Кодовое слово

Сознание возвращалось обрывками, как помехи на плохом приемнике. Металлический привкус во рту. Холод столешницы под спиной. Голос рипера, монотонный и профессиональный, доносился будто сквозь вату: «…регенерация пройдет полный цикл за неделю… избегайте нейростимуляторов… лицевой нервный кластер адаптируется, возможны непроизвольные мимические спазмы…» Джонни не слушал. Он чувствовал тяжесть в конечностях, знакомую и чужую одновременно. Тело Ви, его мышцы, его шрамы — но теперь это был его корабль. Его полностью. Найт-Сити встретил его оранжевым маревом заката. Порш, ждавший у клиники, отозвался на нейроимпульс тихим урчанием. Он влился в поток огней, где неоновые рекламные полотна уже начинали затмевать умирающее солнце. Пейзаж мелькал за стеклом. Каньоны из бетона и стали, толпы безликих людей, вечный гул. Он гнал машину почти на автомате, повороты всплывали в памяти сами: вот разбитая дорога на север, вот выезд на прибрежное шоссе, вот узкая, заросшая дорожка, ведущая прочь от всего этого ада. Машина замерла на гравийной площадке перед небольшим, но уютным домом. Тишина здесь была оглушающей после городского грома. Джонни вышел, и гравий хрустнул под ботинками. Поднялся по деревянным ступеням на крыльцо. Внезапная робость, острая и нелепая, сковала его. Он почувствовал, как мышцы на лице дернулись, тот самый «непроизвольный спазм». Нервно провел ладонью по подбородку, по щекам, сглотнул ком в горле. Огляделся по сторонам, как вор, боявшийся свидетелей. Но вокруг была только тишина, шелест деревьев и далекий крик чайки. «Черт, Сильверхенд, соберись», — прошипел он себе мысленно, закрыл глаза и выдохнул весь этот воздух, всю эту глупую неуверенность. Дверь с мягким шипением отъехала в сторону. Его встретил теплый, насыщенный запах — томаты, чеснок, травы, что-то домашнее и невероятно правильное. Из гостиной доносились приглушенные звуки кулинарной передачи. Он сделал несколько шагов по коридору, и сердце заколотилось с бешеной силой, от которой слегка закружилась голова. В гостиной, слева, за кухонным островком, стояла Рейчел. В простых мягких штанах и футболке, а поверх нелепейший фартук с желтым утенком. Она была сосредоточена, ловко управляясь с ножом и овощами, ее профиль был освещен мягким светом кухонной подсветки. Он стоял, не дыша, и чувствовал, как что-то внутри, давно окаменевшее, тает и размягчается. На его лице, без его воли, прокралась улыбка. — Утенок — это грозно. Я уже боюсь. Она вздрогнула. Голова резко поднялась. Нож выскользнул из пальцев, громко звякнул о столешницу и покатился, но она не обратила на это никакого внимания. Она смотрела на него. Глаза широко раскрылись, в них плескалось чистое, ничем не разбавленное изумление. Рот приоткрылся в беззвучном «О». Под этим пристальным взглядом Джонни не выдержал и отвернулся к окну, где уже темнело, чувствуя, как горит лицо — его лицо. Неловкость старого солдата, вернувшегося с чужой войны. Он услышал шорох ткани. Фартук с утенком был сброшен на пол. Шаги. Она подошла почти вплотную. Он чувствовал ее тепло. Молча изучала, и взгляд ее был сравни физическому прикосновению. — Повтори, — голос был тихим, но в нем звенела серьезность и бездонное недоумение. Джонни перевел дух, все еще глядя в окно. — Напоминает того талисмана, что ты приклеила на мою гитару перед самым провальным концертом. Это дурной знак? Он заставил себя повернуться и столкнулся с ее взглядом. Она не моргала. — Черт возьми, — выдохнула она, и это было не ругательство, а молитва. Ее рука, будто против воли, поднялась. Замерла в воздухе. И затем, робко, ладонь легла на его щеку. Тепло. Мягкость. Дрожь в ее пальцах. Она скользнула взглядом по чертам: густые, привычно нахмуренные брови. Прямой, чуть с горбинкой нос. Щетина, точно такой же длины и густоты, как он любил. Губы… те самые. По которым она скучала в тишине тысячи одиноких вечеров. Он замер, когда она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. С карими глазами. Своими. Родными. Теми самыми. Дыхание перехватило. Комок в горле мешал говорить, дышать. И вот уже одна-единственная, непрошенная слеза сорвалась, и покатилась по щеке, оставляя влажный блестящий след. Джонни, не раздумывая, поймал ее. Вытер большим пальцем, нежно проведя по скуле, как стирая самую большую боль. И тогда она улыбнулась. Небольшая, дрожащая, самая прекрасная улыбка на свете. Она смотрела, не моргая, будто боясь, что он растворится в воздухе, как мираж. — А я-то думала, зачем ты растил волосы, — прошептала она, и в ее голосе прорвалась смесь восторга и старой, доброй насмешки. Джонни хмыкнул, и напряжение внутри наконец рассыпалось в прах. Он наклонил голову, прижимаясь щекой к ее ладони. — Думал, если все будет как тогда... ты поверишь, что это правда я, — его голос на секунду сорвался. Она смотрит на него так, словно видит и юношу у разбитой гитары, и призрак в зеркале, и этого седеющего мужчину перед собой — всех сразу. — Ты и есть мое «тогда», — говорит она просто. — И сейчас. И завтра. Тишина после этих слов была хрупкой и звонкой, как тонкое стекло. Джонни выдерживал ее взгляд, видевший сквозь время, — и внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. Потом этот узел был грубо разрезан. В уголках губ дрогнула, а потом расползлась вширь знакомая, озорная, бесшабашная искорка. — Лааадно, хватит сюсюкаться. Ты прошибаешь меня на раз-два, — хрипло бросил он, и в голосе снова зазвучала та самая, старая броня из бравады. Он не дал ей ни секунды, ни вздоха. Руки, помнящие каждую ее кривизну, нашли талию, и он притянул ее к себе с силой, в которой смешались нетерпение, тоска и яростная уверенность. Его губы нашли ее. Это был не вопрос и не просьба. Это был манифест. Долгий, требовательный, соленый от ее слезы и горький от прошедших лет поцелуй, в котором не было ничего, кроме него самого — концентрированного, неразбавленного Джонни, вернувшегося домой. Он оторвался, тяжело дыша, прижав лоб к ее лбу, и мир сузился до тех самых сияющих глаз, до этого тихого смеха, который вибрировал где-то у нее в груди. И тут, из-за спины, раздался тонкий, сбитый с толку голосок: — Дедушка? Джонни резко обернулся, не отпуская ее. В проеме, ведущем в коридор, стоял мальчик. Лет семи, не больше. В огромной футболке с логотипом «Самурай» и коротких шортах. На ногах — непарные носки, один в зеленых динозаврах, другой в синих ракетах. В руках, крепко сжатых, — миниатюрная, блестящая модель Порша-911, точная копия той, что стояла снаружи. Но глаза мальчика были прикованы не к машине. Они, круглые от изумления, изучали его лицо. Знакомые темные волосы, знакомый силуэт… но черты были чужими. — Привет, ковбой, — хрипло улыбнулся Джонни, и улыбка вышла кривой, неуверенной. Мальчик медленно перевел взгляд на Рейчел, ища объяснения в ее глазах. — Бабуль, это кто? Рейчел рассмеялась, звонко, легко, и этот звук будто разбил последний лед неловкости. Она обменялась с Джонни быстрым, теплым взглядом, полным понимания и какой-то старой, общей тайны. Затем подошла к мальчику и присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Сэм, — сказала она мягко, но четко, положив руку ему на плечо и жестом указывая на Джонни, — это твой дедушка. Просто он… вернул свое настоящее лицо. И голос. Не пугайся. Сэм нахмурил брови, делая вид взрослого сыщика из тех детективов, что он обожал смотреть по ТВ. Сделал шаг вперед, не сводя с Джонни испытующего взгляда. Мозг явно работал на полную катушку, перебирая протоколы идентификации. — Наше кодовое слово? — выпалил он вдруг, строго сжав губы. Джонни не выдержал и фыркнул, но тут же, преодолевая ломоту в теле, опустился рядом с Рейчел на одно колено, чтобы его глаза были на уровне глаз внука. — Фрикадельки, — без колебаний ответил он. Что-то в Сэме дрогнуло, но окончательных доказательств было мало. С решительным видом он сунул свою драгоценную игрушку в руки Рейчел, та едва успела ее перехватить, продолжая смеяться и с любопытством наблюдать за сценой. Свободными руками Сэм протянулся к голове Джонни. Пальцы осторожно потрогали волосы, проверили их на мягкость и густоту. Потом мальчик схватил рукав футболки Джонни и решительно задрал его вверх. Под тканью открылась старая, немного выцветшая татуировка, которую Сэм видел тысячу раз. Брови поползли еще выше. Логический процесс завершался. И вдруг Сэм откинул голову и закричал во все горло, не как от испуга, а как от радостного открытия, оглушительно и пронзительно: — МИИИИЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!! Эхо еще не успело затихнуть, как с верхнего этажа донесся гулкий, неистовый топот маленьких ног. По лестнице, не касаясь ступенек, как ураган, снеслась девочка лет пяти. Два каштановых хвостика, украшенных пестрыми бантиками, развевались у нее за спиной, как знамена. Она влетела в комнату и, не сбавляя скорости, выкрикнула: — ДЕДУШКАА!!! Она уже было приготовилась врезаться в него на полном ходу, но в последний момент резко затормозила, чуть не завалившись набок. Сильные, знакомые руки ловко подхватили ее под мышки и приподняли. Мия повисла в воздухе, уставившись в новое-старое лицо, и радостная улыбка медленно сползла, сменившись настороженным хмурым изучением. — Ты не дедушка… — заявила она, болтая ногами, но не пытаясь вырваться. Джонни не смог сдержаться. Улыбка расползлась по его лицу — широкая, немного неловкая. — Это дедушка, я проверил! — важно заявил Сэм, подходя ближе и хватая руку Джонни. — Смотри, тату та же! Он показал сестре знакомые линии. Мия склонила голову набок, босые ноги теперь упирались в его колени. Она смотрела то на него, то на улыбающуюся Рейчел, то на серьезного Сэма. — Тогда что с твоим лицом? — наконец спросила она, протянув ручонку и тронув кончик его носа, потом щеку. Прикосновение было легким, как крыло мотылька, и от него екнуло где-то глубоко внутри. — То, что было раньше, не мое, — тихо сказал он, и его голос, этот самый, настоящий, низкий и хрипловатый голос Джонни Сильверхенда, прозвучал для нее впервые. Мия вздрогнула. — Оно… и голос, принадлежали моему лучшему другу. А теперь это я. Настоящий. Окончательный. Мия обдумала это, розовый от бега лобик сморщился. — Тогда я хочу тоже новое лицо! — выпалила она с полной детской логикой. Джонни рассмеялся, коротко и глухо. — Не-е-ет, уж извини, принцесса. Сначала с таким запросом — к маме с папой. А они, я уверен, будут против. — Нечестно, — надула Мия губки, скрестив руки на груди. — Это лицо, — снова вступил Сэм, с важностью эксперта оглядывая Джонни, — идет тебе даже больше, дедушка. Пойдем играть в гонки? Я новую трассу придумал! — Да! Пошли! — мгновенно забыв про обиду, Мия соскользнула с его колен и схватила его за большую, исчерченную шрамами ладонь, пытаясь сдвинуть с места всей тяжестью своих двадцати килограммов. Но взрослого так просто не сдвинешь. — Нет уж! — голос Рейчел прозвучал мягко, но с непререкаемым авторитетом. Она все еще сжимала в руках игрушечный Порш. — Моем руки. И за стол. Ужин уже стынет. — А сегодня фрикадельки? — с внезапной, притворно-невинной надеждой спросил Сэм. Мия тут же подхватила, уставившись на бабушку умоляющими глазами. Рейчел вздохнула, делая вид, что сдается под этим двойным напором, и улыбнулась. — Да. — УРАААА! — двойной крик восторга, чистого и безоговорочного, оглушил комнату. — Мыть рууукииии! — протянула Рейчел, делая шаг в сторону ванной и грозно указывая туда пальцем. Два вихря немедленно умчались, сопровождаемые грохотом и смехом. Тишина, наступившая после их бегства, была теплой и звонкой, наполненной отзвуками жизни. Джонни с легким стоном поднялся с колена, потирая поясницу. — Я же говорил, что они их обожают, — хрипло проворчал он, но в его голосе сквозила неподдельная гордость. Рейчел подошла к нему, вернула игрушечную машинку на кухонный островок и посмотрела на него, скрестив руки. — Третий раз за неделю это уже не любовь, а саботаж моего меню, — заявила она, но глаза смеялись. — И моих нервов. Они же теперь точно взбесятся от радости и не уснут до полуночи. — Пусть не спят, — сказал Джонни тише, и его рука невольно коснулась горла. — У меня… теперь есть для них голос. Не чужой. Мой. И первое, что он споет в этом доме, будет не рок-н-ролльный гимн, а самая дурацкая и тихая колыбельная на свете. Думаю, это справедливо. Он произнес это просто, но за этими словами стояло все: долгие годы разлуки, страх не успеть, и наконец-то обретенный, прочный, как этот дом, покой. Ужин прошел как маленький, шумный и абсолютно идеальный апокалипсис. Фрикадельки летали, спагетти наматывались на детские пальцы, превращаясь в липкое оружие, а смех звенел так, что, казалось, дрожали стекла в окнах. Главным аттракционом стал Джонни — вернее, его голос. Дети, широко раскрыв глаза, требовали: «Скажи еще что-нибудь!», «А теперь про машинку!», «Спой!». И он говорил. Хрипло, непривычно для самого себя, пробуя интонации, сбиваясь и начиная снова. Рассказывал глупости, отзывался на их прозвища, бормотал под нос обрывки старых песен. И не мог остановиться, потому что каждый их восторженный взгляд был лучшей наградой, чем все овации на концертах. Рейчел почти не ела. Сидела, подперев щеку ладонью, и смотрела. Смотрела, как его знакомые губы складываются в слова, как двигаются брови, как смеются те самые карие глаза. Она ловила каждую тень, каждую морщинку на этом новом-старом лице, будто заучивая его наизусть заново. Ее смех был тихим фоном для всеобщего веселья, а взгляд — якорем, который держал его здесь, в этой кухне, в этом моменте, прочнее любых имплантов. Потом была долгая битва за сон. История про летающие тостеры, три попытки спеть колыбельную (две из которых срывались на хриплое бормотание от усталости и переизбытка чувств) и, наконец, тишина в детской, нарушаемая лишь ровным дыханием. Глубокая ночь опустилась на дом, сделав его тихим и теплым коконом в темноте. Джонни вышел на небольшой балкон второго этажа, прислонившись к прохладным перилам. Воздух пах океаном, пылью и свободой. Где-то на горизонте, как тлеющие угли, мерцал нескончаемый огненный ошейник Найт-Сити. Его город. Его старая жизнь. Он достал смятую пачку сигарет, выбил одну, прикурил от древней зажигалки с потускневшим логотипом. Первая затяжка обожгла легкие знакомой, резкой нежностью. Он запрокинул голову. Над ним, не тронутая световым загрязнением мегаполиса, сияла настоящая, бездонная ночь. Мириады звезд, холодных и ясных, рассыпались по черному бархату неба. Он сделал еще одну затяжку, медленно выдохнул, и струйка дыма уплыла в темноту, растворяясь. И тогда его глаза, отражавшие далекие солнца, вдруг ярко сверкнули. — Спасибо тебе… Ви, — прошептал он в ночную тишину, и слова повисли в воздухе, простые, и в то же время невероятно тяжелые. Поднялся легкий шелестящий ветер, будто в ответ. Обдул его лицо, заиграл в отросших волосах, принес запах листвы с холмов. А по щеке, преодолевая шероховатость кожи и щетину, медленно, неспешно, покатилась слеза. Не боли, не тоски. А счастья. Огромной, всепоглощающей благодарности за этот немыслимый, выстраданный, украденный у самой судьбы шанс. Шанс снова дышать. Шанс снова жить.