Я этого не отправлял.

Джонатан Байерс, по правде говоря, никогда не верил ни в магию, ни в чудеса, да что уж там, он едва ли верил в Бога, точнее, испытывал полнейшее равнодушие к религии. Но то, что происходило сейчас, иначе как издевательским божественным замыслом назвать было нельзя. И стоило разобраться, с чего, собственно, всё началось. Четырнадцатого февраля, в День всех влюблённых, как обычно царила сопливо-сладкая атмосфера, которую Байерс, мягко говоря, не разделял. Праздник он считал милым – и только. Возможно, дело было в том, что он никогда не писал валентинок… да и не получал их тоже. Ну, почти. Один раз всё же было, от Нэнси Уилер. Но они тогда были детьми, так что в зачёт это не идёт. В итоге факт оставался фактом: Джонатан ни разу в жизни не получал по-настоящему трогательную валентинку с признанием. Единственное, что позволяло ему хоть как-то радоваться этому дню – это хороший заработок в роли школьного фотографа и купон на бесплатные завтраки в местной блинной. Но сегодняшний День святого Валентина был… странным. Всё началось с нервозного поведения его младшего брата. Уилл никак не мог усидеть за завтраком, всё ёрзал и поглядывал на часы, словно мечтал поскорее убежать к Уиллерам. С одной стороны, понятно, те собирались взять его на неделю в поездку. Но дело было не в предвкушении. В нём чувствовалась тревога, будто он боялся, что его вот-вот поймают и никуда не отпустят. Однако придраться было не к чему: Уилл убирал за собой, заправлял кровать, четвёрок домой не приносил. Теперь, стоя в школьном коридоре, Джонатан понимал, день действительно продолжает удивлять. Никто его не шпынял, не разглядывал и не шептался за спиной… но внутреннее предчувствие упрямо твердило о надвигающихся переменах, и объяснить это было невозможно. Он подошёл к шкафчику, взял тетради по истории, и, стоило ему захлопнуть дверцу, как прямо перед ним возникла пара карих глаз. Байерс от неожиданности выронил несколько книг, но стоящий напротив Стив Харрингтон добродушно поднял их и протянул Джонатану… задержав прикосновение чуть дольше обычного. — Э… спасибо. В чём дело? Перед ним стоял Стив Харрингтон, бывший задира, нынешний добросердечный король школы и мягко улыбался. Возможно, он хотел выбить несколько дополнительных фотографий для себя и новой пассии. Но все знали прайс Джонатана, и спорить смысла не было. Так зачем же он подошёл? Оказывается, был повод. — Да брось, Байерс… я не ожидал, — Стив чуть подался вперёд и склонился так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Но от этого странного порыва их носы оказались опасно близко. — Безумие, верно? И только теперь Джонатан понял, что коридор пуст. Они стояли вдвоём. Он не имел ни малейшего понятия, что Стив собирается сказать, почему он стоит так близко и что вообще происходит. И сказать он тоже ничего не мог — ну что тут скажешь? Ситуация походила на бредовый сон при температуре сорок. — Не хочу тебя смущать. Увидимся. Харрингтон подмигнул. И если бы на этом всё закончилось, Джонатан, пожалуй, просто списал бы всё на очередной странный порыв Короля-Стива. Но в следующее мгновение губы Харрингтона коснулись его щеки — быстрым, неловким, но совершенно решительным поцелуем. Что. Блять. За. Херня. Джонатан отшатнулся, но Стива это, кажется, ничуть не смутило. Он лишь улыбнулся шире, снова подмигнул и ушёл, сунув руки в бомбер. Стив Харрингтон в его понимании был самым натуральным натуралом. Ну то есть, ни у кого не возникало никогда сомнений, Харрингтон всегда был в окружении красивого поло. Девушки перед ним то листки обронят, то нагнутся в своих шортиках слишком сильно. А Стив.. а что Стив? Ему это внимание явно льстило, даже когда в один день тот решил кардинально поменять свой образ и манеру, то все осталось прежним, к нему люди липли еще больше, словно мухи.  А Джонатан Байерс лишь был сторонним наблюдателем и иногда имел наглость думать о Стиве Харрингтоне в другом ключе, но только за закрытыми жалюзями своих окон и защелкнутой дверью в обнимку с коричневым дневником из под матраса, куда записывал все свои мысли о Харрингтоне, как маленькая влюбленная девочка. В свое оправдание Байерс мог сказать лишь то, что в дневнике были многие люди со школы и не всегда в неприличном ключе.  Но все это уже не важно, потому что теперь ему нужно переварить ту неловкую сцену с горячими губами на своей скуле и заставлять как-то идти себя на урок с немного трясущимися ногами.  Следующие пару уроков прошли относительно спокойно, без новых выходок от Харрингтона. Он лишь задерживал взгляд на Джонатане чуть дольше обычного, когда они сталкивались в столовой или в переполненных коридорах. Байерс отдавал ему должное: найти его в толпе было не так-то просто. Физкультура, как обычно, была мероприятием, которое следовало пережить. Каждый раз Джонатан узнавал о себе новые неутешительные факты: бегать тяжело, лёгкие горят, бок колет, икры болят, то ли из-за плоскостопия, то ли просто из-за того, что спорт явно не был стихией Байерса. Весь урок он чувствовал чей-то взгляд в затылок, но, стоило обернуться, видел лишь группу потных одноклассников, кидающих мяч без футболок. И всё бы так и осталось загадкой, если бы… Если бы Билли Харгроув не подошёл к нему в душе настолько близко, что Джонатан почти врезался в него, хотя свободных мест вокруг было полно. Разглядывать парней в раздевалке или душе Джонатан не привык. Если взгляд и соскальзывал куда-то не туда, он тут же отводил глаза, краснея ушами. Горячая вода приятно расслабляла мышцы и давала слабую надежду, что завтра он сможет встать с кровати без мучений. Но Билли смотрел. Постоянно. Джонатан это чувствовал кожей. Насколько далеко этот взгляд заходил – неизвестно. Байерс знал о нём немного. Они пересекались у порога Уиллеров, когда забирали младших в слишком поздние часы, и эти встречи не отличались дружелюбием. Единственное, что Джонатан слышал от Билли так это как тот ругался на Макс или его ехидный мурчащий голос в разговоре с Карен. И всё бы так и продолжалось, если бы судьба внезапно не решила поиздеваться. Выключив душ и взъерошив мокрые волосы, превращая себя в ежа, Джонатан повернулся и едва не подскользнулся. Чертов Харгроув стоял прямо у него за спиной. Байерс буквально врезался в его грудь, но Билли вовремя подхватил его за локоть. — Какого хрена?! Джонатан отступил и поднял взгляд. Капли воды стекали по коже Харгроува, и от сырого воздуха по рукам побежали мурашки. — Байерс, я всё думал, как подступиться. А ты… не ожидал, что у кого-то вроде тебя хватит яиц на такое. — Ты о чём? Ответа он не получил. Потому что Билли Харгроув, мать вашу, поцеловал его. Жёстко, мокро, смакуя губы, а потом провёл языком по его щеке, слизывая капли воды. Второй раз за день Джонатан впал в ступор. Но если со Стивом у него нашлась хоть какая-то реакция, то сейчас – никакой. Ноль. 1:0 в пользу собственной медлительности. Единственное что мог делать Байерс несколько секунд точно, так это пялится в светлые кудри Билли и наблюдать за одной из капель, что медленно стекала с волос по плечу, ключице и.. дальше смотреть было непозволительно.  Его вывел из оцепенения чей-то свист и взгляд Билли, скользнувший вниз. Джонатан проследил… и о, чёрт. У него стояк. Он резко оттолкнул Харгроува, тот не сопротивлялся, и поспешно выскочил из душевой, едва не запнувшись о собственную стыдливость. — Увидимся, фрик. Он фрик? Сегодня мир точно сошёл с ума. Наверное, какая-то чёртова «любовная аура» витает в воздухе… но почему её последствия бьют исключительно по Байерсу? Он прекрасно знал: за Харгроувом и Харрингтоном выстроилась бы очередь девчонок, дай им только знак. Харргроув иногда казался Джонатану больным. Порой тот вытворял, говорил и делал какие-то до нельзя дикие вещи, вроде того языка на щеке Байерса.  Употреблял ли Билли что-то или сам по себе был с таким диким нравом оставалось только гадать и не понятно, что страшнее из этого.  Пару раз Джонатан был свидетелем драки Билли и это было..восхитительно, что кажется тому моменту Байерс посвятил по меньшей мере страницы четыре в своем дневнике, разбрасываясь самыми страстными эпитетами.  Харгроув часто подвозил то одну, то другую девушку и с парнями, так ж как и Стив, замечен не был, но это бы объяснило его особый внешний вид и педантичность в образах.  Если в глазах общественности они такие любители женского пола, то почему резко вдвоем зажали Джонатана и позволили себе так откровенно проявить свои…эээ? что? страсть? Почему Байерс? Для розыгрыша было рано и слишком странно.  Значит, дело было в другом. И хотелось бы понять  в чём. Но с чего начать? Натягивая одежду на ходу, Джонатан думал лишь о том, что и Стив, и Билли говорили так, будто сами не ожидали от него ничего подобного – словно реагировали на его шаг. Какой ещё шаг? Чтобы спрятаться от безумия, Байерс направился в своё спокойное убежище – проявочную комнату их школы. Её обычно использовал газетный клуб и он сам тайком: платить незнакомцам за проявку не хотелось, да и процесс успокаивал, хотя мало кто разделил бы запах химии и болезненно красного цвета режущий глаза. Он влетел в комнату, закрыл дверь на щелчок и замер. У стола стоял Эдди Мансон. Такой же фрик, как и Джонатан, только тот умудрялся не просто терпеть толчки в спину, но и отвечать на них и, что удивительно, побеждать. Мансон возглавлял клуб по ДнД, о котором без конца рассказывали Дастин и Уилл, играл в какой-то гаражной группе и жил в трейлерном парке рядом с Лонни. Кажется, у них даже не было общих уроков или Эдди на них не ходил. Но сейчас он был здесь, накручивая локон на палец и прижимая его к губам, изображая усы. И улыбался. Интуиция подсказывала: он пришёл не за халявной проявкой. Мансон вообще тут не появлялся никогда, так что его вид тут в красном диком свете был так непривычен.  «Ох не к добру это» подумал фотограф, конечно, его целью был Джонатан. — Так, Эдди, да? Прежде чем ты сделаешь хоть шаг, объясни, что происходит? — Ты скажи, Байерс. Представляешь: иду я утром в школу, и мне вручают записку. Он порылся в карманах косухи и достал аккуратно сложенный белый лист. — Записку? Что? Джонатан нахмурился и попытался взять бумажку, но Эдди ловко убрал руку за спину и, наклонившись нос к носу, вынудил Байерса отступить. — Поцелуй. — Чего? — Поцелуй и отдам. От возмущения Джонатан только раскрыл и захлопнул рот, глаза круглые, как у совы. Терпение окончательно лопнуло, и он огрызнулся: — А может, ты меня? В зад. Ответ не смутил Мансона ни капли. Он только рассмеялся, потирая руки так, что кольца постукивали друг о друга. — Может быть, позже, Байерс. А пока, если хочешь записку? Поцелуй. — Ты ведь понял, что её писал не я? Эдди промолчал, но его улыбка говорила: понял. И плевал он на это. — Тогда какого чёрта ты этого требуешь? — Потому что я уже здесь. И могу требовать всё, что хочу. Джонатан подумывал врезать ему, но понимал: выйдет себе же хуже. Поэтому выбрал меньшее зло и быстро чмокнул Эдди в скулу. Тот, кажется, был не впечатлён. Мансон взял его за затылок и поцеловал в губы, затем спустился к шее. Новая волна возбуждения и щекотки накрыла Байерса с головой. Это длилось недолго. В следующее мгновение листок оказался в кармане его рубашки, а сам металлист исчез за дверью.