Задуманное у свечи

      Семья? Смешно.       Гарри никогда не знал, что такое семья и какой она должна быть. Хорошего примера перед глазами не было — его мир ограничивался стенами дома на Тисовой улице и тремя людьми, которые олицетворяли для него понятие «родственники». Дурсли. Даже слово это вызывало у него горькую усмешку. Он мог с уверенностью сказать, что ему не нравилось то, что он видел. Будь его воля, он никогда не связал бы свою жизнь с этими людьми. Но воля его ничего не значила. Высшие силы распорядилась иначе, бросив его на порог этого дома, словно ненужную посылку. Иногда ему казалось, что и судьба здесь ни при чем — будто кто-то могущественный ведет свою игру из глубокой тени. Эта мысль разъедала изнутри, рождая неясное, но упорное раздражение.       «Ты ничтожен»       «Ты один»       «Ты никому не нужен»       «Ты УРОД»       Он слышал это каждый день. Из месяца в месяц. Из года в год. Одиннадцать долгих лет. Со стороны, наверное, его жизнь могла казаться обычной, даже чудесной, если не вдаваться в подробности. А подробности были. Их было в избытке.       Его домом был чулан под лестницей. Не комната — тесное, пыльное пространство, где нельзя было выпрямиться во весь рост. Дверью служили скрепленные доски с щелью, через которую он мог наблюдать уютную идиллию гостиной: мягкий диван, мерцающий телевизор, полную вазу печенья. Он смотрел и представлял, как они все — тётя, дядя, кузен — вдруг замирают, хрипят и падают замертво от глотка чая или куска пирога. Жаль, что это были лишь мысли. Красивые, ядовитые, но беспомощные.       Еда появлялась раз в два-три дня, да и то это были объедки: холодная размокшая каша, хлебные корки, огрызки яблок. Его тело привыкло к постоянному сосущему чувству голода, ставшему такой же частью его, как зелёные глаза и непослушная шевелюра. Побои от дяди Вернона, превращавшиеся в тяжёлые удары. Издевки и тумаки от Дадли и его дружков. Оскорбления, которые лились из уст тёти Петуньи — тонкие, язвительные, приправленные вздохами о бремени, которое она несёт.       Собственной комнаты у него не было, хотя свободная комната в доме имелась — её занимала коллекция игрушек и компьютерные игры Дадли. По-хорошему, могли бы и освободить. Но им было «впадлу», как мысленно, с горьким цинизмом, формулировал это Гарри. Зачем улучшать жизнь того, кто был хуже мебели? Мебель, по крайней мере, вытирали от пыли.       «Ненавижу» — проносилось в голове каждый раз, когда он ловил на себе взгляд тёти Петуньи, полный брезгливого раздражения. «Умрите. Сдохните. Просто исчезните».       Злые мысли стали его защитным панцирем, тёплым одеялом в холодном чулане. А зачем себя сдерживать? Он имел право злиться. Имел право желать им зла. Он должен был желать им всего худшего. Кто мог его осудить? У него не было родителей, которые сказали бы: «Нехорошо так думать, сынок».       Тётя Петунья давно, с самого его сознательного детства, втолковывала ему историю. Историю о его «ненормальных» родителях, которые «пожертвовали собой», бросив сына на её плечи. С её точки зрения, он должен был падать в ноги в благодарности: она оставила его, не сдала в приют, он жил в тепле и сытости. Если бы у Гарри была возможность поговорить с мамой и папой, он бы спросил лишь одно: «А стоило ли? Нужно ли жертвовать собой, чтобы ваш сын жил, как подвальная крыса, ворующая крошки и ненавидимая просто за то, что он существует? Вы считали, что делаете лучше, отдав меня той, кто терпеть не мог свою сестру?»       Он не понимал их мотивов. И, честно говоря, не хотел понимать. Его мир был сведён к тлеющим уголькам чувств — ненависти, обиды, жгучего желания справедливости. Они были единственным, что заставляло его просыпаться по утрам, безропотно выполнять поручения Вернона, терпеть тычки тёти и быть живой грушей для битья для Дадли. Две огромные свиньи и мамаша-палка, смотревшие на него свысока просто потому, что он был меньше, слабее и не имел за спиной никого.       Кто дал им такое право? Кто в здравом уме запирает ребёнка в чулане на неделю без еды и воды? Нет, Дурсли были кем угодно — надзирателями, мучителями, постояльцами в одном доме — но не семьёй.       Хотя… в его затхлом убежище были и свои плюсы. Он отчасти любил этот чулан. Здесь можно было спрятаться. Здесь, в полумраке, среди старого хлама, рождались его мысли. Здесь было тихо, когда остальные не пытались нарушить его уединение криком или стуком в дверь. Это был его уголок вселенной, пусть и убогий.       И вот настал его одиннадцатый день рождения. Никто в доме, разумеется, не вспомнил. Ничего не изменилось. До самого вечера он разгружал с Верноном товары для магазина, потом мыл посуду за праздничным ужином в честь какого-то контракта дяди. Его кормили хуже обычного — видимо, в наказание за разбитую по дороге ящиком вазу, хотя ящик поскользнулся на мокром полу.       Ночью, когда в доме воцарилась относительная тишина, не считая храпа, Гарри выскользнул из чулана. Живот сводила знакомая судорога голода. Он пробрался на кухню, надеясь найти хоть что-то. И нашёл. В холодильнике, за банкой с солёными огурцами, лежал последний кусок шикарного бисквитного торта — тот, что Дадли, наевшись, решил «приберечь на завтра».        «Обломится» — с холодным удовлетворением подумал Гарри и вытащил тарелку.       Порывшись в ящиках, он нашёл немного помятую, но целую свечку — видимо, остаток от прошлого Рождества. А на столе, рядом с пепельницей, валялась зажигалка Вернона. Сердце Гарри забилось чаще. Он не вернулся в чулан, а остался на кухне, на холодном кафельном полу. Поставил торт на стол. Воткнул свечу в мягкую шоколадную глазурь.       С третьей попытки огонёк дрогнул и зажёгся, отбросив на стены пляшущие тени. В этот момент часы в гостиной пробили двенадцать раз. Глухой, бархатный звук проник в каждую щель дома.       31 июля.       «С днем рождения, Гарри» — прошептал он сам себе. Мальчик уставился на крошечное пламя, пытаясь придумать желание. В голове роилось слишком много всего: хотелось есть, спать, чтобы перестали бить, чтобы появился друг, чтобы его кто-нибудь полюбил… Желаний было целое море, и все они казались одинаково недостижимыми.       Воск начал медленно стекать по свече. Время текло. Гарри, загипнотизированный мерцанием, вдруг моргнул. Ему показалось, что на долю секунды пламя сменило цвет на пронзительно-синий, холодный, как лёд. Он пригляделся — нет, обычный жёлто-оранжевый огонёк. Игра воображения, не более.       Прошло ещё несколько мгновений. И тогда, отбросив все мелкие хотелки, он понял, чего желает по-настоящему. Самого главного. Того, чего у него никогда не было.       «Пускай моя жизнь изменится. Кардинально и навсегда. Пусть я наконец пойму, что на самом деле означает слово «семья» — и на последнем слове задул свечу.       Тьма поглотила кухню, став ещё гуще и непрогляднее от контраста. Что он ожидал? Что в этом году с небес сойдёт ангел-хранитель? Что кто-то вспомнит о нём? Грустно выдохнув, Гарри отломил кусочек торта и положил его в рот.       Это был вкус рая. Нежный, тающий, сладкий. Шоколад и крем смешались во рту, вызывая такой взрыв чувств, что у Гарри навернулись слёзы. Он плакал, тихо и бесшумно, смакуя каждый крошечный кусочек, чувствуя, как сладость растекается по его изголодавшемуся телу.       Что-то изменилось. Воздух заколебался. Вытерев глаза тыльной стороной ладони, Гарри увидел… искорки. Крошечные, золотистые огоньки, которые медленно плавали в воздухе, словно живые пылинки. Их здесь точно не было минуту назад. Заворожённый, он потянулся к одной, что висела прямо перед его лицом. Кончики пальцев едва коснулись теплой искры.       И в тишине прозвучал шёпот, похожий на тихое потрескивание камина: «Что нам сделать?»       — Ой, — Гарри отпрыгнул назад, ударившись спиной о холодильник. Он посмотрел на пальцы — они целы, не обожжены. Интерес, вызванный чем-то новым, пересилил страх. Он качнулся вперёд.       — А… а что вы можете? — прошептал он в воздух, полный танцующих огней.       Голос, вернее, совокупность тихих голосков, ответил прямо в его сознании: «Наша стихия — огонь. Решай сам»       Сердце Гарри готово было выпрыгнуть из груди. Это не сон? Не галлюцинация от голода? Это его шанс? То самое изменение?       Мысли пронеслись вихрем. Желание, загаданное у свечи. Ненависть, копившаяся годами. Мечта о свободе, ясная и жестокая.       — Когда я выйду из дома… — его собственный голос прозвучал чужим, низким и решительным, — подожгите всё, что можно. Сделайте так, чтобы люди со второго этажа не смогли выбраться. Пожалуйста.       Мгновение и вдруг все огоньки вспыхнули одновременно, ослепительно ярко, окрасив стены в багровые и золотые тона. Их ответ прозвучал как хор, полный почтения и странной радости.       «Ваш приказ — для нас закон, маленький господин. Мы ждали этого момента. Ждали, когда вы откроете глаза и станете Видящим. Так долго ждали…»       Через десять минут Гарри стоял на сырой лужайке перед домом номер четыре по Тисовой улице. В руках он сжимал старый рюкзак с жалкими пожитками из чулана. Он не оглядывался. Не думал о том, что оставил внутри. Он смотрел вперёд, на окна, из которых уже вырывались первые языки пламени. Сначала один, потом другой. Зашелестели занавески, лопнуло стекло.       Пожар разгорался с невероятной, неестественной скоростью. Огонь не был просто огнём. Он был живым, разумным, играющим. Он переливался всеми цветами радуги: алыми всполохами, изумрудными змейками, сапфировыми сполохами, которые лизали облупившуюся краску стен. Это была леденящая и восхитительная красота. Танец разрушения и очищения.       Гарри смотрел, и в его глазах отражались эти всполохи. Он не чувствовал страха. Не чувствовал вины. Только всепоглощающее, головокружительное освобождение. Где-то там, за этими стенами, оставались его тётя, дядя и кузен. По сути, он только что подписал им смертный приговор. Но эта мысль не вызывала в нём ничего, кроме холодного спокойствия.       «Красиво» — подумал он, и губы сами растянулись в улыбке, первой по-настоящему счастливой улыбке за одиннадцать лет.       Его мечта сбылась. Дом, тюрьма, кошмар — всё пожирал ослепительный, многоцветный огонь. Он был свободен! Совершенно один в ночи, но свободен. А впереди… впереди было что-то новое. Что-то, что начиналось с пепла и обещания семьи, смысл которой ему ещё только предстояло узнать.