Kiss It Better

Шейн чувствует себя на вершине мира: финальная сирена гудит, трибуны взрываются, а улыбка растягивается на всё лицо. Он никогда не воспринимает победы как должное, но домашние выигрыши в Монреале всегда ощущаются особенно сладко, когда слышишь, как ревут свои болельщики. Он стукается крагой с Джей-Джеем и смеётся, когда товарищ по команде хватает его за шлем и с энтузиазмом чмокает в макушку. — Mon capitaine! — орёт Джей-Джей, вскидывая руки и укатывая прочь, оставляя Шейна стоять посреди льда с глупо-счастливой ухмылкой. Настроение взлетает до небес, стоит ему поднять взгляд на табло — счёт 5:1 умеет творить чудеса, — и его улыбка становится ещё шире, когда он вспоминает матч «Бостон — Нью-Йорк» прошлой ночью. «Нью-Йорк» тоже тогда проиграл, и Розанов сыграл хорошо… но Шейн сыграл лучше. Его лишь слегка тянет написать Розанову, вернувшись в раздевалку, и ткнуть этим фактом в его глупую, самодовольную, ухмыляющуюся физиономию. Он, конечно, этого не сделает. У него есть самоконтроль. Немного. Недостаточно, чтобы приглушить адреналин, который бушует в крови, когда он замечает капитана «Адмиралов» согнувшегося и с руками на коленях — позу поражения. Шейн уважает Скотта Хантера, правда уважает. Всегда уважал. Золотой мальчик хоккея, человек с историей, которую знает каждый: осиротевший парень, переживший гибель родителей и пробившийся наверх до капитанской нашивки одной из лучших команд лиги. Точнее, когда-то лучших. В этом сезоне они откровенно проваливаются, и Шейн просто не в силах удержаться от последнего самоуверенного укола в адрес элитного игрока перед собой. Он подкатывается к Хантеру; оба всё ещё тяжело дышат после игры. — Надеюсь, в следующий раз, когда мы сыграем, ты всё-таки решишь появиться на льду, — бросает он с ухмылкой. Хантер смотрит на него исподлобья, всё ещё переводя дыхание. — Дёшево, — обвиняет он и сплёвывает на лёд, прежде чем снова опустить взгляд. — Правда, — спокойно признаёт Шейн, повторяя его жест и облизывая губы. Ему плевать. Победа 5:1 всё ещё ощущается чертовски приятно. — Ты начинаешь говорить как он. Мир словно замедляется, а кровь в жилах Шейна стынет, пока он пытается осмыслить слова Хантера. Ты начинаешь говорить как он. Улыбка сползает с лица, и он подъезжает на шаг ближе. — Прости, что? — произносит он, нахмурившись и отчаянно надеясь, что ему просто послышалось то, что вылетело изо рта капитана, мать его, Америки — Скотта Хантера. Хантер со вздохом выпрямляется и поворачивается к нему; на лице откровенная враждебность. — Ты всё прекрасно слышал, Холландер, — объявляет он. Ты начинаешь говорить как он. — И что, блядь, это должно значить? — агрессивно требует Шейн, стараясь скрыть панику, которая уже ползёт по позвоночнику вверх и глушит звуки вокруг. Хантер лишь приподнимает бровь, качает головой и тихо усмехается — и у Шейна перед глазами всё белеет. Он знает. Каким-то образом Хантер, мать его, знает. Шейн не думает, не моргает — он просто движется, реагируя, пока чистая паника обжигает кровь. Он толкает Хантера, обе руки в крагах врезаются в него, и тот пошатывается назад, глядя на Шейна широко раскрытыми, неверящими глазами. Ты начинаешь говорить как он. — Ты, блядь, издеваешься, новичок? — бросает Хантер, обе брови теперь вздёрнуты, когда он толкает Шейна в ответ. — Пошёл нахуй, я уже много лет не новичок, — яростно выплёвывает Шейн, его трясёт от злости и страха, сердце колотится о рёбра. — Я капитан, как и ты, мудак. Думаешь, ты меня знаешь? Да ты нихрена не знаешь… Он срывается. Краги падают на лёд, и его удар приходится Хантеру в щёку. Удар слабый, скользящий — не было стойки, чтобы вложить в него силу, зато у Хантера она есть, и его кулак врезается Шейну в челюсть с оглушающим, костедробительным хлопком. Шейн чувствует, как губа зацепляется за зубы, ощущает резкий, медный привкус крови во рту, но сейчас это не имеет значения: двое его товарищей хватают его за руки, один из судей упирается ладонями ему в грудь, разнимая их. Пара игроков «Адмиралов» хватает Хантера, пытаясь утащить его, пока вокруг собираются обе команды. Шейну кажется, что он окончательно теряет рассудок: он орёт (признавая — довольно нелепые) оскорбления через плечо судьи в сторону Хантера, а тот в ответ кричит не менее бессвязно: — Сраный трус! Вали домой! ВАЛИ ДОМОЙ! — орёт он. Хейден сжимает его руку крепче, ругаясь сквозь зубы, пока Шейн вырывается. — Тебе сорок пять лет! Сука, уйди на пенсию. Судья фыркает и снова толкает его в грудь. — Серьёзно? Эйджизм? Хоть бы за сегодняшнюю паршивую игру его поддел, господи, Холландер. — Он хмыкает и качает головой, кивая Хейдену и Тейлору по другую сторону. — Уведите его отсюда, к чёрту, пока он штраф не заработал. Товарищи тянут его, пока Шейн не вырывается и с злостью не уезжает со льда, уже сгорая от стыда и унижения из-за собственного поведения. — Эй-эй! — Хейден спешит за ним и догоняет в тоннеле. — Дружище, что это, мать твою, было? — Ничего, — огрызается Шейн, злобно глядя на него. — Ты уверен? Потому что это выглядело как что-то, — настаивает Хейден. — Ничего, — повторяет Шейн, затем тяжело вздыхает. — Хантер нёс какое-то дерьмо. — Хантер? — недоверчиво переспрашивает Хейден. — Скотт Хантер? Я думал, он не умеет так делать. — Что? Он тебе не грёбаный священник, — бурчит Шейн, заходя в раздевалку. — Просто… забудь об этом, ладно? Пожалуйста. Он отходит от Хейдена и начинает сдёргивать с себя экипировку, избегая смотреть на остальных, которые постепенно заходят в помещение. Слишком стыдно встречаться с кем-то взглядом. К счастью, его оставляют в покое — никто не пытается втянуть его в разговор или вытащить к прессе. Сейчас он даже представить не может, какой катастрофой это бы обернулось. Ты начинаешь говорить как он. В голове у него крутится только одно: Скотт Хантер, чёрт возьми, знает. Он знает про него и Розанова — другого объяснения этой фразе просто не существует. Никакого. Чёрт. Он знает. И после того, как Шейн так сорвался на него, шансов, что он не растреплет это всему миру, просто нет. Шейн вцепляется в край своего шкафчика и делает глубокий, дрожащий вдох, пытаясь унять панику, которая снова подбирается к краям сознания. Чёрт. Ему нужно выбраться отсюда как можно скорее. После душа Шейн проводит мучительные пятнадцать минут в кабинете тренера, где его разносят в пух и прах — он сносит всё молча, стиснув челюсти и сдерживая злые, обидные слёзы. Он это заслужил. Каждую чёртову секунду. Уже сам факт, что он вообще подъехал к Хантеру и начал его поддевать, был идиотским решением. А устроить драку — ещё большей глупостью. Игра была окончена, Монреаль победил, а Шейн рискнул схлопотать солидный штраф ради чего? Ради одного самодовольного комментария, потому что его несло после удачного матча? С каких это пор он позволяет себе такое тупое, импульсивное поведение? Чёрт. Хантер был прав. Шейн не просто начинает говорить как Розанов — он ведёт себя точно так же. Домой он добирается позже обычного и с тяжёлым вздохом запирает за собой дверь, оглядывая квартиру в полном изнеможении. Просторная, со вкусом обставленная, дорогая — именно такое жильё и полагается профессиональному хоккеисту. Только вот… иногда здесь чертовски пусто. Он бросает сумку у входной двери и скидывает ботинки. Пальто и пиджак падают сверху бесформенной кучей, и он раздражённо проводит рукой по волосам. Обычно он аккуратно убрал бы всё на свои места, но не сегодня, не после этого фарса. Утром он наверняка будет жалеть, глядя на беспорядок, но… чёрт, этой ночью он и так всё превратил в бардак. Почему бы не довести дело до конца. Шейн идёт на кухню, на ходу ослабляя галстук и расстёгивая манжеты рубашки, достаёт из холодильника бутылку воды, откручивает крышку и подносит бутылку ко рту, но морщится, задев краем рассечённую губу. — Чёртов… идиот… — раздражённо выдыхает он и делает глоток осторожнее, после чего прижимает холодный пластик к губе, уже распухшей и посиневшей от удара Хантера. Он откидывается спиной на столешницу и нехотя достаёт телефон из кармана. Сообщения от матери и нескольких товарищей по команде он игнорирует, но живот неприятно сводит, когда он видит сообщение от Лили. Розанова. Ты начинаешь говорить как он. ЛИЛИ: Хорошая работа, котёнок. Неплохие коготки. Шейн напрягается, едва прочитав сообщение, сжимая телефон в руке. Ему не стоит отвечать. Стоит заблокировать номер Розанова, удалить переписку. Пора раз и навсегда покончить с этим безумием. Он должен… ДЖЕЙН: Пошёл ты. Это из-за тебя. ЛИЛИ: Я настолько отвлекаю? Ты и Хантер из-за меня подрались? Не переживай, мне нужна только твоя задница. Стариков я не трахаю. ДЖЕЙН: Это нихрена не смешно. Он знает. Розанов печатает несколько секунд — и чат замирает. А потом… Телефон звонит. Розанов звонит ему. Он, мать его, звонит. Какого чёрта? Шейн мгновенно сбрасывает вызов, сердце бешено колотится. Это глупо так нервничать. Он у себя дома, в безопасности, один. Но они так не делают — никаких звонков. Чёрт, они даже ни разу не виделись с того самого Матча всех звёзд почти три года назад, в две тысячи одиннадцатом, и Шейн… Чёрт. Он постоянно пытается это прекратить, всё время старается оттолкнуть Розанова, снова и снова обещает себе, что найдёт нормальную девушку и остепенится, но… унизительно признавать, особенно глубокой ночью, перечитывая их сообщения: ему нравится это внимание. Ему нравится знать, что харизматичный плейбой хоккея Илья Розанов хочет его — хотел годами и всё ещё хочет, преследует его. И Шейн понимает, что для Розанова он всего лишь галочка в списке, очередная зарубка на условной спинке кровати. Они ведь не встречаются. Это было бы просто… смешно. Телефон звонит снова. Шейн едва не роняет его, в спешке отклоняя вызов. Господи, они реально не разговаривают по телефону. ЛИЛИ: Хватит паниковать. Ответь, блядь, на телефон, «Джейн». Шейн испепеляет взглядом экран, когда тот загорается очередным входящим — Лили. Он стиснув зубы принимает вызов. — Какого хуя ты творишь? — шипит он вместо приветствия. — Что? Это называется телефонный звонок, — отвечает Розанов; его низкий голос гулко перекатывается в динамике. — У тебя никогда не было звонков? Печальная жизнь, Холландер. — Пошёл нахуй, Розанов, — огрызается Шейн, кипя от злости. — Чего тебе? Он слышит шорох ткани, будто Розанов устраивается поудобнее — словно садится или ложится на кровать. — Ты хорошо сыграл сегодня, — говорит Розанов. — Хотел тебе сказать. Шейн моргает, сбитый с толку. — Ты… ты смотрел? — Это показывали по телевизору. Мне было скучно. Надеялся, поможет уснуть, — Шейн почти слышит его ухмылку. — Драка в конце была уже не такой скучной. Шейн закатывает глаза. — Это было тупо. — Ах, да. Некоторые драки глупые. Но всё равно хорошие, — вздыхает Розанов. — Я раньше никогда не видел, как ты дерёшься. — Потому что драться — это глупо, особенно после игры, — замечает Шейн, поднимая бутылку с водой и делая ещё один осторожный глоток. — Да, вот это… — Розанов цокает языком. — М-мм, не самый умный ход. Надо было сделать это прямо во время матча. — Не надо было делать это вообще, — бурчит Шейн. — Эх. Как я и сказал. Некоторые глупые драки всё равно бывают хорошими. Почему ты решил подраться со стариком? Шейн стонет. — О боже… — Это правда, — настаивает Розанов. — Хантеру миллион лет. Шейн на мгновение прикусывает щёку изнутри, не желая признаваться, затем шумно выдыхает. — …Я назвал его сорокапятилетним, — мямлит он, смущённо. На другом конце линии надолго повисает тишина. Шейн зажмуривается и сжимает пальцами переносицу. А потом Розанов заливается восторженным смехом — глубоким, пробирающим до дрожи звуком, от которого по спине Шейна резко проходит разряд и скручивается где-то внизу живота. — Чёрт, Холландер. Да у тебя, оказывается, когти. Это поэтому он тебя ударил? Старики такие чувствительные к своему возрасту. Шейн невольно усмехается, поддавшись впечатлённому тону Розанова. — Нет, он ударил меня ещё до этого, — признаётся он, потирая затылок. — И врезал, кстати, на ура. Снова наступает тишина — резкая, тяжёлая. Шейн почти физически ощущает, как Розанов разбирает его слова по частям. Он застывает, вцепившись в край столешницы, ожидая, пока тот заговорит. — Что ты имеешь в виду? — наконец спрашивает Розанов. — Что значит «врезал на ура»? Что это значит? Кожу Шейна словно прошивает током, волосы на загривке почти встают дыбом от требовательных нот в его голосе. — Это просто… да ничего, он просто… — Ты ранен? — Чёрт, Розанов, я… — Скажи мне, Холландер, — мягко настаивает Розанов. Его голос теплеет, акцент становится заметнее. Это цепляет что-то незнакомое глубоко внутри Шейна, и он невольно закрывает глаза, почти желая нырнуть в это ощущение поглубже. — Что значит «врезал на ура»? Шейн вздыхает и устало приваливается к столешнице. — Со мной всё в порядке, — тихо говорит он. — Просто он попал под правильным углом, я рассёк губу изнутри о зубы, и она немного опухла. Этого даже не видно. Правда, я в порядке. — Болит? — Нет. Я почти не чувствую, если только… случайно не ударю по ней чёртовой бутылкой с водой. — Покажи. — Что?! — Пришли фото. — Я… нет! Я не буду присылать тебе фото своей губы! — Дай мне посмотреть. — Отвали, Розанов. — Я поцелую — и станет лучше. Его голос опускается в тот самый властный, тягучий мурлыкающий тон — точно такой же, каким он говорил в их последнюю встречу на Матче всех звёзд, когда приказал Шейну встать на колени. Всего на долю секунды каждая клетка тела Шейна отчаянно хочет сделать именно то, что ему говорят, — лишь бы получить этот маленький «исцеляющий» поцелуй. А потом он встряхивается, вырываясь из наваждения. — Я не… я не хочу этого, — запинается он. — Ты плохой лжец, Холландер. Я уже говорил тебе это раньше. — Я тебя чертовски ненавижу, — бормочет Шейн, оглядывая кухню и не видя ровным счётом ничего, пока голос Розанова накрывает его волной. — Всё ещё плохой лжец. — Я кладу трубку. — Где ты сейчас? Шейн фыркает. — Дома. Ты правда думаешь, что я стал бы где-то в людном месте говорить с тобой по телефону? Особенно после этой драки? Мне, мать его, стыдно. — А-а, понятно. — Розанов делает паузу. — Так почему ты всё-таки полез драться со Скоттом Хантером? Ты не ответил. — Потому что он, чёрт возьми, знает… про нас, — шипит Шейн в трубку. — Про «нас»? — Про нас! Про тебя и меня! Он сказал, что я начинаю говорить как ты! — Так… — медленно тянет Розанов. — И?… — И?! — Шейн резко оборачивается и буравит взглядом микроволновку, словно перед ним сам Розанов. — И потом?… — Что?! — И что он сказал дальше? — подталкивает Розанов. Шейн замирает, сбитый с толку. — …что? — Что ещё он сказал? — Я… э-э… я сказал «что», а он ответил… он сказал: «ты всё слышал, Холландер», — бормочет Шейн, прокручивая ссору в голове и раздражённо проводя рукой по волосам. — Я спросил, что он имеет в виду, а он просто… — Шейн резко вдыхает, и его накрывает осознание: возможно, Хантер вообще ничего конкретного не сказал. — Он, эм… приподнял брови и… покачал головой и… чёрт. В каждом слове Розанова слышится весёлое удовольствие. — Значит… вполне возможно, что Хантер ничего не знает… потому что ему сто лет, — подтрунивает он, вырывая у Шейна ещё один неохотный смешок. — А ещё возможно, что ты просто думал о моём члене. — Пошёл ты! — выплёвывает Шейн, снова ощетинившись. — Всё нормально, тебе можно думать о моём члене. Я о нём думаю постоянно. Шейн фыркает, отталкивается от столешницы и направляется в спальню. — Ага, то есть в этом воображаемом сценарии, который, конечно же, совсем не существует, я думаю о твоём члене, а ты о моём — нет? Розанов тихо смеётся — тёмным, опасным смехом, от которого по спине Шейна пробегает холодок. — Холландер, ты хочешь, чтобы я думал о твоём члене? — спрашивает он. Голос превращается в соблазнительное мурлыканье. Шейн замирает на пороге спальни, едва удерживаясь на ногах от силы этих слов. — Я… что? — выдыхает он. — Нет… Нет. — А мне нравится думать о твоём члене. Жар заливает щёки Шейна, и его орган начинает твердеть. — Ч-что? Эм… правда? — осторожно спрашивает он. — Чёрт. Да, — стонет Розанов, и этот звук настолько напоминает их редкие встречи, что Шейна накрывает воспоминаниями. — Какой у тебя вкус. И как быстро ты кончаешь. Мне нравится всё. Шейн проходит глубже в спальню и садится на край кровати, свободной рукой вцепившись в покрывало. — Я… — слова обрываются хриплым вдохом, когда он слышит это: влажный, скользящий звук ладони, движущейся по твёрдой длине — той самой, которую он знает слишком хорошо; которую держал в руках, чувствовал на языке, во рту и горле, чувствовал, как она толкается ему в зад. Дыхание Шейна сбивается, а собственный член уже твёрдый в брюках костюма. — Розанов, ты… ты… — Когда ты наконец позволишь мне трахнуть тебя, Холландер? — грубо спрашивает Розанов. — Что? — голос Шейна срывается, сердце бешено колотится от одной только мысли. — Я хочу этого. Хочу тебя трахнуть, — стонет Розанов, его рука движется быстрее. Шейн, чёрт возьми, не может пошевелиться, не может заставить себя положить трубку — он может только прижать телефон сильнее к уху, ловя каждый звук. — Я так охренительно возбуждаюсь, просто думая об этом. Шейн дрожит, слушая, как Розанов ласкает себя, ловит его прерывистое дыхание, заглушенные стоны и бормотание на русском, пока тот дрочит себе. — Мы… мы, чёрт возьми, не будем этого делать, — шепчет он, но при этом не вешает трубку. Он сам не уверен, что именно имеет в виду: возобновление их отношений или просто телефонный секс. Он вообще ни в чём больше не уверен. — Позволь мне трахнуть тебя, Холландер, — отчаянно стонет Розанов. Шейн сильнее сжимает телефон, когда слышит, как участились скользкие звуки, и у него пересыхает во рту.  Он почти ощущает вкус тех маленьких капель, которые выступают на кончике члена Розанова, когда тот приближается к оргазму; когда пухлая головка выглядывает из-под крайней плоти; когда его толстый ствол пульсирует на языке Шейна, заполняя горло. Боже, это чертовски пугает, но он хочет этого.  — Клянусь, я сделаю тебе так чертовски хорошо. Возьми свой дилдо и позволь мне услышать, как ты кончаешь… Шейн ахнул в трубку — почти дрожащий, тихий звук, — и внезапно резко повесил телефон. Его руки тряслись, а член мучительно затвердел, уже оставляя на боксерах след. Нет. Нет, они не будут этого делать. Они не пойдут на… это. Он не может. Он не позволит. Сердце колотится, зрение плывёт, а разум снова и снова прокручивает слова Розанова: «Но мне нравится думать о твоём члене. Нравится, какой ты на вкус и как быстро кончаешь. Мне нравится всё это. Я хочу этого. Хочу трахнуть тебя. Я от этого так чертовски твердею. Позволь мне трахнуть тебя, Холландер. Клянусь, я сделаю тебе так чертовски хорошо. Возьми свой дилдо и позволь мне услышать, как ты кончаешь…» Отчаяние жжёт его вены. Шейн вырывается из костюма, швыряя одежду на пол. Он бросается на кровать и роется в прикроватной тумбочке в поисках бутылочки лубриканта и единственного дилдо, спрятанного в дальнем углу ящика: он пользуется им редко, доставая лишь в исключительных случаях — в такие моменты, когда потребность становится невыносимой, когда фантазия слишком всепоглощающа. Он роняет дилдо на кровать рядом с собой и быстро смазывает пальцы, прежде чем засунуть два из них в себя до костяшек. Шейн морщится от жжения. Глупо пытаться так быстро проскочить подготовку, но сегодня он и так полон глупых решений, так что можно пойти ва-банк и просто взять то, что ему нужно. Когда жжение стихает, он добавляет третий палец, пытаясь продышать растяжение, игнорируя дискомфорт и фокусируясь на удовольствии, которое, как он знает, находится на расстоянии вытянутой руки. Это чувство нарастает — эта ноющая наполненность — и когда он закрывает глаза, его разум вызывает образ ухмыляющегося русского с озорными ореховыми глазами и светло-каштановыми кудрями, который нависает над ним и дразнящим прикосновением тянется к его бёдрам.  Именно этот образ полностью прогоняет остатки жжения: его спина выгибается над кроватью, и пальцы с прерывистым выдохом скользят глубже. Я поцелую — и станет лучше. Он на ощупь находит дилдо, быстро смазывает его, но как только прижимает кончик к своему отверстию, телефон жужжит рядом с головой, и Шейн совершает ошибку, взглянув на экран. ЛИЛИ: Я представлял, что трахаю тебя. Это твоя вина, что я в таком виде. Следующее сообщение — фотография живота Розанова, перепачканного спермой, с едва видимым влажным кончиком его члена. Член Шейна дёргается о его собственный живот, и он толкает дилдо в себя, вскрикивая, когда тот входит сразу до самого основания.  Это слишком много и всё ещё недостаточно: он далеко не такой большой, как тот, что Розанов присылал ему когда-то на фото, и далеко не так велик, как Шейн знает по собственному опыту, но это всё, что у него есть сейчас. Он крепко сжимает дилдо, снова смотрит на фотографию кожи Розанова в сперме и, зажмурившись, начинает трахать себя. Ему почти не требуется времени: он извивается на кровати, снова и снова вводя дилдо в себя. Движения недостаточно быстры и скоординированы, не совсем сильны, и угол не совсем тот — дилдо лишь скользит по его простате, — но это не имеет значения. Оно, скорее, аксессуар к его фантазии, нежели главное действующее лицо.  Он обхватывает свой член скользким кулаком, крепко зажмурив глаза. Его воображение подкидывает ему образы: Розанов двигается между его бедрами, наполняет его, прижимает и сводит с ума, пока дилдо снова скользит внутрь. Я поцелую — и станет лучше. Эта неуместная, незваная память отправляет его за грань. Прежде чем он успевает осознать, он кончает с резким, отчаянным криком, пачкая живот и грудь семенем. Его мышцы напрягаются, когда оргазм прокатывается дрожью по телу. Возьми свой дилдо, и позволь мне услышать, как ты кончаешь… Он почти желает… Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он наконец расслабляется и отходит от оргазма. Его рука всё так же дрожит, когда он снова тянется за телефоном. У него снова пересыхает во рту, когда он смотрит на фотографию. Шейн опускает взгляд на себя — на устроенный им беспорядок, на дилдо, которое до сих пор внутри, — и задумывается… Тут он осознает, что Розанов прислал ещё одно сообщение. ЛИЛИ: Я хочу твою задницу  Следующая игра. Мы в Монреале. Сердце Шейна подскакивает к горлу. Это через две недели. Почему-то эта идея кажется ему не такой пугающей, как раньше. И всё же… ДЖЕЙН: Отвали. ЛИЛИ: 😘😈 Он кусает губу и морщится от боли пореза, но тут же вздрагивает, когда слова Розанова снова всплывают в памяти. Я поцелую — и станет лучше. Его глаза закрываются, голова откидывается на подушку. Чёрт.

***

Пять дней спустя Шейн получает сообщение от Скотта Хантера с извинениями за комментарий, который тот сделал на льду после игры. Хантер объясняет, что Розанов подначивал его накануне вечером в Бостоне, а учитывая, что всегда звучит «Холландер и Розанов», параллель после двух неудачных игр подряд оказалась для него слишком тяжёлой. Облегчённый, Шейн спешит ответить, успокаивая его, что полностью понимает ситуацию, и сам извиняется за своё поведение: адреналин игры всё ещё бурлил, он плохо среагировал, и до драки не должно было доходить. Разговор заканчивается дружелюбно, и Шейн пишет Розанову, чтобы сообщить, что, похоже, Хантер в итоге ничего не знает. ЛИЛИ: Я же говорил. Хантер слишком стар, чтобы что-то знать. ДЖЕЙН: Он не такой уж старый. ЛИЛИ: Это не то, что ты сказал на днях. Ты сказал, ему 45. Практически мёртвый. ДЖЕЙН: 🙄 ЛИЛИ: Ещё неделя. Запасайся лубрикантом и презервативами. 😉🍆💦 Шейн едва не спотыкается и не падает с беговой дорожки, читая сообщение Розанова. Он определённо не собирается звать Розанова к себе домой. Ни за что. Это ужасная идея. Но… Пот выступает на его лбу по причинам, совсем не связанным с тренировкой, пока он делает пометку в телефоне — заехать по дороге домой за презервативами и ещё одной бутылкой лубриканта. Хорошо иметь запас. На всякий случай.