Напряжение, взорвавшееся в воздухе.

***

Pov Автор Сладкий монолог нежной гитары — пальцы мягко перебирали дрожащие в обожании струны. Что может пойти не так в этой нежной, как перо лебедя, песне? Встреча двух противоположностей не могла пройти гладко. Ссоры Энид с Уэнсдей не заставили себя ждать уже после часа их знакомства. Вечно надоедливая Энид досаждала брюнетке своим незамолкаемым фоновым шумом, который мешал Аддамс сосредоточиться на написании романа. Мрачная и злобная как сторожевая собака, Уэнсдей не вызывала у Синклер ну очень прям светлых чувств. Кареглазка мало того, что не слушала невероятно важные, по мнению блондинки, вещи, так еще и постоянно норовила заткнуть голубоглазку. Но враждовать бесконечно они не могли и по воле судьбы-хитрюги все же смогли найти общий язык. Как ни странно, но их шаткой, как канатоходец между двумя небоскребами, дружбой дорожили обе, пусть и проявляли это по разному. Мягкие переливы гитары тягуче-медово вещали о мирном сосуществовании черного и белого. Синклер понемногу привыкла к готичности своей соседки и уже совершенно не обращала внимания на обидные для всех, кроме семьи Аддамсов, слова. Даже наоборот, услышать от своей соседки что-то ужасающе-мрачное в сторону своего наряда означало весьма весомую похвалу, что безумно радовало Энид. Уэнсдей же настолько привыкла к постоянному радужному радио за своей спиной, рассказывающему ей абсолютно любую мелочь, что перестала терять концентрацию даже во время своего писательского часа. Узнай Энид, что кареглазка благополучно пропускает мимо ушей практически все монологи — непременно обиделась бы, но мастерство Аддамс позволяло девушке успешно скрывать свой игнор за базовыми уточняющими вопросами, на которые голубоглазка так невинно клевала. Все шло своим невероятно медленным чередом, который нетерпеливый читатель с удовольствием подогнал бы, но злорадствующий автор нарочно медленно растягивал бессмысленность сюжета. Аддамс успешно расследовала загадочные убийства, Энид успешно завоевывала сердце юной горгоны и когда обе вышли на пик своих достижений, все неожиданно оборвалось. Нежный перелив гитары острым клинком боли прорезался грубым ударом в барабан. Крик Энид звонкими крэшами вонзился в виски Аддамс, заставляя девушку замереть от неожиданной и острой боли. Сердце в ужасе подпрыгнуло, впервые в жизни испугавшись, и нервно замерло. Позже Энид покинула комнату. Голубоглазая волчица рвала и метала, ее огненно-алое сердце с силой стучало о ребра, разрываясь в ударном ритме. Девушка ненавидела свою соседку самой искренней ненавистью. Резкие барабаны сбивались в дикий ритм наряду с тарелками и точечно отражали происходящее сейчас в комнате горгоны. Крики двух влюбленных было слышно наверно за версту. Чувства трещали и рвались по швам, не выдерживая громких и болезненных ударов и напоследок воя звонкими шипящими звуками барабанных тарелок. Аякс хлестко бил по самым чувствительным местам Энид, на что та отвечала оглушительным треском сломленного сердца, что билось так быстро, словно вот-вот схватит барабанные палочки и начнет отбивать ритм боли по ребрам волчицы. Удар, звон, еще один удар и резкая плеть рассекает все что было между горгоной и оборотнем. Новый, оглушительный удар по сознанию Синклер отражается звоном тарелки, по которой со всей дури ударили тяжелые мысли — ей не безразлична Аддамс. Невозможно было так ненавидеть брюнетку, если никаких чувств к ней не питаешь. Пылкое девичье сердце было готово превратиться в сердце рок-металлиста, но вместо этого звонко вскрикнуло и замерло — Энид не хотела этих чувств. Барабаны захлебывались в одном ритме с тарелками, как неожиданно остановились и перетекли в более нервный чем раньше, но гораздо более спокойный чем сейчас разрывались барабаны, гитарный перелив. Долго находиться в опустошающей и убивающей их ссоре девушки не могли и шаткий мир вновь воцарился между двумя любимицами автора. На горизонте как кстати замаячил Бруно, позволяя Синклер отвлечься от своих странных чувств к Аддамс. Ну, а брюнетке это было только на руку, потому что странное шевеление в груди, при ссоре с Синклер, бесследно умерло, и досаждающие монологи блондинки теперь посвещались только ее незадачливому парню. Только вот странные копошения в капкане железных тисков внутри Аддамс с новой силой мешали сосредотачиваться на расследовании и написании романа. Сначала монологи блондинки, теперь странное жужжащее чувство нехватки этих самых монологов — Аддамс в тихой ненависти проклинает и себя, и голубоглазку. Собираясь бросить в очередной раз смятый листок в урну, Аддамс замирает с рукой над корзиной, полной других таких же листков, а черное сердце мрачной любительницы кровавой жести испуганно ударяет по ребрам. Слегка нервный перелив гитары с резким взлетом растворяется в агонии барабанов и тарелок. Аддамс влюбилась. Осознав эту несомненно ужасную вещь, кареглазка с силой сжала листок в руке и неожиданно резко, с хорошим размахом, бросила листок в урну. Небесный взгляд волчицы, переписывающейся со своим парнем, незамедлительно уловил такую неожиданную экспрессивность с мрачной стороны комнаты. Окликнув соседку, Синклер ничего не услышала в ответ, вместо этого она узрела лишь тяжело дышащую Аддамс, что резко развернулась и направилась на выход из комнаты, слишком громко хлопнув дверью. Барабаны из чувств взорвались в звонкой тарелке. Бруно болезненно ударил по чувствам девушки своей двуличной изменой, но это было лишь первую секунду. Потом на душу Синклер нахлынуло такое облегчение, что Энид сначала удивилась, а потом осознание вновь накрыло ее. От любви не убежать, как бы быстро она не бежала. Уэнсдей же сносила все на своем пути, поглощенная собственной сжигающей душу яростью. Будь у нее огнемет — ни от кого живого места не осталось бы. Брюнетка яростно ревела, не понимая как, как она вообще умудрилась влюбиться в свою вечно раздражающую соседку по комнате. Сердце темноволосой билось донельзя быстро, так быстро, что кареглазка была готова диагностировать себе тахикардию, вместе с этим уже ложась в собственный гроб. Для Уэнсдей это был приговор. И увы не смертный. Энид же пораженно сидела на своей кровати, пустым взглядом смотря на мрачную половину комнаты, в которой кроме блондинки никого не было. В голубых глазах лениво плескался океан сомнений, что неожиданно поднялся и обрушился на душу Синклер непроходимым штормом эмоций. Дуратская улыбка растянулась на губах и счастливый визг разогнал воронов, сидящих на баллюстрадах их балкона. Сердце голубоглазки счастливо ударило по ребрам и девушка вскочила с кровати, радостно обнимая какого-то огромного плюшевого кота, пока скакала по своей половине. Она любит. Она искренне любит Уэнсдей. Аддамс с силой метала кинжалы в дерево, с каждым броском входя все глубже и глубже в ствол, как вдруг громко крикнула и резко всадила клинок в несчастную древесину по самую рукоять. Девушка тяжело дышала, кое-как пытаясь смириться с ужасающим фактом мрачного настоящего, как вдруг замерла, все еще держа клинок в дереве и опираясь о несчастный ствол второй рукой. Карие глаза испуганно смотрели в густую чащу, словно искали в ней что-то, как в невероятно узком и черном зрачке промелькнуло осознание и зрачок чудовищно-сильно расширился. Уэнсдей Аддамс влюбилась. И она черт возьми хочет любить. Сумасшедшие барабаны резко обрываются гитарой, но, недовольные таким раскладом, они бурно возвращаются, яростно борясь с гитарой за пальму первенства, но в итоге лишь идя ноздря в ноздрю. Энид Синклер до ужаса боится отказа. Она не переживет его, она знает это точно. Уэнсдей Аддамс даже не собирается слышать об отказе, с тихой решимостью готовая добиться голубоглазки всеми возможными путями. Она сделает это, чего бы ей это не стоило. Встречи двух недовлюбленных вдруг стали до ужаса неловкими и пропитанными практически звериным напряжением. Синклер до безумия сильно хотелось касаться Аддамс и целовать ее однозначно горькие, как такой же шоколад, губы. А темноволосая в свою очередь едва сдерживалась от того, чтобы не убить любого, кто приблизится к ее блондинке ближе чем на метр и не дай бог, положит на ее плечо или спину свою руку. Эти догонялки чувств не могли продлиться долго и странные подарки не заставили себя ждать. Сначала чучело крысы с розовым бантиком, потом букет шикарных черных роз и вершиной стал огромный черный медведь, что стоял у кровати блондинки и ждал своих плюшевых объятий, раскинув лапы в стороны. Подарки сваливались на Синклер буквально из любого угла, также как и странности поведения Аддамс. Не сказать, что Энид была против. Даже наоборот, от каждого упоминания черного цвета она мечтательно вздыхала и выпадала из разговора на долгое время, летая в своих сладких ванильных мечтах, естественно с присыпкой из черной шоколадной крошки. Но когда апогей тревожности уже знатно достал абсолютно всех, начиная двумя играющими влюбленными и заканчивая их несчастными друзьями, две затейницы наконец решили поговорить. Напряжение, висевшее в воздухе, можно было спокойно смять в удобный пуф и присесть на него, чтобы передохнуть. Энид первой подошла к разговору, буквально переступив границу, разделяющую их комнату. Аддамс как раз вставала из-за стола, прокручивая спинку кресла и так и замирая рукой на ней, когда увидела приблизившуюся блондинку. На ней был официальный костюм, вернее рубашка с жилеткой, черт знает зачем надетые, но шикарно смотрящиеся на девушке, что не могла не отметить Синклер, невольно скользнув по ним взглядом. На ней, в отличии от темноволосой соседки и по совместительству горячего ухажера, была лишь обтягивающая футболка и юбка с цветными лосинами под ней. — Ты чего-то хотела, cara mia? — спокойно спрашивает Аддамс, все же отпуская спинку кресла и закатывая рукава рубашки. Блондинка вздрагивает, услышав итальянский и подсознательно понимая, что это что-то приятное, но добить девушку решают руки Уэнсдей, что так нахально оголяются перед ней. Рев барабанов становился все сильнее, а тарелки уже не замолкали, сплетясь с нервозностью гитары в один сплошной напряженный ком. Напряжение между этими двумя уже пускало искры звериного желания и страха, что скакали так стремительно, как их сердца сейчас бились о ребра в попытке выпрыгнуть друг к другу. Тяжело сглотнув, что мгновенно привлекло острый взгляд карих глаз, Энид спросила, чувствуя как вместе с телом дрожит голос. — Что между нами происходит? — Уэнсдей замерла, полностью закатав рукава, а потом все же спрятав руки в карманы штанов. Ее пронзительный взгляд давно уже прошил сердце юной волчицы насквозь и нанизал на ниточку ослепительной влюбленности, что заставляла девушку возбужденно сводить колени и дрожать сейчас перед Аддамс. Барабаны зашлись в истерическом треске, звон тарелок не смолкал, а гитара была уже в предсмертном импульсе агонии. Уэнсдей сделала шаг, следом еще один, медленный, ленивый, так спокойно, будто ее вообще не волновало что здесь происходит, чего нельзя было сказать про Энид. Девушку всю трясло от эмоций, хоть внешне это можно было заметить только на коленях. Руки младшей Аддамс все еще были в карманах, когда она слегка наклонила голову и совершенно наглым образом опустила взгляд на земляничные губы напротив, что будто готовые ко всему, что с ними обычно делают, приоткрылись в желании. — А ты что думаешь? — спросила Уэнсдей удивительно вкрадчиво, медленно поднимаясь голодным шоколадным взглядом наверх, прямо на дрожащие от чувств голубые глаза. Синклер не понравилась эта игра, впервые ей не понравилось, что между ними происходит. А происходит между ними нервное напряжение, повисшее в воздухе и повязавшее их по рукам и ногам. Еще один шаг, окончательно убивающий пространство между ними и Энид мягко, но крепко хватает Аддамс за ворот жилетки, притягивая к себе и выдохнув прямо в губы Уэнсдей. — Я спросила об этом тебя, потому что хочу услышать твой ответ. — голова кареглазки пошла кругом, когда она впервые почувствовала чужое дыхание на своих губах. Это не было похоже на летний ветерок или морозный ветер, это не было ядрено мятное дыхание, от которого сводит скулы. Это было обычное, самое обычное человеческое дыхание, но внутри Аддамс все сжалось. Карие глаза резко бросились от манящих своим блеском губ радужной соседки, до ее не менее манящих, но уже чтобы утонуть, глаз Энид. Уэнсдей нестерпимо сильно захотелось почувствовать ее дыхание снова, но Энид, как назло, замерла от страха, не смея выдыхать, что просто убивало темноволосую. Так они и замерли, слыша бешеный стук чужих сердец и отчаянно вглядывась в глаза друг друга. Жалобный треск и оглушительный грохот ударных оповестил о лучшем моменте в жизни этих двоих. Тихий выдох, объявший чужие губы и такой желанный поцелуй, объявивший о громких чувствах. Фейерверк, вулкан и атомная бомба разорвались одновременно, уничтожая друг друга и девушек изнутри, пока они крепко прижимались тело к телу. Руки, оголенные до локтей, до жути холодные, но такие мягкие, заскользили по тонкой талии, обтянутой розовой футболкой и стремительно рухнули вниз, нахально забираясь под юбку и сжимая ягодицы, что вызвало сладкий стон волчицы. Резкий выдох, не менее быстрый вдох и новый поцелуй, уже более жадный чем до этого, а руки голубоглазки уже скользнули наверх, за шею Аддамс, прижимая ее ближе к своему быстро бьющемуся сердцу и зарываясь в угольных волосах. Тяжело оторвавшись друг от друга, они одновременно шепчут, вглядываясь в любимые глаза. — Я люблю тебя. — и новый жадный поцелуй оказывается в плену их губ, как и тело Энид, поднятое сильными руками Уэнсдей, что нетерпеливо сжимала девушку, чувствуя как ноги на ее талии скрестились за ее спиной, а промежность блондинки опасно прижалась к ее области между бедер. Два тела падают на кровать и как по всем канонам музыкальных клипов из подушек тут же вылетают столбы перьев, что нежно опускаются на уже спокойно лежащую на кровати парочку. Девушки тяжело дышат, толком не осознавая что сейчас произошло, но уже счастливо улыбаясь. Энид ловко приподнимается на локтях и, перевернувшись, укладывается на Уэнсдей, что опускает взгляд с летающих перьев на нее и улыбается. — Ты худшее, что случалось со мной. — нежно говорит Уэнсдей, как видит, что Синклер с улыбкой прикладывает палец к губам и тихо шепчет. — Тшш. — и словно услышав ее, одинокое мягкое перышко плавно опускается на прикрытые губы Уэнсдей, заставляя ее удивленно приподнять брови. Волчица ярче улыбается и медленно протягивает руку к перышку, пока говорит. — Не поверишь, но ты моя самая лучшая музыка. — и мягко убрав белоснежное перо, она мягко касается любимых губ. Гитарное соло резко обрывается, оставаясь нежным перышком в руке голубоглазки.