Часть 1
10 декабря 2025 г., 23:37
Йо́наш был в разъездах уже почти месяц. Работу он свою любил, иначе и не доучился бы на доктора, но ежегодный объезд всех самых маленьких поселений в подведомственном ему районе, был очень утомителен. Дома у Йонаша скучала кошка, уже нужно было сажать по грядкам апрельскую рассаду, да и сирень зацветала. Йонаш сначала не хотел обрастать хозяйством, думал только обустроить выделенный ему дом, но однажды приблудилась с улицы кошка, потом благодарные соседи подарили ему саженцы яблони и сирени, а когда третий раз за месяц сломался велосипед, Йонаш сдался и купил лошадь. После этого пошёл небольшой огород на участке и куры.
Благо, ему оставалось навестить одну последнюю деревушку. Йонаш не бывал в ней ни разу за все четыре года, как он стал работать доктором в сельской глубинке, он только недавно узнал о ней, и теперь чувствовал себя обязанным туда доехать.
Йонаш сверил направление по компасу и направил лошадь в лес по едва угадывающейся между деревьев тропинке. Её освещало утреннее солнце, пробивающееся сквозь кроны. Лес вокруг был смешанный, рощицы тонких осин с нежно-зелёными листьями перемежались буковыми и липовыми рощами. Чуть дальше сквозь стволы и кроны деревьев виднелись высокие, узловатые сосны, и Йонаш понял, что он на верном пути, одним из ориентиров по дороге к деревушке был как раз старый сосновый бор.
Лошадь замерла на границе светлого лиственного леса и тёмного хвойного. Йонаш чмокнул губами. Кобылка сделала пару шагов и опять остановилась. Всхрапнула, начала переступать с ноги на ногу. Что-то явно её тревожило.
— Что ты, Мышча, пойдём, ничего страшного впереди нет, — Йонаш ласково потрепал лошадь по холке.
Мышча обычно была очень спокойной, её не пугали ни деревенские собаки, ни гудящие электрические генераторы в родном посёлке, не испугали даже машины, когда Йонаш ездил в ближайший городок за лекарствами. Но сейчас кобыла нервничала. Била хвостом, фырчала, вертелась из стороны в сторону. Йонаш сжал коленями бока лошади.
— Ну же, Мышча, пойдём! Но!
Кобыла недовольно всхрапнула. И понесла.
Йонаш был не очень хорошим наездником и понятия не имел, что делать если лошадь не слушается. Он чудом не свалился, когда Мышча сорвалась с места как бешеная, успел только припасть к шее и схватился за поводья почти у самых удил, безуспешно пытаясь остановить несущуюся лошадь. В чересседельных сумках что-то звенело, и Йонашу было не страшно за свою жизнь, но страшно за сохранность лекарств и инструментов.
— Стой же, глупая, стой! — отчаянно крикнул Йонаш и вжался крепче в лошадиную шею: кобыла неслась прямо на поваленное дерево. Она никак не хотела реагировать на натянутый правый повод, не хотела разворачиваться, не хотела останавливаться. Перед самым деревом Йонаш зажмурился. Мышча оттолкнулась от земли, что-то в сумках коротко звякнуло, под грудью у лошади треснула подпруга и седло вместе с Йонашем свалилось на бок. Мгновенно последовал жёсткий удар о землю, Йонаш стукнулся головой о несчастное дерево и отключился.
***
— Молодой, светловолосый, шрамик под глазом. Точно доктор наш, Го́рчек, я те говорю! В голове пульсировала боль и немного тошнило. Йонаш пошевелился и застонал: боль усилилась. Он точно получил сотрясение мозга. — Очнулся, пан доктор? Йонаш открыл глаза и сразу прищурился: человек склонился над ним с керосиновой лампой и неяркий вроде свет в темноте комнаты казался ослепительным, боль в голове стала немного сильнее. — Я местный староста, — человек подождал, пока Йонаш сфокусируется на нём, и представился. — Звать меня Го́рчий. — Йонаш, Йонаш Сова, — сказал в ответ Йонаш, сел на кровати и ощупал голову. На затылке он наткнулся на большую гематому и скривился от боли. Крови на руке, на удивление не было, хотя казалось, что ударился он знатно. — Мы нашли тебя в лесу, недалече от сюда. И сумки твои с седлом чуть дальше. С лошади свалился, пан доктор? Как чувствуешь себя? — поинтересовался Горчий. Йонаш наконец-то привык к свету и смог рассмотреть старосту. Тот был невысоким крепким мужичком с кустистыми бровями и глубоко посаженными глазами, так что взгляд его всё время казался исподлобья, суровым. Тёмные волосы были наполовину седыми, а одежда — старой, много раз перестиранной, цвет её превратился в серовато-коричневый. — Голова болит, тошнит немного, но ничего страшного, скоро пройдёт, — отозвался Йонаш, растирая виски. — Пан Горчий, подскажите, который час? Тот пожевал губами. — Да около одиннадцати, наверное. Йонаш кивнул сам себе. Значит, лежал он под сосной недолго, нашли его почти сразу. Повезло! И вдвойне повезло, что отделался он всего лишь лёгким сотрясением. Полежит немного и всё пройдёт. Горчий наклонился под кровать и поставил перед Йонашем жестяной тазик с мясом, завёрнутым в мокрую тряпку. — Вот, пан доктор, приложи холодное. Сумка твоя там же лежит, под тобой. Я посоветовал б обмыться сходить, вся одежда у тебя грязная, да и ты сам будто в лужу сел с головой. — Спасибо, — поблагодарил Йонаш, — не откажусь. Только воды побольше холодной налейте. Мне сейчас в горячую воду лезть не надо. Благо, было начало мая, тепло, и париться в кипятке совсем не хотелось. — Сделаем, пан доктор, сделаем, — покивал староста и вышел из комнатки, оставив керосинку на столике и закрыв за собой дверь. Йонаш подложил мясо под затылок и осторожно прислонился к стене. Тело болело словно после долгой физической работы, а вот головная боль постепенно стихала, да свет от лампы больше не беспокоил глаза. Йонаш слышал, как люди погибали, упав с лошади, но сил на запоздалый испуг не было, только чудовищное облегчение. А потом сожаление. Вряд ли он найдёт Мышчу после такого кренделя. Значит, надо покупать новую лошадь. Главное, послушную и спокойную. Хозяин Мышчи, конечно, тоже божился, что лошади флегматичнее Йонаш ни у кого не найдёт, но ведь стукнуло же той что-то в голову сегодня. Полежав в кровати ещё с полчаса, Йонаш вернул мясо обратно в тазик, вытер руки об оставленное полотенце, застегнул пуговицы на измятой рубашке (видно, расстегнули деревенские, чтоб легче дышать было) и накинул поверх такой же измятый, старый пиджачок. Йонаш любил его из-за обилия карманов и тонкой, но плотной ткани, в которой и в жару не жарко, и в прохладу не холодно, старательно зашивал дырки и приделывал заплатки, одну на левый локоть, вторую на правое плечо, истёршееся от широкого ремня сумки. Йонаш забрал волосы в короткий хвостик, отыскал в своих вещах очечник и сунул в карман: после купания нужно было вынуть линзы, глаза от них слезились и чесались. Дверь открылась в тот момент, когда Йонаш уже потянулся к ручке. Староста замер напротив и поднял брови, будто не ожидал никого увидеть. — О, ты встал, пан доктор, как хорошо, — проговорил он и оглянулся назад. — Кра́сонька, отведи пана помыться и пригляди за ним хорошенько, как умеешь. Из-за плеча у Горчия высунулась девушка немного младше Йонаша, лет двадцати, с пышными тёмными волосами. Она глянула на старосту, потом на доктора и хитро улыбнулась. — Пойдёмте, пан доктор, — поманила рукой она, вышла из дома на улицу и остановилась в дверях, дожидаясь Йонаша. Тот шёл медленно, голова почти не кружилась, но ноги были как деревянные, хотя к седлу за два года езды он уже привык, да и ехал сегодня утром не так долго. На улице было хорошо. Пахло цветущей вишней, сеном и хвоей недалёкого соснового бора. Деревенька была небольшой, Йонаш видел домов пять, но, возможно, ещё дома скрывались за пушистыми кустарниками и невысокими плодовыми деревьями. — За мной, пан, — девушка легко пританцовывала на месте и, едва Йонаш приблизился, пошла, приподскакивая, за дом, к небольшой чуть покосившейся деревянной пристройке. Волосы её подпрыгивали в такт её шагам, и Йонаш залюбовался. Мгновение было прекрасно. Солнце окрашивало золотыми бликами тёмные волосы и светлое платье, ладно сидящее на стройной фигурке девушки. — Как тебя зовут, панна? — спросил Йонаш, чуть ускорив шаг, чтобы догнать свою проводницу. — Кра́са, — девушка повернулась, на губах у неё играла лёгкая улыбка, — а вы, пан доктор, Йонаш, Горчек нам сказал. А сколько вам лет, не сказал. Краса улыбнулась шире и словно застенчиво покосилась на Йонаша из-под длинных ресниц. — Двадцать семь, — не улыбаться рядом с Красой было невозможно, Йонаш щурился на солнце и щурился от невольной улыбки. — А мне двадцать два, — хихикнула девушка и остановилась. Пристройка казалась совсем новой, светлые доски ярко выделялись на фоне старых почерневших брёвен, из которых были сложены дома вокруг. Краса открыла дверь в пристройку, та коротко и высоко скрипнула, и Йонаша окутал густой влажный запах хвои и череды, смешанный с запахом мокрой горячей древесины и пыли. Внутри пристройка была поделена на две комнатки: прихожую, где стоял стол с двумя стульями и длинная скамья, и баньку, где бадья уже была наполнена до краёв водой и стояла рядом с ней пара вёдер. Йонаш зашёл внутрь, Краса прикрыла за ним дверь и купальня погрузилась в тёплый мягкий сумрак, который разгоняли по углам горящие лампы. — Снимай одежду, пан доктор, мне её постирать надобно, — Краса закопошилась, вытащила из-под лавки лохань, вылила в неё горячую воду из ведра и приготовила стиральную доску. Йонаш вытащил из карманов все вещи, аккуратно сложил их на лавку, снял пиджак и рубашку, скинул ботинки и ушёл в комнатку с бадьёй. Двери между комнатами не было, так бы он её прикрыл. Краса схватила лежащие вещи и окунула их в лохань, отвернувшись. Тогда Йонаш стащил всё остальное, вылил на себя ведро воды и залез в бадью спиной к входу. — Стесняешься меня, штоль, пан? — игриво поинтересовалась Краса, бесшумно подойдя и склонившись над плечом Йонаша. — Стесняюсь, — кивнул тот. — Дай помогу, — Краса стянула с волос Йонаша резинку и кинула рядышком. — Я и сам справлюсь, — Йонаш повернулся к девушке, — спасибо, Краса, не надо. — Но я хочу, — она забрала воду ладонями и вылила на голову Йонашу. Тот фыркнул, почти так же, как фырчала недавно Мышча, тряхнул головой и принялся отплевываться: немного воды он вдохнул носом, не ожидав такого от девушки. Она рассмеялась. — Ты похож на кота нашего, когда мы его мыть пытались, — заявила она, присев у края бадьи и сложив локти под голову. — Глаза такие же, золотистые. Может, это кажется так сейчас из-за ламп, но всё ж. И шёрстка у него светлая, палевая, а ты светло-русый. И нос у тебя прямой, красивый. И вообще, пан доктор, ты хорошенький. — Краса, — Йонаш коротко вздохнул, — я помыться хочу. А с тобой это сложно будет. Краса надула губы. Выпрямилась, медленно стянула верхнее платье, оставшись только в нижнем и замерла, призывно разглядывая Йонаша. — А меня не хочешь, пан? Рыжие отсветы ламп окрашивали кожу в медовый цвет, вырисовывали резкие тени, подчёркивающие все изгибы ткани и тела. — Краса… Она опять наклонилась, зачерпнула воду и вылила на себя. Нижнее платье намокло, облепило красивую высокую грудь, сквозь тонкую почти прозрачную ткань стали видны тёмные круги сосков. А вода всё текла ниже, платье прижималось к животу. Йонаш сглотнул. — И так не хочешь? — негромко спросила Краса, перегнулась через край бадьи и опёрлась руками о её дно. Лицо её оказалось очень близко к лицу Йонаша. — Хочу, — ровно сказал Йонаш, — но не буду. Я осмотрю тут людей и уеду. А ты со мной поедешь? Краса мотнула головой. Её волосы пролетели совсем близко, и Йонаш вдохнул приятный мыльный запах. — Не поеду, — ответила она. Йонаш чуть улыбнулся. — И зачем тогда это всё? Нет, Краса не буду. Девушка фыркнула. Резко выпрямилась, вода с рукавов полилась на пол. — Отвернись, — бросила Краса, закрыв грудь руками, — сядь ко мне спиной, пан доктор. Брать меня не хочешь, так дай я возьму, что хочу. Йонаш удивлённо вскинул брови, но послушно развернулся спиной к девушке. Она отошла в первую комнатку, вернулась с флакончиком в руках и, откупорив его, вылила мыла себя на ладони. После Краса зарылась руками в волосы Йонашу, вымывая их от пыли и грязи. — Но скажи, пан, я же красивая? — тихо спросила она. Вся недавняя обида и решимость из её голоса куда-то делись, осталась только лёгкая тоска, и Йонашу стало очень неловко: расстроил, правильно поступил, но расстроил же, чёрти как вышло. — Очень красивая, — сказал Йонаш. — Ты, когда впереди меня шла, когда солнце тебя освещало, волшебной казалась. Краса хихикнула, ещё немного помассировала Йонашу голову, промывая волосы, и отошла, ехидно бросив через плечо: — Всё, пан, мойся спокойно. Я пока вещи твои постираю. Йонаш кивнул, быстро смыл мыло и блаженно расслабился, вытянув ноги на борт бадьи. Водичка была тёплой, в самый раз, можно было даже немножечко покемарить и не бояться, что она остынет. Йонаш прикрыл глаза, пару мгновений не думал ни о чём, слышал только, как шуршала одеждой Краса и как капала на пол вода. Ещё немного, и Йонаш бы точно заснул, но вдруг по полу процокали коготки и под ухом кто-то негромко и требовательно мыркнул. — Ну здравствуй, красавец, — обратился к незваному гостю Йонаш и почесал подставленную под ласку щёку. — Про тебя Краса говорила, будто я на тебя похож? Палевый кот ещё раз мяукнул и повернулся другой щекой, довольно жмурясь. Одно ухо у него было порвано, и Йонаш иногда нащупывал шрамы под шерстью. — Ты боевой котяра, да? — спросил Йонаш, а кот покосился на него рыжим глазом и замурчал как трактор, выгибая спину. — А так и не скажешь, вон ласковый какой. Как звать-то тебя, животное? — Что ты там бормочешь, пан? — поинтересовалась с комнатки Краса и выглянула из-за проёма. — Принести что-то надо? Кот напоследок ещё разок мявкнул и ускользнул под лавку. — Да нет, ничего, — отозвался Йонаш и сполоснул руки в ведре. — Как кота вашего зовут, с которым ты меня сравнивала? А то он тут познакомиться пришёл. Глаза у Красы округлились. Она оставила стирку и в два шага оказалась около Йонаша. — Пан, ты перегрелся, штоль? — обеспокоенно спросила девушка и приложила прохладную ладонь ко лбу доктора. — Тот кот помер пару лет назад. Кого ты видел? — Помер? — удивился Йонаш и указал на лавку. — А кто ж тогда… Под лавкой никого не оказалось. Краса поглядела туда, куда показывал Йонаш, и покачала головой. — Видать, сильно ты, пан, ударился, когда с лошади свалился. Это точно было не из-за сотрясения. Если б у него было сотрясение такой степени, что виделось бы всякое разное, то и голова б кружилась сильнее и тошнило нещадно, но нет, Йонаш чувствовал только боль от гематомы на затылке да чуть-чуть пощипывала из-за мыла длинная царапина на виске. — Видать, сильно, — согласился Йонаш. — Краса, я сейчас вылезу, что чистое надеть можно? Девушка посмотрела на него ещё немного, желая убедиться в том, что с доктором всё в порядке и что он сейчас не упадёт без сознания в воду, и махнула рукой на кучку одежды, приютившуюся рядом со сложенными вещами Йонаша. — Шико́рка своей одеждой поделился на время, но велел вернуть к вечеру. Как раз твоё всё высохнет, пан. Краса подняла лоханку с выстиранными вещами и, приоткрыв дверь наружу, обернулась. — Собирайся, пан доктор, уж не буду тебя смущать. Как только Краса вышла, Йонаш вылез из водички, наскоро обтёрся полотенцем и осторожно вытащил линзы. Проморгался пару раз, умылся холодной водой, потёр глаза, избавляясь от ощущения песка, забившегося под веки, оделся, нацепил очки и забросил сумку на плечо. Солнце всё ещё светило во всю, чистое голубое небо не собиралось укрывать его ни единым облачком, и Йонаш прищурился, зачихал и прикрылся рукой от света. — Будь здоров, пан доктор, не хворай, — пожелал ему Горчий и сразу продолжил, — пойдём, дело есть. Надо сходить на овраг. — Куда? — переспросил Йонаш. Горчий махнул рукой, и к нему подбежал высокий щуплый паренёк, вихрастый, скуластый и с заячьей губой. — Шикорка покажет, — бросил староста и оставил доктора на подскочившего парня. — Покажу, — повторил тот, усердно кивнув головой, и уже направился по тропке за пределы деревни. — Что случилось? — строго поинтересовался Йонаш. — Мне нужно знать, что взять с собой, лекарства какие. — Не беспокойся, пан доктор, — отмахнулся Шикорка и дёрнул плечом, через которое был перекинут мешок, — я взял всё, что нужно. Там у нас бабуля за оврагом, Горчек велел её в первую очередь навестить. — И всё же сумку я свою возьму. Жди тут, — наказал Йонаш и метнулся в дом, скинул свою сумку с одеждой и перекинул через плечо верную аптечку. Шикорка послушно ждал его на месте, пиная какой-то камушек и жуя травинку. — Пойдём быстрее, пан, — подогнал он и так спешащего Йонаша, — неохота время терять на эту щеколду старую. Йонаш фыркнул, но шаг прибавил. Шикорка вёл его на восток от деревеньки. Распаханные земли закончились быстро, домов, спрятанных за цветущими деревцами, оказалось не так много, как ожидал того Йонаш. Деревенька и правда была очень маленькая, неудивительно, что он не слышал о ней раньше. Можно было взять гораздо меньше лекарств, но кто ж знал, что лошадь пропадёт. В чересседельных сумках они ничего не весили, зато теперь придётся придумывать из них удобный мешок на спину. Хотя Йонаш ещё немного надеялся на то, что голодная Мышча сама выйдет на деревеньку. — Послушай, Шикорка, — начал доктор, — в какой стороне меня нашли? Я бы хотел пройтись там, позвать лошадь мою. Может, она найдётся. — Мы тебя, пан, к северу от деревни нашли, можно там поискать. Только за прогалину перед ельником не ходи, Горчий говорит, место там плохое. Да вряд ли найдётся лошадь твоя, пан, — не оборачиваясь, пожал плечами парень. — Не найдётся? Почему? — Йонаш удивился уверенности, прозвучавшей в словах Шикорки. Тот приспоткнулся, скосил глаза на доктора и почесал затылок. — Ну звери всякие в лесу могут быть. И то правда. На самом деле, Йонаш очень не хотел такого расклада. Свернули с тропинки они почти сразу за грядками. Дальше почти сразу начинался густой лес из осин, ольхи и молодого бука, иногда на краю зрения мелькали тонкие одинокие деревца цветущей вишни. Идти по нему было сложно, мешались сильно разросшиеся кустарнички, а топтать кустики черники было ещё сложнее, приходилось обходить поваленные деревья, покрытые мхом и тонкими грибами. Тонкие веточки лезли в глаза, цеплялись за рукава рубашки, а в ноги бросались комья земли и выступающие корни деревьев. Это дорога не была похожа на дорогу к чьему-нибудь дому, но Шикорка уверенно шёл вперёд, ориентируясь бог знает по чему. Йонаш пару раз доставал компас у парня за спиной, чтоб не смущать его своим недоверием, но они всё время шли на восток, и Йонаш успокоился, доверившись своему проводнику. Скорее всего, тот просто решил сократить путь. После того, как они обошли очередное трухлявое поваленное бревно, Шикорка притормозил и обернулся на Йонаша: — Смотри под ноги, пан доктор, сейчас спускаться будем немного. Йонаш кивнул и перехватил сумку поудобнее. Лес закончился внезапно. Просто оборвался, словно кусочек отрезали ножом. Вторая часть леса продолжилась на другом берегу оврага. Когда-то он был руслом неширокой реки, которую можно было проплыть поперёк за пару минут, но склоны уже поросли травой и невысоким кустарником, а внизу остался течь ручеёк шириной в два шага. Немного дальше по течению ручеёк разделялся на два ручейка узким островком, опять сливался воедино и почти сразу нырял под старый недостроенный мост, проржавевшими листами металла прячущий воду от солнца. Вода там, видно, проходила плохо, застаивалась и немного разливалась вширь. Берега маленького проточного болотца поросли высокой травой, среди которой виднелись метёлки камыша. Островок же был примечателен тем, что на нём как на открытке росла одинокая ольха, своей густой кроной укрывающая землю под собой в тень. Ветер, незаметный до тех пор, пока Йонаш с Шикоркой не вышли из леса, трепал верхушки деревьев и гнал лёгкую рябь на воде. Парень уже начал осторожно спускаться по крутому правому берегу вниз, а Йонаш замер наверху, прищурился на ольху. В очках он видел немного хуже, чем в линзах, и поэтому не мог понять привиделось ли ему — опять! — или нет. Ветерок в очередной раз качнул ветками ольхи, и Йонаша пробрала дрожь. Не показалось. — Шикорка, — закричал он и бросился вниз по оврагу, — быстрее, на островок! Ботинки скользили по мокрой сочной траве, но Йонаш чудом не падал, не подворачивал ноги, а спускался всё ниже и ниже. — Пан доктор, осторожнее! — возопил в ответ парень. — Коль убьёшься, Горчек мне так наваляет! Ну, пан, чтоб вас морковью..., осторожнее говорю! Шикорка причитал, вспоминая все посадки в деревне, но заскользил по склону вместе с Йонашем. Перед рекой он успел затормозить, тогда как Йонаш вступил одной ногой в воду и сразу побежал по течению к островку. Очень хотелось, чтоб показалось, очень-очень, Йонаш был готов и на морковку, и на нелюбимый сельдерей, и на что угодно. Но нет. Йонаш замер перед деревом. Шикорка чуть не врезался ему в спину, выругался напоследок и поднял глаза. — Господи Иисусе, — выдохнул он. На суку раскачивалась повешенная. Симпатичная молодая девчонка, вряд ли старше Красы, подол её юбки был испачкан травой и грязью, а коса успела истрепаться от ветерка. — Синюшных пятен много, но не раздулась. Повесилась не больше трёх дней назад, — сухо прокомментировал Йонаш и прошёл на островок, намочив брюки по колено. — Шикорка, иди сюда, поможешь снять. Парень не шевелился. Глаза его расширились так, что казалось ещё немного, и парень на всю жизнь останется таким лупоглазым: не сможет засунуть глазные яблоки на место. — Шикорка! — окликнул его Йонаш, скидывая сумку на землю. Лекарства тут были не нужны. — Это ж… — выдохнул парень, отмерев и сделав один шаг в воду, — это ж Квята. Квятка. Три дня её не было, а тут… — И вы за три дня её не хватились? — резко спросил Йонаш и мысленно дал себе затрещину, парень и так не в себе, а он ещё орёт на него, дурак. — Да кто думать-то мог… что она ну того самое… с собой это вот… — промямлил Шикорка и остановился за плечом у доктора, старательно отводя глаза от тела. Ветка ольхи, через которую была перекинута верёвка, надсадно поскрипывала, словно ещё немного и переломится. — Уж верно, — сердито фыркнул Йонаш, — думать некому у вас? Полезай на дерево, режь верёвку. Йонаш протянул Шикорке нож и собрался уже встряхнуть белого как мел парня, хлопнуть по щекам, чтоб пришёл в себя, но тот мотнул головой, будто прогоняя дурное видение, схватил нож, чуть не порезав Йонашу пальцы, заткнул за пояс и полез наверх. — Долго пилить, пан доктор, — пробормотал Шикорка, когда уже уселся на ветке, — ножик у тебя, конечно, хороший, но провозимся мы тут. — А мы торопимся? — поинтересовался Йонаш, старательно убирая из голоса издёвку, и обнял ноги повешенницы. Он злился, но парень тут был почти не причём, никто не волновался из-за пропавшей девушки три дня, и он не волновался. Хотя деревенька маленькая, каждый должен с каждым с утра успевать поздороваться, но нет! Не подумал никто! Тьфу, чёрти что творится. — Или бабуля, к которой мы идём, нас ко времени ждёт? — продолжил Йонаш, немного успокоившись. Шикорка мотнул головой, пиля верёвку, и ветка заскрипела ещё сильнее. — Бабуля померла давно, она уж не ждёт. Новая волна злости нахлынула на Йонаша, но тут же сошла. — Тогда какого чёрта мы к ней тащились? — проворчал он. Паренёк фыркнул: — Горчек суеверный больно. Считает, что каждого нового человека в деревне надо познакомить с бабулькой. Ты уж прости, пан доктор, но каждый старик может свои дурости иметь. Горчек уже давно немолодой и всё равно дурит меньше многих. Йонаш вздохнул. С подобными ритуалами и обычаями он сталкивался частенько, поэтому успел смириться. Злость тоже отходила, он убеждал себя, что ничем не мог помочь бедной девушке, хотя что-то внутри тихонечко грызло: может, если бы узнал об этой деревушке пораньше, если бы наведался пораньше, может, тогда бы она и не? Йонаш гнал эти каверзные мысли прочь. Прошлое — прошлое, было — стало, ему только разгребать последствия. — Держи, пан, сейчас поле…тит, — закончил предложение Шикорка как-то смазано, видать, посмотрел на тело, вспомнил, кого с сука спускает, и опять приуныл, загрустил. — Режь давай, держу! Тело повешенницы тяжело рухнуло на руки Йонашу, тот покачнулся, сделал пару шагов, чтоб не упасть, и задержал дыхание: сладковатый запах разложения, переваривающихся внутренних органов, был омерзителен. За всё время учёбы, и практики, и работы Йонаш так и не смог к нему привыкнуть. — Есть, в чём нести её? — спросил Йонаш, аккуратно уложив тело на землю. Шикорка, уже соскользнувший с дерева, кивнул и размотал кулёк, который тащил с собой. Внутри обнаружились, спички, свечки, бутылка с чем-то мутным и сушёные яблоки. — Подношение бабульке. Горчек собрал, — пояснил Шикорка и развернул покрывало, в которое было всё это завёрнуто. Покрывало оказалось коротковатым, но лучше так, чем тащить пованивающую повешенницу в собственной куртке. — Пойдём, Шикорка, — вздохнул Йонаш. — Бери спереди за углы и пойдём уже отсюда. Путь сюда проходил в спокойном молчании: парень не говорил, потому что явно наслаждался прогулкой по лесу, а Йонаш не говорил, потому что не хотел нарушать для того эту прелесть прогулки. Однако сейчас молчание было напряжённое. Шикорка шёл впереди, повесив нос, периодически спотыкался на ровном месте и оглядывался изредка. Он смотрел то на тело, и тогда его лицо приобретало выражение жалости и беспомощности, то смотрел на Йонаша, набирал воздуха, словно собирался что-то сказать, но едва заметно мотал головой и отворачивался, продолжая молчать. А Йонаш в этот раз смотрел по сторонам. Лес был очень старым, от него веяло затхлостью, и ещё он казался удивительно безжизненным. Йонаш почти не слышал птиц, только скрип деревьев, шорохи молодой листвы над головой и хруст мелких веточек под ногами. Лес был похож на застывшую картинку, нарисованную тёмной охрой с редкими мазками зелёного. Только белые пятна цветущих вишен бросались в глаза. Тонкие чёрные ветки, которых было почти не видно на фоне деревьев, склонялись под весом белоснежных соцветий на их концах. — Пан доктор. Шикорка не оборачивался. Всё смотрел себе под ноги. Когда он подал голос, Йонаш даже вздрогнул немного: он не думал, что парень всё же захочет поговорить. — А когда это… ну того самое… вешаются… больно? Йонаш вздохнул. Эта девчонка, Квята, явно была ему не просто девчонкой из деревни. Родня, любовь, Йонаш не взялся бы сказать, кто именно, он учился лечить тело, но почему-то приходилось частенько лечить и душу, которую, однако, читать Йонаш не умел. — Нет, — ответил он на тихий вопрос Шикорки. Что он ещё мог сказать на это? Только не правду. Наверное, при жизни девчонка была красива. Не так обворожительно красива, как Краса, черты лица у неё были погрубее, попроще, но много ли красоты зависит от внешности? — Почему она вообще..? Всё же хорошо было, — Шикорка говорил себе под нос, это явно не было вопросом Йонашу, да и кто он, чтобы отвечать на такие вопросы. Деревенька уже показывалась между деревьями, шаг у Шикорки выровнялся, он почти перестал сутулиться, и Йонаш слегка улыбнулся: он немного переживал за парня, но тот, кажется, не собирался падать в отчаяние и тоску. — Я увидел молоденькие веточки вишни под Квятой, — продолжил говорить парень. — Как их туда занесло, не знаю, но думается мне, что это б ей понравилось. Она очень вишню любила. В деревню они зашли немного за грядками. Спиной к ним в земле ковырялись двое: крепкий мужчина в серой затасканной майке и грузная женщина, подвязавшая волосы платком, когда-то ярко-жёлтым, а теперь скорее землистым. — Чежко, Наича! — окликнул их Шикорка. — Зовите Горчия! Женщина обернулась быстро, бросила мотыжку, охнула, прижав руки ко рту. Йонаш заметил синяки на её руках, разного размера и цвета, от совсем свежих красновато-синих до почти сошедших, тёмно-жёлтых. Мужчина разогнулся и повернулся к ним медленно. Он постоянно хмурил брови, и губы у него были сжаты в тонкую линию. Улыбка на его лице показалась бы чем-то чужеродным. — Нашли, значит, — говорил он низким, грудным голосом и всё хмурился. — Найча, беги к старосте. А вы сюда дайте. Чежко подошёл к Шикорке и Йонашу, перехватил тело под колени и спину вместе с покрывалом, а парень закинул его концы поверх, словно прикрывая девчонку перед сном. — Слуша, пан доктор, — мужчина смерил Йонаша пристальным взглядом, иной бы поёжился, но на Йонаша и не так смотрели, — резать не дадим. — Этого и не требуется, — сухо ответил тот. Спорить с первого мгновения знакомства Йонаш не собирался. Со старостой они встретились почти посередине деревни, напротив дома, в котором очнулся Йонаш. Позади Горчия стояла Наича, глаза у неё блестели от слёз, но женщина сдерживалась, чтобы не разреветься, только побледнела, увидев труп опять, и отвела глаза. Горчий при виде тела свёл брови к переносице, дав на короткое время проявиться жалости, но сразу же ровно заговорил: — Тело обмоешь, пан доктор, а мы пока одежду у матери возьмём. Только не режь её. Йонаш кивнул. — Где мне этим заняться? — коротко спросил он. — Пойдём со мной, — махнул Горчий рукой, поманив и Чежко. — Шикорка, Наича, бегите к матери её. Только осторожно, реветь будет. — Я с ней и останусь, утешу, — сказала Наича, напоследок долго посмотрела на тело и неловко побежала следом за Шикоркой. Дом, куда Горчий повёл Йонаша, оказался домом старосты. Горчий уверенно скинул всё со стола на кухне и расстелил на нём чистую скатерть. — Клади, — велел он Чежко, а сам поставил рядом с Йонашем пару вёдер с водой и выдал тряпки. — Только не режь, — ещё раз напомнил он доктору, и они с Чежко вышли, прикрыв за собой дверь. В кухне было светло, за спиной у Йонаша сквозь тюль на окне просачивалось достаточно света для работы. Йонаш вытащил из своей медицинской сумки ножницы и аккуратно разрезал одежду на теле. Девчонка была худой, на груди и на плечах обнаружились небольшие шрамы от ожогов, на пальцах — старые и новые порезы, а на ступне с двух сторон белели кружки, видимо, когда-то давно она то ли на гвоздь наступила, то ли чем другим ногу пробила. Йонаш смочил тряпку в воде и принялся оттирать тело от грязи. Её было немного, а насекомых, которые почти сразу собираются на трупе из-за привлекательного для них аромата, вообще не было, Йонаш даже решил, что ему почудился сладковатый запах, который он почувствовал, когда они сняли тело с дерева. Что-то казалось ему неправильным. Необычным. Не встречавшимся ему ни разу за время учёбы и практики, хотя по разным деревням он успел повидать немало. Йонаш покосился на открытую коробку с инструментами, вспомнил столько раз повторённый ему наказ от старосты и Чежко, натянул на руки хирургические перчатки. И взял в руки скальпель. Он поднёс лезвие к грудине, нажал и повел вниз до пупка. Ткани расходились мягко, как успевший прогреться сыр, но Йонашу чудился такой звук, словно ножом режут дерево. Йонаш мотнул головой и сморгнул. Кровь, медленно наполнявшая порез, масляно блестела на солнце, была абсолютно чёрной и пахла переспелой, забродившей вишней. — Пан доктор, одежда. Дверь скрипнула, Йонаш повернулся и увидел нахмурившегося пуще прежнего Горчия с мешком в руках. — Всё ж резать собрался, — процедил он, а Йонаш удивлённо хлопнул глазами, посмотрел сначала на тело, потом на свои руки и на стол: на нём лежали невскрытые пачки с перчатками и со скальпелем. Йонаш успел только подготовить инструменты. Но что же ему привиделось..? Он был так поражён, что не мог ничего сказать старосте, не мог сказать, что вскрытие делать полезно, чтобы установить точную причину смерти, но Йонаш просто молчал, разглядывая тело. На нём не было ни следа от того пореза, который Йонашу причудился мгновение назад. — Иди-к отдохни, пан доктор, — уже мягче проговорил староста. — Сейчас мать её придёт, переодевать будет. Отдохни, пан. В той комнатке, где в себя пришёл, я расстилал. Мы сами дальше с Квятой. Йонаш кивнул, схватил сумку и выскочил из кухни, в последний раз убедившись в том, что пореза на теле нет. Лёгкая паника обосновалась в висках: так сильно голова ещё никогда не подводила Йонаша, и эта кровь была неправильной, жуткой, жутче, чем привидевшийся кот. В комнате, которую ему отдал на время Горчий, было душновато, и не было окон, которые можно было открыть и проветрить. Йонаш не хотел находиться в ней долго, он подождал, пока на кухне закончат приготовления к погребению, пока вынесут тело, после этого выскользнул из дома и отправился прочь от того, куда направилась небольшая процессия человек в двадцать. Кажется, это были все, кто жил в этой деревушке, Йонаш подумал, что как-то маловато, потому что домов на двадцать человек он насчитал лишку. И ещё детей, видимо, не взяли с собой на похороны, потому что среди этих двадцати человек самыми молодыми оказались Краса с Шикоркой. Без редких людей деревенька казалась совсем заброшенной. Половина одного из домов рухнула, и среди обломков стен и кусков, оставшихся от мебели, успели прорасти крапива и полынь, кое-где выглядывали белые зонтики тысячелистника. У другого дома подгнили брёвна, они покрылись серо-рыжим налётом и у самой земли тонким мхом. А участки рядом с домами захватили заросли мелкой одичавшей малины и невысокие кустарники ирги. В тишине, окружающей Йонаша, чувствовалась какая-то неестественность, не слышно было ни детей, ни домашних животных. Только почему-то возле дома старосты стоял знакомый Йонашу тазик с кусками мяса и осколками костей, порубленных будто для крупной собаки. Тишину нарушали только скрипы деревьев, доносящиеся из близкого леса. Йонаш поёжился. Сейчас духота казалась ему предпочтительнее такой гнетущей тоски, которой были пропитаны все эти старые дома и заросшие огороды. Если бы не вывешенная на верёвках одежда и оставленные у крылец вёдра с водой, деревня выглядела бы совсем неживой. Йонаш развернулся и отправился отдыхать, как и велел ему Горчий. Только в комнате, рухнув на кровать, Йонаш понял, как сильно он всё-таки вымотался за сегодня. Наверное, после того, как он упал с лошади, стоило хотя бы денёк полежать, прийти в себя, но с утра Йонашу не хотелось терять времени даром, он чувствовал себя вполне сносно и готов был работать. Ему хотелось поскорее вернуться домой, почесать за ухом живую кошку, а не примерещившегося ему котяру. А вышло так, что он всё равно потратил день, но не сделал ничего из того, что планировал. Завтра надо будет с утра поставить всех в очередь и осмотреть. Как выяснилось, народа в деревеньке было совсем немного, так что Йонаш планировал управиться за день-полтора, а потом собрать вещи и уйти на своих двоих. Да, на лошади легче, но ничего, ездил же он два года на велосипеде с рюкзаком за спиной по всяким ухабистым тропкам. С такими планами Йонаш и заснул. Когда кто-то осторожно тронул его за плечо, на улице только всходило солнце: сквозь приоткрытую дверь в комнату просачивалась узкая полоска света. — Пан доктор, утро доброе, но пойдём быстрее, — Шикорка потряс его за плечо сильнее. Йонаш резко сел на кровати. — Что случилось? — обеспокоенно спросил он, протёр глаза и схватил с тумбочки очки. — Беда, беда на болотах, — причитал Шикорка. Он чуть ли не заламывал руки. — Тьфу ты, — бросил Йонаш, спешно забрал волосы в хвост, закинул сумку на плечо и влез в ботинки. С вечера он так и упал в одежде спать, благо, сейчас это сэкономило время. — Веди, проводник, — сказал доктор, как только собрался. Шикорка кивнул и уточнил: — Долго бежать можешь, пан доктор? — Могу, — ответил тот. — Тогда побежали. Шикорка бегом отправился сквозь другую часть леса. Вся деревня ещё спала, солнце ещё не показалось над деревьями, только окрасило тёмное небо в голубой на востоке. Йонаш не отставал от своего проводника, но не был уверен, долго ли сможет бежать за ним так легко. В этот раз густой лес, окружающий деревушку, закончился довольно быстро. Следом за ним начинались небольшие холмы, покрытые высокой травой и редкими кустарниками, иногда встречались маленькие рощицы из тонких молодых деревьев с раскидистыми кронами. Под ногами стелился низкий, почти прозрачный туман, и ботинки у Йонаша вскоре промокли. Они бежали и правда долго, Йонаш уже запыхался и чувствовал, как начинает колоть в правом боку. Он негромко выругался, немного замедлился и на вдохе сдавил бок в области печени, это должно было помочь лишней крови оттуда уйти. Наконец, Шикорка остановился. — Вон там, — показал он рукой вперёд, — где растёт редкая ольха, сразу за зарослями рогожника, вон там болото. — Так что там произошло? — поинтересовался Йонаш, пытаясь как можно незаметнее отдышаться. — Туда не надо ходить, пан доктор, — проигнорировал вопрос Шикорка и вдруг развернулся и пошёл в обратную от болота сторону. — Шикорка! — воскликнул Йонаш. — Да какого чёрта! Он бросился за парнем, хотел схватить его за плечи, развернуть к себе лицом и хорошенько встряхнуть. Или надавать по щекам, чтобы перестал выкидывать подобное. С чего он вообще вдруг решил такое? — Пан доктор! Это уже кричал Горчий. Это уже Горчий встряхнул Йонаша за плечи, пытаясь привести того в чувство. — Что..? — удивлённо спросил Йонаш. Он стоял на крылечке дома, а за спиной Горчия, который только собирался хлестать доктора по щекам, замерла встревоженная Краса. — Ну слава богу, очнулся, — проворчал Горчий. — Очнулся? Пан Горчий, что случилось? — переспросил Йонаш. Староста хмуро посмотрел ему в глаза и вздохнул. — Бродил ты вокруг дома да сам с собой разговаривал, — пояснил он. — На Шикорку кричал, хотя он после похорон из дома своего не выходил. Краса наткнулась на тебя, испугалась и меня позвала. Йонаш присел на так кстати стоявший около двери стул и принялся тереть виски. Он не сомневался в своём рассудке, но сейчас происходило что-то из ряда вон выходящее. Йонаш глянул на свои ноги. — Краса, — позвал он, — а я босиком ходил? Краса испуганно округлила глаза, но потом кивнула. — В носках, — уточнила она. — Отдохни, пан доктор, — посоветовал Горчий. — Ляг спать нормально, разденься, почитай что-нибудь. Переволновался ты поди. Мы скоро есть сядем, я тебя разбужу. Йонаш закивал. — Так и сделаю, — заверил он старосту, вернулся в комнату и тяжело сел на кровать, начал снимать носки и расстёгивать рубашку. Староста напоследок окинул его взглядом и прикрыл за собой дверь. После того, как дверь хлопнула и комната погрузилась в сумрак, Йонаш схватил ботинки и засунул в них руки. Ботинки были насквозь мокрые. Йонаш помассировал виски. Ему казалось, что он начинает сходить с ума. Он не хотел ложиться спать, как советовал ему староста, он просто хотел очнуться от глупостей, происходящих в этой несчастной деревне. Дверь тихонько приоткрылась, и Йонаш сразу вскинулся. В щёлку заглядывала Краса и, увидев, что доктор спать так и не собрался, быстро зашла, прикрыв дверь за собой и прислонившись к ней. — Ты ж скоро уедешь, пан доктор? — спросила она. Йонаш удивлённо кивнул. — Я уеду, как только проведу небольшой осмотр. Как только получиться его провести, — добавил себе под нос Йонаш. — Ну и ладно, — отчего-то вдруг улыбнулась Краса. — Приезжай, пан, ещё раз, осенью. После того как весь урожай соберут. Тут и люди поприветливее будут. Сейчас у всех свои дела и беды. Не в самое удачное время ты приехал, пан. — Я понял, — пробормотал Йонаш. Краса ещё немного помялась у двери, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Йонаш уже ждал чего-то важного, чего-то личного, но девушка мотнула головой и выскользнула из комнаты, чуть не врезавшись в старосту. Йонаш так не мог понять, кем она ему приходится. Дочерью? Внучкой? Подобранной сиротой? — Выходи завтракать, пан доктор, — Горчий замер, разглядывая зарумянившуюся Красу, и перевёл взгляд на Йонаша. Он кивнул, а Горчий с Красой удалились на кухню, оставив его приводить себя в порядок. Йонаш осмотрел свои вещи. Резинка для волос и очки лежали рядом с кроватью, как будто их с вчерашнего вечера никто не трогал, и, хоть Йонаш и не помнил, как он положил их вчера, ему всё равно казалось, что их трогали. А вот сумка-аптечка под кроватью лежала точно так же, как Йонаш приловчился её туда закидывать. В животе заурчало, напоминая о том, что не ел уже Йонаш порядочно. Вздохнув и в который уже раз надев очки и стянув волосы, чтоб не лезли в глаза, Йонаш натянул сухие носки и, оставив ботинки сохнуть, вышел из комнатки. На кухне Краса и Горчий о чём-то тихо переговаривались. Йонаш не собирался подслушивать их разговор, но зацепил кусочек фразы, явно не предназначенный ни для кого, кроме Горчия: уж слишком старательно Краса занижала звонкий голос. — Горчий, может, он просто во сне ходит, ну? И у себя дома ходит, и тут. Дверь в комнату глухо стукнула, закрывшись, и разговор прервался. Горчий поднял глаза на Йонаша, а Краса наоборот отвернулась, будто испугавшись того, о чём только что говорила, но тут же взяла себя в руки и приветливо улыбнулась. — Доброго утра, — как ни в чём не бывало пожелала она, указала Йонашу на свободное место и бросилась накладывать в тарелку горячих вареников из кастрюли. Позавтракали они в полной тишине. Йонаш даже назвал бы её неловкой, если бы не увлёкся едой, видно, сказалось вчерашнее недоедание. С небывалым удовольствием Йонаш съел большую миску вареников с творогом и несколько ломтей хлеба со сметаной. Сметана была хорошей, густой, немного солёной, поддевалась из банки ложкой как мороженое и нужна была вторая ложка, чтоб положить её на хлеб. Звякнула ложка, и Горчий поднялся из-за стола. Краса мигом подскочила следом и принялась убирать посуду. — Пойдём траву жечь, пан доктор. Это прозвучало как неизбежное, но у Йонаша были другие планы. Он вышел следом за Горчием и нахмурился. — Мне нужно осмотреть жителей деревни, пан Горчий. Это займёт некоторое время, поэтому я хотел бы начать сейчас. Сколько всего здесь живёт? За это утро я могу осмотреть человек десять, потом ещё десять днём. Горчий едва улыбнулся, но эта улыбка Йонашу не понравилась. Так улыбаются неразумному ребёнку или наоборот великовозрастному идиоту. Снисходительно, мол, ничего ты не знаешь. — Пан доктор, — да и голос у Горчия чуть изменился: стал глуше и старательно мягче, — не в обиду тебе, но. Четыре года назад умер наш предыдущий доктор. И доктор перестал приезжать. Мы отвыкли от вас за четыре года. А теперь ты, пан, приезжаешь и хочешь поставить всё, как тебе удобно? Йонаш почувствовал вину и небольшое раздражение. Да, в том, что он четыре года не знал о существование маленькой, потерявшейся в лесах деревушки, несомненно была его вина: не расспросил, не разузнал. Но трава вместо осмотра? — Зачем сейчас идти жечь траву? — поинтересовался Йонаш. — Неужели не найдётся десяти человек, которых я мог бы принять, пока остальные заняты? — Траву надо жечь, чтобы земля очистилась от грязи старого года, лежавшей под снегом, чтобы проросло новое, и чтобы убить всех гадких паразитов в ней, — Горчий опять улыбнулся этой новой неприятной Йонашу улыбкой. — Вся деревня должна идти жечь траву. Так мы привыкли делать, пан доктор, и уж прости, но кто ты, чтобы рушить наши привычки? — Тогда на будущие разы надо договориться о времени, когда мне приезжать, — проворчал Йонаш. Он уже понял, что Горчия ему переубедить не удастся, и махнул рукой с отчаяния. Мышча чёрт знает где, возвращаться он будет чёрт знает как, хоть кошку дома кормит соседка да рассаду, если он пропадёт надолго, высадит на открытые грядки в огороде, но пропасть ей не даст. — Идёмте, — вздохнул Йонаш. — После сжигания травы соберите мне, пожалуйста, первые десять человек на осмотр. — Соберу, — кивнул Горчий и махнул рукой людям неподалёку, направляясь как раз в ту сторону, куда Йонаша во сне вёл Шикорка. Только во сне ли? Йонаш смотрел по сторонам, и нехорошее предчувствие всё сильнее пережимало посередине груди: уж очень точным был его сон. Так же быстро закончился лес, на холмах так же были раскиданы невысокие кустарники и редкие вишни, только тумана не было. Теперь был низкий травяной огонь, пожирающий зеленые листья и оставляющий после себя чёрно-бурые пятна. — Не вовремя ты, пан доктор, приехал, — поучительно-неприятное из голоса и с лица Горчия пропало, староста наблюдал за бегущим прочь огнём и казался совершенно умиротворённым. — Не вовремя, — продолжил он, — чуть позже б приехал. Как было б хорошо. Как раз б вишня созрела. У нас часто урожай вишнёвый хороший. А вареники, что Краса с вишней делает, ещё лучше. Горчий говорил медленно, растяжно, и Йонашу не хотелось отвечать, староста будто говорил сам с собой. — Приехал бы позже немного, вишня бы созрела, — повторился Горчий и вдруг поднял глаза на Йонаша. — Ты следи за огнём. Нельзя чтоб он в сторону убежал. Йонаш едва слышно фыркнул. Куда тут огонёк убежит? Справа от него шло двое, чуть дальше ещё шла женщина, а около леса по левую руку от Горчия Йонашу виделся Шикорка. Куда огонь убежит, если у него кругом люди? Огонёк потух под ногами Горчия, и тот отстал, присел, щёлкая спичками, разжигая огонь опять, а Йонаш пошёл дальше за своим огоньком, прорвавшимся длинной дугой вперёд. Впереди замаячил рогожник. Сразу вспомнился Шикорка из сна, «не надо туда ходить», и Йонаш быстро повернулся назад, нашёл глазами уходящего ещё больше влево парня, точно так же следящего за тем, чтобы травяной огонь не тух и не разгорался слишком сильно. Когда Йонаш повернулся обратно, его огонёк уже рванул ярче и глубоко вперёд, словно почувствовав свободу от хоть и не особо пристального взгляда. Йонаш чертыхнулся и бросился следом. Он пробежал с десяток шагов и бросился притаптывать самые яркие всполохи пламени, крутился из стороны в стороны, чуть не задевая растущую совсем рядом худую вишню, и, наконец, увидел топчущегося рядом с ним Горчия. Следующий же раз Йонаш наступил на что-то непохожее на траву. Сначала Йонаш принял это за корни чуть не сломанной им вишни, но она была тонкой и вряд ли корни её смогли доползти до поверхности. Йонаш опустился на колени, совершенно забыв, что испачкает брюки в чёрном пепле, и копнул землю. На свет появился кусок правой кисти с белой костью большого пальца и скромными остатками мышц между ним и указательным. — Горчий! — воскликнул Йонаш, забывшись. — Пан Горчий! Староста оказался около него практически мгновенно. Йонаш перевёл взгляд правее и подкопнул под небольшой круглый камешек. Из земли показалось надбровье и челюсть. — Телу больше месяца, — продолжил Йонаш, продолжая понемногу раскапывать кости. — Точнее не могу сказать. Останки лежали очень странно. Словно умирающий свернулся вокруг вишни или дерево выросло на нём, но тогда на теле не должно было остаться кусков высохшего мяса. Йонаш даже не был уверен, что труп можно будет выкопать, не повредив вишню. Вокруг уже собирались люди, заинтересовавшиеся копающимся в земле доктором и хмурым старостой. — Збышека нашли? — тихо и неуверенно спросила крупная женщина и приложила руки ко рту, будто бы испугалась своих слов. Волосы у неё были собраны под выцветший платок, только чёрная прядь с проседью выбивалась из-под него. Пальцы её, короткие и мясистые, были покрыты тонкими старыми шрамами. — Збышека нашли, — кивнул Горчий. Женщина вздохнула с облегчением, но руки у неё подрагивали, видимо, от бушующих эмоций, а на остатки она даже смотреть не хотела. — Только деревце ж, Горчий... — очень неуверенно протянула она и стрельнула глазами в Йонаша. Горчий улыбнулся, подошёл ближе и ласково проговорил: — Не переживай, Стефца, похороним как правильно и всё хорошо будет. И после этого обернулся к Йонашу. — Пан доктор, вы наверное возвращайтесь в дом да приступайте к осмотру. Нам пока деревце выкорчевать, пока кости собрать, времени много потребуется. А вы можете кухоньку занять. Йонаша это предложение невероятно обрадовало. Наконец-то, Горчий предложил ему заняться делом. — Только, пан Горчий, кого я осматривать буду? Вы же сами говорили, что все сейчас траву жгут. Горчий снова улыбнулся той самой неприятной снисходительной улыбкой, но сейчас Йонаша это почти не задело, перспектива провести время с пользой, с делом! радовала его гораздо больше. — Ну какая трава, когда вот, человека нашли, что вы, пан доктор. Сейчас останется пара крепких ребят, а остальные да и пойдут домой. Когда им к вам подойти, пан? — Через полчаса хорошо будет, — кивнул Йонаш и первым отправился назад, к деревеньке. Сразу за ним не пошёл никто, но правда не будут же все стоять кружком и наблюдать за тем, как корчуют тонкую вишенку? Деревенька без людей утром практически ничем не отличалась от вечерней деревеньки. Запахи были другими разве что. Сейчас в нос забиралась приятная травяная влага и и подогретые солнцем доски, а вечером на передней план выходил запах мелких жёлтых цветков, сладковатый, но ненавязчивый, Йонаш не знал их название, хотя около дома у него росла пара таких же кустиков. С этой стороны жилых домов было немного больше, они заросли меньше, чем заброшенные, но тоже производили впечатление очень старых и держащихся на добром слове. Каждый домик подтачивался снизу густым мхом, поскрипывали на лёгком ветерке двери и белели пустые тазики около каждого крыльца. Дом старосты казался немного более ухоженным, но мох и тазик были неизменны. После завтрака на столе осталась банка со сметаной и немного чистой посуды. Йонаш убрал всё ближе к раковине, скатал скатерть и разложил на столе записи и пустые бланки. Старых записей по этой деревне у своего предшественника доктор не нашёл, хотя несколько раз полностью перерывал архив в доме. Йонаш уже слышал, как около входной двери собрались люди, и совершенно успокоился. Наконец, всё шло как надо. — ...и сны, и таз пустой утром, ой, как... Йонаш выглянул из открытой двери на улицу и оглядел собравшихся на осмотр людей. На крыльце сидели четыре женщины, всех он видел, пока жгли траву, но имена знал только у двух: Наича и Стефца как раз переговаривались, когда доктор вышел. — Начнём, — сказал он и все четыре женщины взглянули на него как-то с опаской. — Это недолго, не переживайте, — легко улыбнулся Йонаш, и Наича поднялась первой, видимо, желая побыстрее заняться своими делами. — Мне нужно послушать ваши лёгкие, — уведомил Йонаш женщину, прикрыв за ней дверь на кухню, и отвернулся, вытаскивая из сумки стетоскоп, — снимите, пожалуйста, вашу кофту. Наича послушно стянула с себя верхнюю одежду, оставшись в майке, и опустила глаза в пол. Йонаш повернулся к ней и удивлённо поднял брови. На руках у женщины почти не было живого места: повсюду желтели старые синяки, а поверх них лежали красновато-синими пятнами новые. Некоторые были идеально круглыми, некоторые отчетливо повторяли контур большой руки и пальцев. — Вас муж бьёт? — негромко спросил Йонаш, пытаясь поймать взгляд отводящей глаза Наичи. Та мотнула головой. — Я неловкая... очень, — пробормотала она, машинально почёсывая руки. Йонаш вздохнул. — Синяки очень характерные. Почему вы не скажете правду? Не мне, так хоть пану Горчию? Как я вижу, все в деревне уважают Горчия, так что он сможет найти управу. Наича вскинула глаза и уставилась на доктора. — Вы не понимаете! — эмоционально, но тихо проговорила она. — Чежко хороший! Он не такой, как вы думаете, пан, он хороший. — Но он вас бьёт, — сухо напомнил Йонаш, — вряд ли это правильное поведение для того, чтобы быть хорошим. Наича выдохнула и как-то даже осела, всё ещё стоя перед Йонашем. — Правильное, неправильное, да что вы понимаете, — едва слышно произнесла она и замолчала. Больше за весь осмотр она не говорила ничего, кроме коротких ответов на вопросы для составления анамнеза. Кроме четырёх женщин никто не подошёл, и Йонаш сел заполнять бумаги, проверять и переписывать всё аккуратнее: частенько он сам не понимал, что написал в спешке, поэтому привычка перепроверять и переписывать свои заметки осталась у Йонаша ещё с университета. Этот небольшой осмотр отчего-то дался Йонашу сложно, в голове осталась тяжесть и накатила сильная сонливость. Или, может, не приём измотал так Йонаша, а пригревающее в окошко солнышко, свежий воздух и полный желудок. Йонаш поставил точку в карточке Стефцы, которая, видимо, по боязни зашла к нему последней и неловко молчала почти весь приём, и откинулся на стуле назад, потягиваясь. Сонливость никак не желала уходить, и Йонаш решил позволить себе подремать немного, дожидаясь, пока подойдёт ещё кто-нибудь из жителей, Горчий обещал же организовать ему людей. Отложив бумаги в сторону, Йонаш подложил руку под голову и прикрыл глаза. Кто-то осторожно дотронулся до его плеча, потом убрал прядку волос с лица и негромко хихикнул. — Пан Йонаш, просыпайся. Краса говорила почти у самого уха, её голос пощекотал щёку, и Йонаш поморщился, почесался и поднялся, сдерживая зевок. Девушка улыбалась заговорщически. — Устал работать, пан доктор? — с ласковой ехидцей спросила она и, не дожидаясь ответа, легко потянула Йонаша за рукав. — Пойдём, прогуляемся, пан, хоть воздухом свежим подышишь. Йонаш всё-таки смазанно зевнул и потёр глаза. — А люди? Кто-нибудь ещё пришёл? — спросил он, заспанно осматривая стол с бумагами. — Какое пришёл, пан? — удивилась Краса и кивнула на окно. — Уже свечерело. Йонаш мгновенно стряхнул с себя остатки сонной заторможенности и повернулся к окну. — Вот ведь чёрт, — выругался он и застонал. — Чёрти что. Хотел сегодня осмотреть побольше людей, а заснул. Чёрт возьми. — Ну хватит, — девушка опять потянула Йонаша за руку, — не ругайся, пан. Ну бывает. Завтра всех посмотришь. Горчий вряд ли позовёт всех завтра траву жечь. Пойдём. Доктор вздохнул, потянулся ещё и вышел вслед за Красой на улицу. Здешние вечерние запахи ему нравились. Они очень походили на запахи у него дома, только глубже, чище, без дорожной пыли и без горячего металла. Этот запах был гораздо более диким. Да и тонкий аромат цветущей вишни не выделялся так сильно. Дома его перекрывали другие, более сильные запахи. — Красиво, правда? — негромко поинтересовалась Краса, отвлекая Йонаша от своих мыслей, и указала на деревце вишни, покрытое белыми гроздьями цветов. Йонаш кивнул. — Красиво. И пахнет замечательно. Краса широко улыбнулась и шагнула вперёд, разворачиваясь лицом к доктору. Её тёмные распущенные волосы развивались на лёгком прохладном ветерке и резко очерчивали светлое лицо. — Срежь мне парочку веток, пан, — попросила Краса, переводя глаза на вишню, — поставлю дома в вазочку. Долго не простоит, но немного попахнет. Йонаш опять кивнул, подошёл к вишне и достал из кармана нож. — Сколько тебе? — уточнил он, повернувшись к Красе, и срезал первую веточку. — Трёх достаточно, — улыбнулась девушка и закрыла глаза, глубоко вдыхая запах вечерней прохлады, — как же хорошо... Йонаш легко срезал ещё две ветки и переложил их в одну руку, собираясь убрать нож. Что-то липкое чувствовалось на ладонях и на лезвии ножа, и Йонаш посмотрел вниз. В вечерней темени казалось, будто на руках осталась чёрная жидкость. Йонаш поднёс её поближе к лицу, пытаясь понять, что это вообще такое, и в нос ему ударил очень знакомый запах переспевшей вишни, приторно сладкий и немного алкогольный. — Что за... — негромко выдохнул Йонаш и оглядел вишню. На острых срезанных краях веток вишни набухали тяжёлые капли вязкой чёрной жидкости и, перезревая, падали вниз. Йонашу чудился глухой звук, с которым этот странный сок падал на землю. — Что ты делаешь?! Чежко появился словно из ниоткуда. Краса, увидевшая его несколько раньше, негромко вскрикнула и бросилась за спину Йонаша, вцепившись ему в руку. — Красавица, нельзя вишню трогать, — пробормотал Чежко, медленно приближаясь. Шёл он странно, тяжело переступал с ноги на ногу и запинался, его качало из стороны в сторону, как пьяного, а в руках у него блестел кухонный нож. — Красивая такая, — продолжал бормотать Чежко, мутным и каким-то бешеным взглядом смотря сквозь Йонаша и подходя всё ближе. — Краса, беги! — рыкнул доктор, пихнув девушку в сторону леса. — Беги! Краса моргнула, приходя в себя, мелко закивала и бросилась прочь. Йонаш повернулся к Чежко, приготовшись останавливать того, если тот резко бросится за убегающей Красой. Правда, Йонаш не подумал, как он будет это делать, всё же Чежко был крупнее его в полтора раза и наверное раза в два тяжелее. Однако Чежко будто вообще не заметил этого. Он продолжил подходить к Йонашу, поигрывая ножом и безумно улыбаясь. — Расплети волосы, красавица, расплети, — бормотал он и теперь смотрел прямо в лицо доктору. Йонаш с трудом вдохнул. Он не мог понять, что происходит с Чежко, уж слишком дикие были его глаза, словно затянутые пеленой безумия. — Красавица, — выдохнул Чежко, а Йонаш плюнул на всё и бросился следом за Красой, которая убегала на север. Йонаш очень надеялся, что тяжело передвигающийся Чежко их быстро потеряет. Бежал Йонаш долго. В какой-то момент он даже испугался, что не догонит мелькающий впереди силуэт Красы, но она остановилась на небольшой прогалине перед тёмным, почти чёрным в сумерках, ельником и в панике обернулась, но, увидев Йонаша, перевела дыхание и устало опустилась на землю. — Как ты? — задыхаясь от быстрого и внезапного бега, спросил доктор у девушки. Та мотнула головой. — Всё хорошо, всё хорошо, — повторила она несколько раз, переводя дыхания и стискивая трясущиеся руки. — Что вообще произошло? Что Чежко..? — Такое с ним уже раньше случалось? — уточнил Йонаш. Горячка бега постепенно сходила и теперь становилось ощутимо прохладно. Краса была одета ещё легче и дрожала, непонятно было только больше от чего, от страха или от холода. Йонаш накинул ей на плечи свой пиджак. Девушке потребовалось ещё немного времени, чтобы придти в себя и перестать дрожать от страха. Она глубоко вдохнула пару раз и огляделась. — Ох, — выдохнула Краса и спешно поднялась с земли. — Пойдём отсюда быстрее, пан Йонаш, пойдём, Горчий говорит это плохое место. — Куда? — удивился Йонаш. — Обратно в деревню? Это не опасно? — Тут опаснее, — тихо проговорила девушка, обернувшись на темнеющий ельник за спиной, и схватила доктора за рукав, протянув его за собой. От этого сна Йонаш проснулся сам. Он лежал там же, на столе в кухне, посреди аккуратно переписанных бумажек. За окном уже было темно, темнее, чем когда его будила Краса. Дверь скрипнула, в дом вошёл Горчий и ещё два мужичка. Староста замер в дверях кухни, увидев только проснувшегося Йонаша и удивлённо поднял брови. — Задремали, пан доктор? — вежливо поинтересовался он, проходя в кухню. Йонаш кивнул. — Не гуляли в этот раз никуда? — посмеялся Горчий, но тут же стал более серьёзным и даже будто грустным. — Пойдём траву жечь, пан доктор. Йонаш встрепенулся. — Траву жечь? Опять? Мы же утром этим занимались! Горчий покачал головой. — Тут другое, пан. Пойдём. Говорил он как-то очень серьёзно. Йонаш поднялся из-за стола и напрягся, когда к нему за спину шагнул один из мужчин. — Я иду, пан Горчий, — хмуро проговорил он, глядя прямо в глаза старосте. — Зачем вы обступаете меня? Горчий махнул рукой и вышел на улицу. Йонаш двинулся за ним следом. Интуиция вопила ему о том, что происходит что-то страшное. На улице было уже совсем темно. Около дома старосты со всех сторон собрались люди. Йонаш первый раз видел всех жителей в одном месте, а сейчас Йонаш был абсолютно уверен, что здесь и сейчас собрались все, кто был в деревне. Поднимался лёгкий ветер. Горчий вышел перед всеми, встал спиной к лесу, нашёл глазами Красу и поманил её рукой. Девушка подошла ближе, а староста обвёл всех собравшихся глазами, вновь обернулся к Красе и ласково улыбнулся. — Раздевайся. Краса сдавленно охнула и отшатнулась, глаза её стали похожи на огромные блюдца, а Йонаш от удивления выдохнул, подавшись вперёд, но его за плечи схватили с двух сторон и резко вернули на место. — Что..? — тихо выдохнула Краса. — Нет, Горчий, нет, ты что, пожалуйста. — Что здесь вообще творится? — выкрикнул Йонаш, тщетно пытаясь вырваться из медвежьей хватки, он повернул голову на мужиков, которые его держали, но лица их были устремлены только на старосту. Горчий не обращал на доктора никакого внимания, а Краса метнула на Йонаша затравленный взгляд и снова перевела взгляд на старосту, потихоньку пятясь назад. Ноги у девушки тряслись от ужаса, казалось, вот-вот и она упадёт, не в силах больше стоять на подламывающихся ногах. Что-то щёлкнуло, а Краса перестала всхлипывать. Йонаш замер и уставился на револьвер, который Горчий наставил на девушку. — Пан Горчий! — теперь Йонаш кричал во всё горло, он почти выворачивал себе руки, желая добраться до старосты и вразумить его. Чем угодно, как угодно. Горчий искоса посмотрел на орущего доктора и мотнул головой, бросив: — Заткните его. В рот Йонашу затолкали какую-то тряпку, вывернули руки за спину и опустили на колени, чтобы он перестал дёргаться. — Краса, — негромко начал Горчий. — Ты же знаешь. Девушка металась между смотрящем на неё дулом револьвера и скрученным Йонашем, который возил коленями в грязи, стараясь встать, но не мог и только метал в Горчия безумный взгляд. Ветер усиливался. Йонашу начал слышаться вдали какой-то отдалённый рокот, похожий одновременно и на приближающийся гром, и на многократно усиленный шум грузовиков, переваливающихся на побитой дороге. — Пожалуйста, Горчий, не надо, — только и могла выдавить Краса сквозь слёзы, — пожалуйста, не надо. — Не спорь, — в голосе Горчия слышалась ласка и печаль. Краса мотала головой и дрожала, не произнося ни слова. Староста вздохнул, опустил револьвер, и девушка шумно выдохнула, размазывая слёзы по лицу. Горчий чуть повернулся и наставил револьвер на Йонаша. — Нет! Нет! Нет! Краса закричала. Грохот нарастал, становясь всё ближе и ближе. От него становилось уже неприятно, Йонашу хотелось лечь на землю и закрыть уши руками, но револьвер, направленный прямо ему в лицо, будто парализовал, будто завораживал блеском на дуле и спусковом крючке, будто отнимал дыхание. Горчий целился в Йонаша, но смотрел только на Красу, бледную как лист бумаги. А девушка смотрела на Йонаша, потом сглотнула и повернулась к Горчию. Она перестала всхлипывать, но слёзы продолжали бежать по её щекам. Она начала медленно, трясущимися руками, снимать с себя платье и обувь. Грохотало так, что в ушах было больно. Из-за этого ужасного шума, казалось, что сама земля дрожит, не в силах выносить этот адский грохот. Чудом, сквозь эту вакханалию Йонаш услышал последнюю фразу Горчия. — Беги, — выдохнул тот, и абсолютно голая Краса, с ужасом смотрящая куда-то за спины всем жителям, сорвалась с места. В это же мгновение Йонаша со всех сторон обдало порывом ветра, будто кто-то пробежал мимо, следом за убегающей девушкой, с такой силой, что всех потянуло вперёд. Йонаша отпустили, и он упал на землю, зажимая уши руками и заорал от боли, которую приносил оглушительный грохот. А вместе с этим порывом до носа дошли какие-то совсем чужеродные этому вечеру запахи, запах крови и старой шерсти, приторный запах вишни и прохладный запах воды. Когда всё закончилось, Йонаш не понял. Он не понял, когда поднялся с земли, как перестал стискивать уши, желая умереть, лишь бы прекратился этот кошмар. Он не понял, сколько просидел на коленях на земле, бесцельно вглядываясь в черноту леса. Йонаш пришёл в себя только тогда, когда небо начало светлеть, а на востоке над кронами деревьев начала проглядываться голубеющая полоса утра. Йонаш медленно поднялся с колен и осознал, что все жители деревни наравне с Горчием замерли словно восковые фигуры и смотрели в лес, в ту сторону, куда убегала Краса, совершенно пустыми глазами. По её следу вглубь, дальше за деревья, уходило несколько борозд. — Краса! — поражённо выдохнул Йонаш и бросился за ней следом, едва не падая из-за глубоких борозд. Он бежал так же, как бежал за Красой во сне, спасаясь от безумного Чежко, но сейчас тот стоял неподвижно далеко за спиной и пялился вместе со всеми в никуда. Бежать было тяжелее, чем во сне, Йонаш постоянно спотыкался, но держался борозд. А те проходили широкой полосой по лесу, сметая кусты на своём пути и ломая мелкие деревца. Йонаш пробежал знакомую прогалину и без колебаний бросился в тёмный ельник, от которого просили держаться подальше и Краса во сне, и Шикорка в реальности. Всё-таки Йонаш споткнулся. Он упал, чудом успев подставить руки и не удариться головой. Чертыхаясь, Йонаш поднялся, задержался на мгновение, чтобы отдышаться перед следующим броском, и увидел чуть впереди на горке борозды тонкий и невысокий зелёный росток, тянущийся из небольшого зернышка. Что-то стукнуло ему в голову, и Йонаш поднял с земли это зернышко, которое оказалось вырванным ногтем. Проросшим вырванным ногтем. Йонаш выронил ноготь и опять побежал, отчаянно надеясь на то, что ему просто причудилось, ночь было нервная, ну не может же такого быть. Тёмный ельник оказался совсем небольшим, и доктор выскочил в негустой лиственный лес, светлый и сочно зелёный. Невдалеке между деревьями проглядывалась кирпичная кладка, но когда Йонаш подошёл поближе, оказалось, что это всего лишь кирпичный угол то ли недостроенного дома, то ли настолько основательно разрушенного и заросшего. А борозды уходили всё глубже, и Йонаш пошёл дальше. Он проходил мимо высохшим ёлок и ещё несколько разрушенных кирпичных домов, мимо сгнивших почти до основания деревянных заборов и оставленного давным-давно строительного мусора. И увидел тело. Краса лежала лицом вниз, протягивая руку в сторону, откуда пришёл Йонаш, а нижняя её часть от талии будто было затащена под землю и немного присыпана сверху. А ещё прямо из её тела почти на метр в высоту поднималось тонкое дерево только зацветающей вишни. Йонаш подошёл ближе и опустился около тела. Девушка была мертва уже несколько часов. Борозды заканчивались прямо у её тела, но дальше, глубже в ярко-зелёный лес вела старая тропинка. Три голоса в голове у Йонаша почти кричали о том, что ходить туда не надо, но что-то тянуло туда, и доктор сдался этому чувству. Он закрыл глаза Красы и пошёл по тропке. И так не густой лес вскоре расступился ещё больше, образовав широкую поляну, а Йонаш замер. Всю поляну занимала цветущая вишня. Её было так много, что тёмные тонкие ветки сливались в единое чёрное полотно, в котором было вообще не видно редких мелких листьев и только конусы тяжёлых соцветий неаккуратными, случайными мазками выделялись ослепительно белым цветом. Йонаш не мог сосчитать деревья. Солнце уже взошло, и освещало цветы вишни, подчеркивая их, а глубокие тени ложились под ветками и окружали белые пятна, отделяя их от остального зелёного леса. Йонаш сплюнул в сторону и с каменным лицом развернулся к деревне. Больше он не намеревался тут оставаться. Борозды вывели его прямо к дому старосты. Жителей уже нигде не было видно, и Йонаш вздохнул спокойно. Он вернулся в комнату, вытащил аптечку из-под кровати, потому что не собирался оставлять никаких лекарств в этой безумной деревне, перекинул в ту же сумку документы и ключи от дома, а сверху осторожно свернул записи об осмотре. Ему нужно было что-то, чтобы отделять реальность от своей поехавшей крыши. Всё было тихо. Йонаш кивнул сам себе, накинул сумку на плечо и вышел. В дверях на крыльце его ждал Горчий. — Пойдём траву жечь, пан доктор. Староста смотрел на доктора хмуро и пристально, словно ожидая, что тот сейчас сойдёт с ума и бросится на него. С каменным лицом Йонаш подошёл к Горчию и безэмоционально потребовал: — Пропустите. Горчий подвинулся. Йонаш прошёл мимо старосты и вышел на улицу. На него смотрели все, кто был в деревне. Сзади щёлкнул револьвер. — Раздевайся, — произнёс Горчий из-за спины. Йонаш побежал.
