Тетрадь

      — Что эти неотёсанные тут забыли? — выделяя каждое слово яростным недовольством, вопросил Жан.       К крыльцу дома, в котором он провёл своё детство, подъезжала машина с людьми, которых он точно не приглашал. Лицо Джереми тронула виноватая улыбка. Джереми рассказал Кевину, Кевин рассказал Нилу, Нил рассказал Эндрю, а Эндрю рассказал Рене, и так лисья компания появилась перед хмурым Моро и неловко улыбающимся Ноксом. Негостей не смущал взгляд, которым их буравил Жан.       — Что ваша шайка здесь делает? — он обратился с вопросом к прибывшим.       — Мимо проезжали, — невозмутимо ответил Нил, Кевин рядом с ним закатил глаза.       — Из Пальметто в Марсель? — скрипел зубами Жан.       — Долгая дружеская поездка, — добродушно улыбнулась Рене, — Привет.       Моро догадывался, что именно Уокер принадлежала идея этой вылазки, но ничего ей не сказал. Он лишь назвал Джостена и Дэя придурками, которых не рад видеть, Джереми старался не смеяться с его очевидности. Эндрю равнодушно прошёл мимо них, оторвал одну из лент, которыми был опечатан весь дом, и зашёл первым. Раньше начнут — раньше покинут это место.       Дело было в том, что после смерти родителей-преступников Жана, дом изымался. Но перед продажей земли ФБР настоятельно попросили разобраться с вещами в доме, и им было всё равно на канун Нового Года. Моро не горел желанием приезжать. Дом обветшал, сад почах, а удивительно тёплый день для декабря нисколько не радовал. Место стало мёртвым, как и все его родные.       Жану нечего забирать из этого дома. Некого. Ничего ценного не осталось...       Дом детства встретил прохладой и пылью. И молчаливой скорбью, спрятавшейся в каждом углу. Это чем-то напомнило Эвермор с тенями, зависшими в неосвещенных комнатах, и безнадежностью. Никому не хотелось тут задерживаться, и никому не хотелось задерживать здесь Жана, поэтому компания разбрелась по комнатам, приступая к делу.       Когда Рене и Жан поднялись на второй этаж, они оба зависли у двери, к которой был приклеен детский рисунок. Маленькая девочка с чёрными завитками на голове держала за руку человечка повыше. Тоже с чёрными завитками. Это была комната его сестры. И брат застыл перед дверью с горечью.       Рене мягко и с дружеской поддержкой коснулась его плеча. Она видела, сколько боли ему это проносило.       — Я тут разберусь, — сказала она.       — Ты не должна жалеть меня, — ответил Жан.       — Это не жалость. Можешь назвать это заботой или интересом узнать побольше об Элоди, сам выбери. Нам нужно успеть всё до темноты.       Рене несильно толкнула дверь, кожу кольнул сквозняк. Жан молча ушёл в соседнюю комнату. В глубине души он рад, что она позаботилась о его незажившей душевной ране.       Дверь закрылась, половицы скрипели от каждого шага и не только. Комната Элоди была маленькой, но Рене честно нашла её очаровательной. Небольшая кровать, рядом шкафчик с самодельными украшениями и декором, старые журналы, на полу мягкий розовый ковёр с единорогом, из приоткрытого шкафа торчали платья, перешитые множество раз. Одна единственная туфелька валялась у самой двери.       Уокер печально поджала губы. Элоди нравились жёлтые и розовые цвета, она сама создавала себе раскраски по журналам и книгам — сначала переводила линии на бумагу, потом раскрашивала в другие цвета, которые считала более подходящими, девочка очень любила цветы и звёзды. Она как могла украшала это одинокое пространство — на стенах поблекшие линии карандашей.       Над кроватью висели две фотографии, на них были Жан и Элоди. На одной маленькие они прятались под насыщенной зеленью кустов с чёрными ягодами, на второй брат держал сестру на руках, они улыбались. Рене сняла фотографии и убрала их в карман, а не в коробку.       У Элоди было мало вещей. И мало счастья. Старая потрёпанная одежда, какая-то досталась ей от старшего брата, которого продали воронам, альбом с рисунками, тетрадка, исписанная неровным нервным почерком. Последние записи, какие можно разобрать и какие не были множество раз перечёркнуты, были сделаны Элоди в шестнадцать лет. Незадолго до того, как и её продали. Но не воронам.       «Обречённость». «Брат». «…так скучаю…». «…одна…». «Жан!» «…люблю…». «Прощай…». И мокрый след от слёз.       Рене сжала последнюю страницу. Она почувствовала, сколько мучений заключено в листах тетради и четырёх стенах комнаты.       В центр ударил яркий свет. Рене повернула голову в сторону окна, там, на стекле, были переливающиеся наклейки, и от касаний солнечных лучей по комнате рассыпались разноцветные отсветы. Они медленно, как маленькие робкие бабочки, парили по воздуху. Светлый день заглянул в окно, и вся комната стала объята перламутровым сиянием. Смутное движение заставило Рене удивлённо застыть.       Это было видение. Мимо коробки прошла маленькая девочка. Чёрные вьющиеся пряди непослушными лентами вились в разные стороны, глаза её были прозрачно-серые, а на блеклом лице еле видны родинки. Босая, на ней когда-то яркое платье с утятами. И только внешний вид похож на ребёнка, взор принадлежал изничтоженной жестокостью людей и грязной продажей женщине.       — Ты видишь, — лишь тихо прозвучал детский голос.       — Я вижу, — согласилась Рене, — Ты Элоди.       Круг из приятного холодного света окружил их. Лучи проходили сквозь девочку. Неотрывный взгляд Рене направлен на силуэт ребёнка, ледяное марево. Элоди опустилась на ковёр рядом с ней, лицо её было пустым, трагичным.       — А ты друг Жана.       — Да.       — Не бойся меня, — попросила Элоди.       Рене неожиданно коротко улыбнулась. Она верила в Бога. Она верила в искупление. И поверить в чудо она тоже могла. Элоди осторожно потянулась к руке девушки, в которой была её тетрадь, пальцы прошли насквозь, не оставляя ни касания, ни лёгкого покалывания. Ничего.       — Не буду, если и ты не будешь бояться меня, — наконец-то отозвалась Уокер, наблюдая за девочкой.       Туманная, почти бесцветная, безжизненная. Рене могла представить ужасы, которые стёрли в ней радость, волю и чувства. От тела ничего не осталось, и она пришла крошечным призраком прошлого. Маленькой девочкой, которой последний раз чувствовала счастье. Сестрой, что защищал брат.       — Жан стал свободным? — задала вопрос Элоди.       — Вы оба.       Лицо девочки просветлело, глаза с большей осознанностью посмотрели на Рене. Никому из детей Моро больше не нужно было страдать, сделки их родителей давно закончились. Элоди обернулась на дверь, она поднялась и направилась из комнаты, а девушка последовала за ней.       В тёмном коридоре призрачная фигура светилась изнури, но, выходя во двор, она сверкнула, будто вспышка, и стала совсем тусклой. С каждым шагом по мёртвому саду она растворялась. Невидимые следы Элоди привели к застывшему у сухих кустов Жану. Младшая сестра встала рядом с ним, смотря со всей любовью, что в ней оставалась. Однако брат не мог увидеть.       Рене остановилась за спиной друга, наблюдая, как Элоди тянет руку к его ладони.       — Мы всё свободное время проводили в саду, — сокровенно рассказал Жан, — Этот куст был нашим тайником. Он был самым пышным, самым большим, и под ним мы прятались. Элоди постоянно рвала платье о колючки.       — И ты зашивал их, — произнесла сестра.       — И ты зашивал их, — повторила её слова Рене.       — Да, постоянно, — вздохнул парень, погрузившись в воспоминания.       Когда-то это место дышало жизнью, цвело, Жан помнил, как они с Элоди носились между кустов. Они сбегали из дома и резвились у бухты, искали самые красивые камни, а потом прятали их как свои сокровища под самым большим кустом в саду. Он прекрасно помнил, как держал маленькую ладошку сестры в своей. И почти чувствовал наяву.       — Когда я попал в Гнездо, я мечтал вернуться к ней, — признался Жан, — К Элоди. Но чем дольше я там был, тем меньше надежд во мне оставалось. И я заставил себя забыть эти мечты. Бросить её.       Рука девочки зависла у крупной ладони Жана. Эфемерное касание, Элоди и не мечтала об этом.       — Я оставил её. Злилась ли она на меня? Забыла ли? — со страхом прошептал брат.       — Нет, — ответила Элоди с дрожью в растворяющемся голосе, — Никогда.       Девочка оторвала от Жана взгляд и с мольбой обратилась к девушке. Она просила стать её голосом.       — Она никогда не забывала тебя. И никогда не злилась, — заверила Рене, — Я нашла её тетрадь. Элоди вела записи до самой продажи. Она понимала тебя как никто. Твоя сестра любила тебя до самого последнего вздоха.       Жан не обернулся, но плечи его напряглись, он пытался справиться с чувствами. Слова звучали сдавлено, но искренне.       — Я тоже всегда буду любить.       — Спасибо, — проговорила девочка им обоим.       Элоди ступила ближе, она прижалась к брату. Насколько могла. В последнем касании было прощание. Рене наблюдала, как Элоди развеялась подобно дыму потухшего костра, перед своим исчезновением она простилась с Жаном. Призрачная фигура растворилась.       — Теперь вы оба свободны.       Рене моргнула несколько раз, стараясь удержать горячие слёзы. Она знала, что Жан тоже. Тоже сдерживал слёзы, тоже простил с сестрой.       — Да, — согласился он.       И всё же нашлось что-то ценное. Жан забрал две фотографии, закопанные сокровища и тетрадь Элоди, а после навсегда покинул дом, в котором они с сестрой провели детство.       Место больше не тяготило. Они и правда стали свободными.