинал успокаиваться, снова заиграл резкими, тревожными нотами — запахом сосны перед грозой. Но теперь это была не личная обида. Это была стратегическая оценка угрозы для того, что он считал своим. — Тебе нужно звонить, — сказал он наконец, останавливаясь. — Тому другу. Тэхёну. Чтобы успокоил всех. Сказал, что ты жив, но… в безопасности. И что не надо искать. — А что я скажу? — голос Чимина срывался на визг. — Что я в лесу у какого-то альфы, который… — он не договорил, но взгляд, которым он обменялся с Юнги, говорил обо всём: о метке, о странной связи, о том, что уже невозможно было объяснить логически. — Скажешь правду, — хмуро ответил Юнги. — Что попал в аварию, тебя подобрал местный, выхаживает. Что ты не хочешь огласки и прессы. Что появишься, когда нога заживёт, — он подошёл к столу, взял купленный им же планшет, вставил сим-карту. — Звони с него. Анонимно. Зашифруй, если умеешь. Я не силён в этих штуках. Он протянул планшет Чимину. Его рука была твёрдой, не дрогнула ни на миллиметр. —Но, Чимин, — его голос стал тише, но от этого ещё более весомым. — Если ты позвонишь… это значит, ты выбираешь этот мир. Тот, где тебя ищут полиция и журналисты, где твой бывший альфа, возможно, уже строчит заявление о пропаже, — он наклонился немного, и его глаза горели в полумраке. — Или ты выбираешь этот. Где ты просто Чимин. С разбитым сердцем и сломанной ногой. Но в безопасности. Под моей защитой. Это был выбор. Самый настоящий. Вернуться к своему титулу, к своим обязанностям, к хаосу, который его ждал. Или остаться здесь, в тайне, в лесу, с этим загадочным, властным альфой. Чимин взял планшет. Устройство было холодным и тяжёлым в руках. Он посмотрел на экран, потом на Юнги, на его лицо, искажённое отблесками огня, на его широкие плечи, которые, казалось, могли выдержать любую тяжесть. Он вспомнил запах чужого омеги в своём доме. Звон разбитого стекла. Одиночество на скорости двести километров в час. Он медленно положил планшет на колени. —Я… не могу сейчас, — прошептал он. — Я не могу говорить с ними. Не сейчас. Юнги выдохнул. Что-то в его взгляде смягчилось. Не триумф, а скорее… удовлетворение. И облегчение. —Хорошо, — просто сказал он. — Значит, мы играем в прятки. На время. Он снова сел в кресло и уставился на потухший экран телевизора, как будто видя там не чёрный квадрат, а разворачивающуюся карту возможных угроз. —Завтра я проверю, не шныряет ли кто по лесу. А ты… отдыхай. И запомни: пока ты здесь, ты не Пак Чимин, президент. Ты просто мой гость. Или что-то большее. Но точно не пропавшее лицо из новостей. Он бросил ещё одно полено в огонь, и искры взметнулись к потолку, как тревожные сигналы из того мира, который теперь настойчиво стучался в их дверь. Но дверь была закрыта. И охранял её альфа, который уже принял решение. Его омега никуда не денется. Мысль о звонке Тэхёну была как спасательный круг, брошенный в бушующее море. Чимин знал это. Один звонок — и хаос закончится. Тэхён, верный, надёжный Тэхён, примчится сюда на всём возможном скоростном пределе. Он ворвётся в этот дом, увидит Чимина с гипсом, увидит этого диковатого, мощного альфу с пронзительным взглядом — и увезёт его. Без вопросов, без колебаний. Вернёт в знакомый мир, в отдельную вип-палату частной клиники, в офис с видом на город, к жизни, где всё расписано по минутам и пахнет деньгами, а не дымом и хвоей. И именно эта мысль — мысль об отъезде — вызывала в Чимине не облегчение, а тихую, но отчётливую панику. Он лежал, уставившись в потолок из тёмных балок, и ловил себя на этом странном, нелогичном ощущении. Он должен был хотеть уехать. Вернуться к нормальности, к контролю, к безопасности, которую дают его статус и деньги. Но вместо этого его нутро сжималось в тугой, тревожный узел при одной мысли о том, чтобы покинуть этот дом. Этот диван, на котором он сейчас лежал. Этот камин, чьё тепло пробиралось сквозь гипс к его холодной коже. И… этого альфу. Юнги. Он не был безопасным. Он был непредсказуемым, грубым, властным. Его мир был чужим и пугающим в своей простоте и силе. Но именно здесь, в этой чужеродности, Чимин впервые за долгое время почувствовал… покой. Не счастье — нет, до счастья было ещё далеко, сквозь боль и предательство. Но покой. Чувство, что тебя не оценивают по твоему счëту в банке, не ждут от тебя решений, не предают за твоей спиной. Здесь его ценность, казалось, заключалась не в том, что он имел, а в том, что он был. Просто был. И этого было достаточно для Юнги. Больше, чем достаточно, судя по тому, как тот смотрел на него иногда — взглядом, в котором смешивались собственничество, растерянность и что-то ещё, глубокое, древнее, что Чимин боялся назвать. Он вспомнил метку на своей спине. Не видел её, но чувствовал её присутствие, как тихое жжение. И вспомнил, как изменился Юнги в больнице, когда увидел её. Что-то между ними щёлкнуло, как замок, и ключ был потерян. И теперь Чимин боялся, что если он уедет, эта дверь захлопнется навсегда. Не только дверь в этот дом. Дверь к чему-то, что он даже не успел понять, но уже чувствовал как насущную необходимость. Он не хотел возвращаться к Сухёну. Это было ясно. Но он и не хотел возвращаться к тому Чимину, которым был до Сухёна — холодному, идеально отполированному, одинокому в своей башне из слоновой кости. Авария, эта ночь, этот лес и этот альфа… всё это разбило не только его машину и ногу. Это разбило хрупкий панцирь, за которым он прятался годами. И теперь, голый и раненый, он не хотел снова надевать его. Ему было… страшно снова стать Пак Чимином, президентом. А здесь, в качестве просто Чимина, он мог быть уязвимым. Мог плакать от боли, и он плакал, когда Юнги не видел. Мог молчать, глядя в огонь. Мог принять заботу, не испытывая необходимости немедленно отплатить за неё. Это была роскошь, которую он никогда себе не позволял. Юнги вошёл с кухни, неся две кружки. Его взгляд сразу же нашёл Чимина, оценил его бледность, задумчивость. —О чём думаешь? — спросил он, ставя кружку с травяным чаем рядом. Его голос был низким, но без прежней резкости. Было в нём какое-то ожидание. Чимин посмотрел на него. Прямо в эти тёмные, читающие глаза. —Думаю о том, что не хочу звонить Тэхёну, — сказал он тихо, но чётко, решившись на малую долю правды. Юнги замер. Его пальцы, державшие свою кружку, слегка сжались. В его аромате что-то дрогнуло, заколебалось, как отражение в воде от брошенного камня. —Почему? — спросил он, и в его голосе не было ни восторга, ни давления. Был только простой, прямой вопрос. — Потому что если я позвоню, он приедет. И заберёт меня отсюда, — сказал Чимин, и его собственный голос прозвучал для него странно, почти как признание. — А я… я не хочу уезжать. Последние слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом чая и дыма. Они были настолько неправильными, настолько нелогичными со стороны рационального, успешного человека, что казалось, сама комната затаила дыхание. Юнги долго смотрел на него. Его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз бушевала буря. Потом он медленно кивнул, как будто получил подтверждение чему-то очень важному. —Ты не обязан никуда ехать, — произнёс он наконец, — Пока ты здесь, ты под моей защитой. И не только от физических угроз. Если ты не хочешь возвращаться в тот мир, ты можешь не возвращаться. Совсем. Он сделал глоток из кружки, его взгляд никогда не отрывался от Чимина. — Но это твой выбор, Чимин. Не мой. Не твоего друга. Твой. И если ты решишь остаться… — он сделал паузу, и в его голосе появилась та самая, первобытная уверенность, — …то это уже навсегда. Потому что я не играю в игры. И не отпускаю того, что принадлежит мне по праву. Он не уточнил, что это за право. Но Чимин понял. Право метки. Право запаха. Право той незримой нити, что связала их в ту секунду, когда Юнги увидел лунный серп на его спине. Чимин закрыл глаза. Он чувствовал себя на краю пропасти. С одной стороны — знакомый, безопасный, но пустой мир, в который он больше не вписывался. С другой — бездонная, тёмная, пугающая неизвестность с этим альфой в центре. Но в этой неизвестности было тепло. Была тишина. Было чувство, что он, наконец, дома, даже если этот дом был ему совершенно чужд. Он открыл глаза и встретился взглядом с Юнги. —Я остаюсь, — прошептал он. — На время. Пока не… пока не разберусь. Юнги губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Не добрую. Победоносную. —Хорошо, — сказал он просто. — Тогда забудь о новостях. Забудь о фирме. Ты здесь. И никуда не денешься. Он протянул руку и поправил одеяло на Чимине, движение было удивительно нежным для таких грубых пальцев. —А теперь пей чай. Он остывает. И Чимин послушно взял кружку, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает. Решение было принято. Безумное, безрассудное, против всех законов логики. Он выбрал лес, дым, гипс и непонятного грубого альфу. И впервые за много дней его сердце, разбитое и растоптанное, не сжалось от страха, а, наоборот, забилось ровнее, словно нашло, наконец, точку опоры в этом хаотичном мире. Вечера в доме тянулись долго и тихо, сотканные из треска дров, шума дождя и тяжелого, думающего молчания Юнги. Чимин ловил себя на том, что его взгляд всё чаще задерживается на альфе. Не на его сильных руках, рубящих дрова за окном, и не на профиле, освещённом огнём. Он искал взглядом… что-то. Неровность под тканью футболки. Намёк на контур. Подозрение зрело тихо. Слишком много совпадений. Взгляд Юнги в больнице — не просто шок, а узнавание. Его внезапная, безоговорочная решимость забрать Чимина к себе, сменившая первоначальное намерение сдать врачам. Его слова: «Ты едешь домой. На этот раз — по-настоящему». И главное — этот аромат. Тот самый, неуловимый, родной шлейф под всеми остальными нотами, который успокаивал Чимина, как ничто другое. Он читал об этом. В старых, полумифических книгах об истинных парах, которые встречались раз в поколение. О знаках, которые даруются свыше, и о запахах, которые являются отголосками одной души в двух телах. Однажды ночью, когда буря особенно яростно билась в стены и свет от камина прыгал по комнате, выхватывая то одну, то другую деталь, Чимин не выдержал. Юнги сидел в своём кресле, чистил какой-то старый охотничий нож, движения его были медленными, ритмичными. — Юнги, — голос Чимина прозвучал хрипло от долгого молчания. Альфа поднял голову. В его глазах отразился огонь. —Ммм? — У меня… есть вопрос, — Чимин сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Личный. Юнги отложил нож и тряпку. Полностью повернулся к нему, сложив руки на коленях. В его позе не было угрозы, но была абсолютная, сосредоточенная готовность. —Говори. — Ты… — Чимин закрыл глаза на секунду, собираясь с духом. — Ты видел мою метку. В больнице. На спине. Не вопрос. Констатация. Повисло некое напряжение. — Видел, — подтвердил Юнги голосом, в котором не дрогнуло ни одной ноты. — Луна со звездой, — прошептал Чимин, открывая глаза. Он смотрел прямо на Юнги, пытаясь пробиться сквозь его каменную невозмутимость. — Я… я читал. В детстве. Сказки, легенды. Об истинных парах. Отмеченных одним знаком. Но… в разных местах. У омеги — на спине. Чтобы альфа мог прикрыть её собой. А у альфы… Он не договорил. Он не знал, где. Но его взгляд невольно скользнул по торсу Юнги, ища, предполагая. Юнги не двигался. Только его глаза, эти тёмные, бездонные глаза, казалось, вобрали в себя весь свет камина и теперь горели изнутри. —А у альфы, — медленно, отчеканивая каждое слово, закончил он, — у альфы — у сердца. Чтобы омега всегда знал, где его дом. Тишина взорвалась. Не звуком, а смыслом. Чимин почувствовал, как по его коже пробежали мурашки, а внутри всё перевернулось. Он угадал. Он знал. — Покажи, — вырвалось у него, и голос сорвался на шёпот. Он даже приподнялся на локте, забыв о боли в ноге. — Пожалуйста, Юнги. Я должен увидеть. Юнги смотрел на него долго-долго. Его лицо было маской, но по едва заметному подрагиванию мышцы на щеке Чимин понял — внутри него бушует ураган. Наконец, он медленно поднялся с кресла. Подошёл к дивану и встал перед Чимином, заслонив собой огонь. Не говоря ни слова, он взялся за подол своей простой тёмной футболки. Медленно задрал её вверх, обнажая торс. Чимин задохнулся. На иссечённой тонкими шрамами и твёрдыми мышцами груди, чуть левее от центра, прямо под ключицей, там, где кожа была особенно нежной, лежала татуировка. Не кричащая, не огромная. Изящная, тонкая, точь-в-точь как у него. Лунный серп, рогами вверх, а внутри — маленькая, точная звёздочка. Та же линия, тот же изгиб, та же глубина чернил. Она казалась живой на его белой коже, будто светилась изнутри в отсветах пламени. Истинная пара. Сказка. Миф. Небылица. Она стояла перед ним во плоти и крови. Этот суровый, нелюдимый человек из леса носил на себе вторую половину его собственного знака. Чимин протянул руку. Пальцы его дрожали. Он боялся прикоснуться, словно изображение могло рассыпаться, как мираж. Но ему нужно было ощутить. Юнги не отстранился. Он стоял, позволяя. Его дыхание стало чуть глубже. Кончики пальцев Чимина коснулись кожи. Она была горячей, живой. Он провёл по контуру полумесяца, почувствовав под подушечками лёгкую выпуклость старого шрама. Метка была выбита не просто так. Она была вживлена. — Как? — прошептал Чимин, поднимая глаза на лицо Юнги. — Почему?.. — Старый мастер, — тихо ответил Юнги. Его голос был непривычно мягким, почти срывающимся. — Говорил, я ношу знак пустой Луны. Что она наполнится, только когда найду своего носителя звезды. Я не верил. Думал, это бред. Пока не увидел её на твоей спине. Он опустил футболку, но образ метки горел теперь перед глазами Чимина ярче, чем огонь в камине. — Значит… это правда, — выдохнул Чимин, откидываясь на подушки. Он чувствовал себя одновременно и опустошённым и переполненным. Вся его жизнь, все его достижения, вся боль от измены Сухёна — всё это вдруг стало мелким, незначительным фоном перед одним этим фактом. Где-то в мире для него существовала предначертанная половина. И он нашёл её. Вернее, она нашла его, вытащив из металлических обломков на обочине. Юнги сел на край дивана, так близко, что Чимин снова ощутил его тепло и тот самый, их общий, глубинный аромат, который теперь стал узнаваемым и невероятно родным. —Правда, — подтвердил он. И в его глазах больше не было ни тени сомнения, ни игры. Была только спокойная уверенность. — Мы — истинная пара, Чимин. Не по выбору. По праву рождения. По знаку судьбы. Ты можешь бежать от этого. Можешь позвонить другу и уехать обратно в свой городской мир. Но это ничего не изменит. Ты отмечен для меня. А я — для тебя. И рано или поздно, дороги всё равно приведут тебя обратно. Ко мне. Он взял руку Чимина, лежащую на одеяле. Его ладонь была грубой, шершавой, но прикосновение — безмерно бережным. —Так что решай. Принять это. Или пытаться бороться. Но знай — я не отпущу. Не теперь, когда увидел свою звезду на твоей спине. Чимин смотрел на их сплетённые руки. На широкую ладонь, закрывающую его более узкую, бледную. Он больше не дрожал. Паника ушла, растворившись в этом невероятном, подавляющем откровении. Он чувствовал не страх, а… облегчение. Странное облегчение, как будто он наконец-то нашёл правильную дорогу после долгих лет блужданий в потёмках. Он не выбирал этого. Но теперь, когда это случилось, выбор на самом деле был только один. Он повернул свою ладонь и слабо сжал пальцы Юнги. —Я устал бороться, — тихо признался он. — И бежать. Я остаюсь. Впервые за всё время Юнги позволил себе настоящую, не сдерживаемую улыбку. Она преобразила его суровое лицо, сделав его моложе и… беззащитнее. —Добро пожаловать домой, омега, — прошептал он, и его губы коснулись пальцев Чимина в лёгком, почти невесомом поцелуе. — На этот раз — навсегда. Слова Чимина, тихие, но отчётливые, завибрировали в пространстве между ними: —Ты чувствуешь сейчас то же, что и я? Юнги замер. Его рука, всё ещё держащая руку Чимина, слегка сжалась. Он не отвечал. Но ответ был написан на его лице — в напряжённых скулах, в том, как его зрачки расширились, поглощая весь свет камина, оставив лишь тонкое кольцо тёмной радужки. Его аромат, который до этого был глубоким, древесным и спокойным, взорвался. Он стал обволакивающим, с нотами тёплой смолы, дикого мёда и чего-то острого, первобытного, от чего у Чимина перехватило дыхание. Это был не просто запах альфы. Это был запах альфы, чей омега находился в пределах досягаемости, раненый, уязвимый и невероятно, пугающе желанный. Юнги медленно наклонился ближе. Его тень снова накрыла Чимина. Это было обещанием укрыть, поглотить, присвоить. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров. Чимин мог чувствовать его дыхание — тёплое, неровное. — Чувствую, — наконец вырвалось у Юнги, и его голос был хриплым, грубым от сдерживаемой силы. Он звучал как рычание, приглушённое до шёпота. — Я чувствую каждую твою дрожь. Чувствую, как бьётся твоё сердце. Как пахнет твоя кожа — миндалём и чем-то… моим. Его свободная рука поднялась, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, и кончики его пальцев коснулись виска Чимина, сдвинув прядь светлых волос. —Я чувствую, как этот дом, который был просто укрытием, теперь пахнет тобой. Как будто ты врос в эти стены, в этот воздух. В меня. Он закрыл глаза на секунду, с силой выдохнув. —И мне безумно хочется поцеловать своего омегу, — эти слова он выдохнул, как признание, как проклятие и благословение одновременно. — Но я не знаю, можно ли. Ты ранен. Ты в шоке. Ты только что узнал, что мы… — он запнулся, — …что это навсегда. А я… я не хочу ничего ломать. Не хочу пугать. Это была странная борьба в нём — между диким, властным зверем, который уже мысленно пометил, присвоил, и человеком, который видел хрупкость, боль и необходимость бережности. Эта борьба делала его лицо невероятно выразительным и уязвимым. Чимин смотрел на него, и его собственное сердце колотилось так, что, казалось, гипс на ноге вот-вот треснет. Страх был. Но не страх перед Юнги. Страх перед этой лавиной чувств, которая накрывала его с головой. И желание. Острое, мучительное, сладкое желание, исходящее из самого нутра, из того места, где тихо пела его омежья природа, узнавшая наконец своего альфу. — Я не сломаюсь, — прошептал Чимин, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. Он поднял свободную руку и положил ладонь на грудь Юнги, прямо поверх футболки, туда, где под тканью скрывалась метка. Он почувствовал сильное, учащённое биение сердца. — И ты меня не пугаешь. Не сейчас. Теперь… теперь ты единственное, что меня не пугает. Это было всё, что нужно было услышать альфе. Рычание, уже не сдерживаемое, вырвалось из груди Юнги. Он наклонился вперёд, и его губы нашли губы Чимина. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было завоевание. Утверждение. Слияние. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми, неумолимыми. Он целовал его так, будто хотел вобрать в себя весь его воздух, весь его вкус — горьковатый от слёз и сладковатый от чего-то неуловимого, что было чистой сутью Чимина. В поцелуе было всё: и яростная радость обретения, и гнев на того, кто посмел причинить боль его омеге, и обещание защиты, и тёмное, сладкое предвкушение того, что будет, когда Чимин выздоровеет. Чимин ответил ему с такой же отчаянной силой, вцепившись пальцами в его футболку. Все страхи, вся боль, весь холод одиночества растворились в этом огне. Его омежья натура ликовала, подчиняясь, отдаваясь, находя, наконец, того самого альфу, который был создан, чтобы держать, владеть, оберегать. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Дыхание спуталось, горячее и неровное. Юнги не отодвигался. Он смотрел прямо в глаза Чимина, и в его взгляде бушевал ураган обладания. —Ты мой, — прошептал он, и это не было вопросом. Это был закон. — С этой секунды и до конца. Мой омега. Моя Луна. Моя звезда. Моё всё. Чимин, задыхаясь, смог лишь кивнуть, прижимаясь щекой к его ладони. Он был его. И это было самым прекрасным, что когда-либо с ним происходило. Он нашёл свой дом. И этот дом был в объятиях дикого альфы, чья метка отзывалась его собственной. — Чимина! А как у тебя появилась метка? Вопрос висел в воздухе, как паутинка, способная удержать целый мир воспоминаний. Чимин замер на мгновение, его пальцы, водившие по метке на груди Юнги, остановились. Он долго молчал, глядя в потолок из тёмных балок, за которыми гудел ночной ветер. — Мне было шестнадцать, — наконец начал он, и его голос звучал отстранённо, будто он смотрел на ту сцену со стороны. — Я был… другим. Не уверенным в себе омегой, которого все считали просто красивым и перспективным из-за семьи. Я метался. Искал… знак. Некий якорь. Подтверждение, что я — не просто случайное сочетание генов и амбиций родителей. Он прикрыл глаза. —Я увлёкся тогда старыми легендами. Читал всё, что мог найти, про истинные пары, про знаки судьбы. Мне это казалось таким романтичным. Таким… правильным. Что где-то есть человек, созданный специально для тебя, и вы отмечены одним символом. И что этот символ не просто так — он говорит о вашей сути. Юнги молчал, слушая. Его дыхание было ровным, но его рука, лежавшая на боку Чимина, слегка напряглась. — Я нашёл мастера. Не в салоне, — Чимин усмехнулся беззвучно. — В глухом переулке, в подвальчике. Старик, должно быть, лет восьмидесяти. Он смотрел на меня такими глазами… будто знал, зачем я пришёл, ещё до того, как я открыл рот. Я показал ему рисунок — луну со звездой внутри. Сказал, что хочу её на спине. Он долго молчал, а потом спросил: «Ты знаешь, что это значит, мальчик? Это не игрушка. Это клятва, которую ты даёшь в пустоту. Обещание искать. И ждать. И никогда не довольствоваться полумерами» Чимин открыл глаза и посмотрел на Юнги. В его взгляде была та самая шестнадцатилетняя решимость, смешанная с горечью взрослого человека. —Я сказал, что знаю. Что хочу именно это. Он покачал головой, но согласился. Работал долго. Игла жгла невыносимо. Но я стиснул зубы и думал… думал о том, что где-то там, в мире, есть альфа, который, может быть, в эту самую секунду тоже терпит боль, чтобы носить такую же метку. Что мы связаны этой болью. И что когда-нибудь… — его голос дрогнул, — …когда-нибудь мы встретимся, и боль превратится во что-то другое. Он замолчал, собираясь с мыслями. —После этого я стал другим. Не увереннее, нет. Но… цельным. У меня был секрет. Моя собственная тайная надежда. Даже когда я строил компанию, даже когда встречался с Сухёном… метка была всегда со мной. Напоминанием. Что то, что у меня есть — это ещё не всё. Что я жду. Иногда я почти забывал о ней. А иногда, особенно ночью, просыпался от того, что кожа между лопатками будто бы теплела… как будто её кто-то касался на расстоянии. Чимин повернулся к Юнги, его глаза блестели в полумраке. —А потом я попал в аварию. И ты… ты увидел её. И мир перевернулся. Всё, что я ждал четырнадцать лет… оказалось не сказкой. Юнги слушал, не прерывая. Его лицо было серьёзным. Когда Чимин закончил, он глубоко вздохнул. —Мне было восемнадцать, — тихо сказал он. — Я только что потерял отца. Пилорама, долги, давление со стороны родни, которая считала, что я, молодой альфа, не справлюсь. Я был зол на весь мир. Думал, что сила и упрямство — всё, что нужно. А потом… я увидел во сне этот знак. Чётко, как наяву. Проснулся с мыслью, что должен его нанести. Пошёл к тому же старику. Тот посмотрел на меня и сказал: «О, и тебя Луна позвала. Альфам она является реже. Готовься к долгому пути». Он сделал её мне прямо над сердцем. Сказал, что здесь она будет греть кровь и направлять. Я не верил тогда в сказки. Для меня это был вызов судьбе. Знак того, что я не такой, как все, что я жду большего. Что я не согласен на первую попавшуюся омегу, которую предложит общество, — он горько усмехнулся. — А оказалось, что это не вызов. Это… предначертание. И твоя дорога, разбитая машина и все слёзы… они просто привели тебя туда, где ты должен был быть. Ко мне. Он притянул Чимина ближе, так что их лбы снова соприкоснулись. — И мы оба, даже не веря до конца, носили на себе обещание. А теперь… — его голос стал тише, — …теперь мы его исполнили. Они лежали в тишине, слушая, как трещат поленья и завывает ветер. Две истории, две боли, два долгих ожидания, сплетённые в одну судьбу узором лунного серпа и звезды. И Чимин понимал, что ни одна его успешная сделка, ни одна победа в мире бизнеса не сравнится с этим чувством — чувством, что его самая глупая, самая романтичная детская мечта, выбитая иглой на коже, оказалась самой настоящей правдой его жизни. И она лежала рядом с ним, дышала одним воздухом и смотрела на него глазами, в которых читалась та же потрясённая, бесконечная признательность. Они лежали рядом в тишине, нарушаемой только треском дров и их собственным, постепенно выравнивающимся дыханием. Голова Чимина покоилась на плече Юнги, и он слушал ровный, сильный стук его сердца под ухом — новый, самый главный ритм его жизни. Его рука лежала на груди альфы, пальцы бессознательно вырисовывали контур метки сквозь ткань футболки. Именно в этой полной, сытой тишине, в тепле камина и этого запаха — их общего запаха — Юнги заговорил. Голос его был низким, задумчивым, но уже без тени сомнения или отстранённости. Это был голос человека, делящегося частью своей жизни. Своей настоящей жизнью. — Завтра мне необходимо уехать на день, — сказал он, его пальцы неторопливо перебирали пряди светлых волос Чимина. — У меня есть пилорама. В пятнадцати километрах отсюда, ближе к трассе. На ней работают наёмные рабочие. Беты, пара альф. Дело нужно проверять, платить зарплату, отдавать заказы. Он сделал паузу, как бы оценивая реакцию Чимина. Раньше, даже час назад, он бы просто сообщил факт, не вдаваясь в объяснения, или вообще не сказал бы, оставив его одного в неведении. Теперь же он объяснял. Доверял. — Без меня они справятся, но недолго. А я… — он слегка повернул голову, и его губы коснулись макушки Чимина, — …я теперь не просто хозяин пилорамы. У меня дома есть кое-что поважнее брёвен. И мне нужно быть уверенным, что дома всё в порядке, пока я там. Чимин приподнялся на локте, чтобы лучше видеть его лицо. В его глазах мелькнула тень беспокойства — не за себя, а за то, что Юнги сейчас почувствовал его напряжённость. —Я буду в порядке, — сказал он, стараясь звучать уверенно. — У меня есть телефон… ну, планшет. И еда рядом. И нога уже не так болит. — Знаю, — Юнги поймал его взгляд, и в его глазах читалась твёрдая уверенность. Он не сомневался в выносливости Чимина. Он сомневался в… мире снаружи. В своей способности оставить его. — Но я всё равно скажу соседям. Старикам через дорогу. Они тихие. Скажу, чтобы заглядывали. На всякий случай. Он говорил о мерах предосторожности так же естественно, как о погоде. Это не была паранойя. Это была ответственность. Ответственность альфы за своего омегу. — А на пилораме… — Чимин осторожно начал, не зная, можно ли спрашивать. — Ты сам ей управляешь? Юнги кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок — следы не улыбки, а привычной сосредоточенности. —Да. Наследство от отца. Не огромное дело, но своё. Оно даёт независимость, — он посмотрел на Чимина. — И теперь оно будет давать тебе новую одежду, когда понадобится. И планшеты. И всё, что нужно. В его словах не было хвастовства. Была простая констатация факта: его ресурсы теперь принадлежали им обоим. Его мир, состоящий из леса, дома и пилорамы, теперь включал в себя хрупкого блондина с меткой Луны на спине. И он был готов этот мир расширять, перестраивать, защищать. Чимин снова прилёг, прижимаясь к нему. Он думал о пилораме. О шуме пил, запахе свежеспиленной древесины, о сильных руках рабочих. О Юнги среди них — хозяине, альфе, который держит всё под контролем. Это был другой его облик, незнакомый, но такой же реальный, как и тот, что сидел сейчас с ним у камина. — А я… — Чимин начал неуверенно. — Я могу чем-то помочь? Когда нога заживёт. Не пилить, конечно, но… бумаги, расчёты, что-то такое… Юнги задумался, его пальцы замерли в волосах Чимина. —Можешь, если захочешь, — наконец сказал он. — Но не обязательно. Ты не обязан. Ты можешь просто… быть. Сидеть здесь и смотреть, как я рублю дрова. Или придумать, как обустроить дом получше. Или ничего не придумывать, — он обнял его крепче. — Твоё дело — быть моим омегой. А всё остальное… видно будет. В этом было освобождение. Ему не нужно было доказывать свою полезность, зарабатывать право находиться здесь. Его право было написано у него на спине и выбито на груди у Юнги. — Хорошо, — прошептал Чимин, закрывая глаза. — Тогда я буду просто быть. И ждать тебя завтра. Юнги издал тихое, глубокое урчание одобрения. —Я вернусь к вечеру. Максимум — к ночи. Обещаю. — Он поцеловал его в висок. — А теперь спи. Завтра день будет… интересным для нас обоих. Чимин позволил себе расслабиться, погружаясь в запах, тепло и абсолютную уверенность, исходящую от альфы. Завтра Юнги уедет в свой мир труда и порядка. А он, Чимин, останется здесь, в их общем логове, чтобы охранять его в своём сердце. И чтобы впервые за много лет просто быть. Не президентом, не жертвой, не беглецом. Просто омегой. Своей собственной, настоящей омегой, у которой наконец-то появился свой альфа. И этот альфа доверял ему достаточно, чтобы оставить одного, зная, что он никуда не денется. Потому что дом — это теперь не место. Это человек.