Ties

      У Хадсона не было детей. Во всяком случае по документам.       На самом же деле с каждым месяцем все учащались случаи его ворчания по поводу того, что он стал нянечкой великовозрастному ребенку. Впрочем, восемнадцать лет для него уже были очень коротким временным сроком, чтобы не видеть в этом мальчишке ребенка. Одинокого, недоверчивого и закрытого. И это при условии, что Молния был любимчиком журналисток, открыто улыбался им и всей наружностью показывал как он счастлив видеть вокруг себя такое окружение.       Однако чем больше этот мальчишка жил в Радиатор-Спрингс и зависал в его гараже (не редко засыпая прямо на диване), тем больше что-то в груди йокало. Мальчишка оказался очень любопытным и очень инициативным. Вспомнить только его лицо, когда он стоял посреди заваленного всяким барахлом гаража и пялил на стоящий там запыленный Хорнет. Такой же тусклый и одинокий, как и его хозяин. Тогда он не мог оценить этого по достоинтсву, потому что данный поступок был расценен подобно срыву корки со шрама. Болезненно, резко... Он не успел зажить, и поэтому вновь побежала кровь.       Со временем, конечно, МакКуин стал более спокойным, хотя продолжал лезть носом туда, куда никто не просил. Как шпион-новичок выведывал всю информацию, спрашивая прямо в лоб. Четко, без ужимок. И в какой-то момент Док почувствовал в этом что-то до болезненного знакомое. Словно знал Молнию всю его короткую жизнь. Но до конца понять никак не мог. Как и то, почему на его лице невольно расплывается маленьким пятном улыбка, открывающая удивительно крепкие зубы.       Молния умел постоять за себя. Смеялся в лицо всем, кто пытался его принизить, сменял стрелку полярности словно по щелку, и из предмета насмешек в миг становился задирой. Не то, чтобы это было хорошим качеством, крайне двоякая вещь, но это восхищало. Большинство в таком возрасте обычно только больше уходили в себя, начинали искать недостатки внутри себя, а МакКуин заставлял их меркнуть на фоне собственных достоинств. Словно яркая звезда, в дали теплая и яркая, а вблизи обжигающая и слепящая.       И Док знал такого человека когда-то давно, и чем больше осознавал эти черты в мальчишке, тем больше видел того самого человека в его внешности.       Хадсон никогда не признает, но, когда он был чуть старше мальчишки, то его сердце заняла одна гонщица с пшеничными волосами. Такими же переливающимимся золотом под солнцем, как и локоны Молнии, которые тот забывал подстричь. Длинные для мужчины, и короткие для женщины. Но в этом была своя уникальность.       Этими волосами он любовался тогда, полвека назад, и не мог оторваться от ярких зеленых глаз. Языки пламяни, которыми она разрисовала собственную машину. Безумная, легкая и яркая. Такой была его первая и последняя любовь. Луиза Нэш. Девяносто четвертый номер...       Хадсон завис на мгновение, когда наблюдал за мальчишкой, что не отводил взгляда от стены, на которой проектор вещал записи гонок. Молния был так увлечен, что не замечал даже как старик ходит туда-сюда, оглядывая все что подлежит сортировке, вдоль стен гаража. Учил тактики? Или просто интересовался прошлыми успехами своего учителя? Неважно, важно то с какой заинтересованностью голубые глаза скакали от автомобиля к автомобилю, будто невольно напрягся внутри.       – Эй, Майки. – коротко позвал он. Данное сокращение истинного имени вошло в обиход почти сразу. Такая ласковая вещь в их общении, которая показывала всю глубину этих отношений. Невнятную для других, но это было и не важно. Главное это то, что, наконец, ледяная скорлупа начала раскрываться. И что-то внутри себя Док вновь осознал.       Это вполне было похоже на него. Закрытая душа в скорлупе, вынужденная была когда-то уйти под лед, чтобы никто не смог ее достать и истерзать. Чтобы никто не видел те огромные шрамы на сердце, которые залечивать стоило больших усилий. Которые будут напоминать о том, что бы ты навсегда хотел забыть. В этом старик понимал его, и не осуждал, молча принимая то, что самый быстрый гонщик в Piston Cup, движется в развитии доверия на самой медленной скорости.       И когда голубые глаза вопросительно смотрят на него, Док с ужасом осознает, что перед ним сидит их возможный с Лу ребенок. Именно так бы он и выглядел, мужчина уверен в этом на бесконечное количество процентов. Готов поспорить на все. Его голубые, отравленные до синего, отторгающие глаза. И локоны цвета золота, отражающие свет вместе с теплом. Песень льда и солнца, которая превращалась в прекрасную мелодию в этом образе мальчишки.       Будь МакКуин чуть постарше, чуть повыше с более мягкими чертами лица... Он бы не был МакКуином. И Хадсон лишь качает головой, намекая, что уже и забыл о чем вообще хотел его попросить.       – Что смотришь?       – Шарлотта пятьдесят второго. – кратко отчеканивает парень, и возвращает глаза на стену, где проходила ожесточенная гонка.       – Аа, моя 22 победа. – без скормности всплывает воспоминания. – Помнится тогда мне не давали продохнуть. Я побеждал и побеждал, но никто даже не думал отдавать мне титул просто так.       Диван прогнулся, когда он присел рядом, чтобы составить компанию. Сейчас он просто хотел побыть рядом и может быть даже окунуться в приятные воспоминания. Позалипать на эту сиящую рожицу, и просто радоваться тем мгновениям, что проходят сейчас.       Может у Хадсона не было детей, но у него точно был сын.