Путь к тебе длиною в жизнь

      Стохес, район стены Сина, но речь не сколько об этом достаточно зажиточном городе столицы, сколь о том, какую неприглядную сторону он прячет. Бесконечная сеть подземных тоннелей, руины, которые должны были когда-то стать городами для спасения человечества, если когда-нибудь стены падут. Вся эта вонь, смрад, люди, опустившиеся на самое социальное дно и единственный отстроенный город, вот, что на самом деле прячет стена Сина.       Порой сложно сказать, когда в Подземном городе начиналась ночь, а когда кончалась. Солнце почти не попадало в это богом забытое место, и выбраться из этого места могли только те, кто смог заплатить на выходе непомерно большую сумму.       Грабежи, разбои и проституция здесь обычное дело. Если ты слаб, ты либо мёртв, либо продаёшь своё тело. Здесь «гнить заживо» не фигура речи; люди буквально гнили, не получая достаточного количества солнечного света. Солнечные ванны здесь большая редкость, мало кто осмеливался пройти развалины недостроенных городов; страшно потеряться и больше не найти дорогу обратно, где есть хоть какая-то стабильность. Стабильно грязно, стабильно сыро, душно, стабильно на всех не хватает еды, чистой воды, про такую роскошь как новая одежда можно вообще забыть. В таких условиях никто в здравом уме не решит привести в этот мир новую жизнь, но один из борделей встречает пронзительный детский плач.       У одной из проституток родился ребёнок, мальчик, чей голос был пронзителен и заглушал весь разврат, царящий вокруг; пропахший потом, воском, сожжёнными спичками и дешёвыми духами, смешавшимися в тошнотворный коктейль.       Кушель, так звали ту проститутку, стала счастливой матерью, которая до последнего игнорировала слова своего брата насчёт ребёнка. Кенни понимал, что с её профессией и условиями жизни, нормального человека из мальчишки не воспитать, как ни старайся. Он не давал ей никакого обещания, что присмотрит за своим племянником, не думал даже вмешиваться — просто молча ушёл в тот же день, когда Кушель заявила о том, что не избавится от своего ребёнка. Для кого угодно это могло показаться предательством единственного члена семьи. Но молодая женщина будто бы и не держала зла на брата.       Добывать пропитание становилось сложнее, с молоком тоже бывали проблемы из-за нескончаемого стресса. Но Кушель справлялась всеми доступными ей средствами. И едва только она немного пришла в себя, остро встал вопрос о добыче пропитания. Ей пришлось вернуться в бордель, но только ради Леви, ради своего единственного сына.       Она не была наивной, чтобы думать, будто бы тот, кто оставил после себя такое напоминание, в один день придёт и предложит уйти с ним. Но и пессимисткой Кушель тоже не была — мешало трезво мыслить. Никакого метания из крайности в крайность. Для людей Подземелья одна уготована судьба: жить там, где они живут сейчас. Она бы хотела лучшей жизни для Леви, но понимала, что не смогла бы ничего ему дать, кроме того, что уже имелось. Тот факт, что они всё ещё живы уже большое счастье.       Леви был ещё слишком мал, чтобы помнить и знать, что происходит в одной с ним комнате. Однако достаточно сообразительным, чтобы развиваться быстрее детей его же возраста. Ходить он научился рано, рано научился говорить простые слова, даже понял принцип работы щеколды на его кроватке, чтобы самостоятельно убегать и изучать мир вокруг него.       А Кенни… Ну, он не появлялся больше на пороге. Будто бы его разочаровало решение младшей сестры. Он не разделял её взглядов на то, что у него будет племянник, но спорить с немного упрямой Кушель было бессмысленно. Ох уж эта Аккерманская кровь…       Мальчишке было около пяти, когда он уже научился связно разговаривать, а не тараторить бессвязный набор слов, который крутится в его голове. Именно в такие моменты он отправлялся мамой погулять, пока она работала. Но даже в такой момент Леви понимал: что-то происходит. К тому же все остальные проститутки смотрели на него с жалостью. За редким исключением кто-то из проституток предлагал мальчику что-нибудь сладкое; подобное не попадало в продуктовые лавки Подземного города так уж часто. Поэтому конфеты или мёд были редкостью в его жизни.       А Кушель… она старалась ради Леви, на себя она уже давно махнула рукой, понимая, что у неё нет будущего. Она сохранила чистоту сердца и души, но её тело запятнано чужими руками. Молодая женщина вынуждена была продавать своё тело, считая минуты в своей голове, когда получит пару-тройку звонких монет, которые очень экономно тратятся на еду.       Но в их жизни бывали и счастливые моменты, моменты, когда Кушель не вытирала грязной тряпицей кровь из-под носа после визита очередного клиента, не кричала от грубого обращения с её телом, не дрожала в углу, обнимая себя руками, пока Леви был где-то вне борделя. Кушель не хотела, чтобы её сын видел, чем она зарабатывала им на жизнь. Всё, что Леви видел каждый раз — его мама, мягко улыбающаяся ему, и мужчина рядом с ней. Каждый раз разный. Она всегда садилась перед сыном на корточки, осторожно убирала с его лица волосы и просила его пойти погулять. — Зачем мы здесь, мам? — Большие серо-синие глаза устремлены далеко за пределы руин Подземного города — одного из нескольких, которые так и не были достроены.       По узкой тропке можно было добраться до самой высокой точки, небольшой полянке, освещённой солнечным светом днём и луной по ночам. Об этом месте никто не знал, и Кушель этим пользовалась всякий раз, когда ей удавалась возможность убежать из борделя… пока она не забеременела и не родила Леви. Но даже будучи беременной она старалась приходить на это место, чтобы её ребёнок родился здоровым. Это место как-то раз показал ей Кенни. Обманчиво красивое. Огромные тоннели, ведущие либо в такие же руины, либо служащие стоком для вод с поверхности, большинство из них закрыто решётками.       Обманчиво красивым это место считалось из-за его одновременной близости к выходу на поверхность — на поверхности входом в подземные тоннели могла служить не только лестница, но и эта карстовая пропасть, — и из-за того, что добраться к выходу невозможно. И пропасть эта никак не блокировалась, не было никаких люков или решёток. Зато можно было увидеть голубое небо с облаками, пролетающих птиц, услышать их пение. Возможно, эта карстовая пропасть вела куда-то в леса. — Это для того, чтобы ты вырос здоровым и сильным. — Кушель всегда ласковая со своим сыном, несмотря на то что его отец так никогда и не появлялся. Возможно, этот человек даже и не знает, что у него есть сын. — Но пообещай мне, Леви, что никогда один сюда ходить не будешь. Иначе потеряешься.       Их утра всегда начинались одинаково. Кушель купала Леви, мылила ему голову, стараясь экономить мыло из ряски. Оно дорогое, но им можно было не только стирать одежду, но и мыть тело и волосы, оно было безопасным для кожи. Леви никогда не понимал особо почему он и его мама старались на всём экономить, но всегда за ней повторял.       Самое драгоценное, что было в их личном пользовании, был кедровый ящик. Его створки открывались, крышка откидывалась наверх, открывая взору небольшую коробочку для хранения чая, заварочный чайник и две чайные пары. Для маленького Леви открытие этого кедрового ящика всегда было самым завораживающим событием. Всякий раз, когда Кушель открывала его, это значило, что она пошлёт своего сынишку с пятью медными монетами — что непомерно большая цена, — за чаем.       Доподлинно неизвестно откуда у неё этот чайный сервиз. Он просто уже был у неё и Кенни, когда они ещё были детьми. Кушель изрядно старалась сохранить набор в его первозданном виде, поэтому и открывала этот кедровый ящик достаточно редко. Остальное время она посылала Леви попросить у одной из проституток чашки. Леви никогда не нравилось отмывать въедливую красную или бордовую помаду с края чашек, но с мамой он никогда не спорил.       Как и не спорил с ней никогда, когда дело касалось утренних умываний и разминки. — Не нужно так усердствовать, Леви, потом руки, ноги и спина будут болеть, — молодая женщина едва сдерживала смешок, когда Леви упрямо тянулся вверх изо всех своих сил. — Если я буду сильно тянуться, я смогу побыстрее вырасти, и тогда я буду тебя защищать! — Упрямо возражал мальчик, не понимая, что такого смешного в его словах. Он же в самом деле хотел вырасти как можно быстрее, чтобы быть защитой для Кушель от её клиентов.       Она лишь в редкие моменты проливала слёзы втихомолочку, прося у сына прощения, пока он спал. Молодая женщина понимала, что она не в силах была дать ни нормальную жизнь своему сыну, ни образование. Всё, что ей оставалось — продавать своё тело, работать чаще и больше, несмотря на боль и всю эту грязь.       Клиенты Кушель были не только местными жителями. К ней захаживали и люди с поверхности, но с таких гостей владелец борделя брал вдвое больше. А она же не получала и половины от этой выручки.       Леви никогда не нравился этот «противный дядька». Мальчику претила мысль, что какой-то торгаш распоряжался жизнью его мамы так, как ему вздумалось. Это была ещё одна причина неистового желания мальчика как можно скорее повзрослеть. Как-то раз он слышал, как кто-то из посетителей Кушель говорил о владельце борделя как о скряге, которого «давно надо было уже замочить», а дело его прибрать к своим рукам. Леви не до конца понимал смысл слова «замочить», однако часть его наивного детского разума всё равно рассудила, что это явно нечто нехорошее.       Утра Леви и Кушель всегда начинались одинаково, как и большинство ночей. Он не мог спать один, не то чтобы вообще было место, поэтому он всегда тесно жался к маме.       Их ночи всегда были тихими…