Две тысячи сто семнадцать дней с тобой

Обнажённого. Владимира буквально вело. Не от самого слова, – оно вызвало только лёгкое потемнение в глазах. В нынешней ситуации Президент был даже рад, что это потемнение можно списать на усталость. У него голова шла кругом от той жажды, которая наполняла голос его лучшего друга и самого верного соратника. Её было так много, что Зеленскому будто наяву представилось: вот эта самая жажда пронизывает каждую волну, каждое колебание в голосе Андрея. Жажда не была новой, совсем нет. Она была старой, закостенелой, вросшей глубоко в душу. Такой, будто эту жажду теплили много лет. Владимиру это осознание совсем не понравилось. К горлу подступал ощутимый ком – не злость, но какая-то детская, невнятная обида. Такой обидой наполняется всё тело, когда кто-то близкий вдруг решает утаить что-то невероятно важное, что-то хрупкое. Зеленский чувствовал, что вот-вот взорвётся, что обвинит Ермака, сам не понимая, в чём обвиняет. Однако же, стоило ему остановить свой взгляд на человеке напротив, как разгоревшаяся было обида тут же потухла. Андрей смотрел на него неотрывно. Первая – и самая броская – деталь: у него потемнели глаза. Они были обычно карие, и Зеленский всегда помнил их гораздо светлее. Теперь же взгляд у его лучшего друга будто померк, и глаза стали совсем такого же оттенка, как у самого Владимира. Взгляд Ермака обводил черты лица, и без того всегда покоившегося в памяти. Президент предпочёл не замечать, как этот взгляд иногда опускается чуть ниже, целясь ему куда-то в район губ. Теперь он обратил внимание на Андреевы руки. В этот самый момент они не внушали той защиты и того покоя, за которые так нравились Владимиру. Наоборот – в том, как пальцы сжимали матрас до вздувшихся вен, в том, как руки ощутимо подрагивали, сдерживаясь от любого прикосновения – чувствовалась ярость. На владельца этих самых рук, должно быть – Зеленский никогда раньше ни в чём не был так уверен, как в том, что сидящий напротив человек не причинит ему вреда. Глава Офиса скорее ударил бы самого себя, чем поднял бы руку на своего Президента. И прежде, чем Владимир успел хоть что-то сказать, что-то спросить – Андрей слегка мотнул головой, прогоняя эту удушающую тишину. Пальцы разжались, и обоим стало ясно: на сегодня этот разговор окончен. – Ложись спать, Вова. У тебя завтра тяжёлый день, – сказал Андрей устало и почти обыденно, и улёгся на койку. Для надёжности он повернулся к другу спиной.

***

Сон совсем не шёл к Владимиру. Вначале, когда Андрей только решил за них обоих закрыть эту тему, хотелось ему возразить: “У нас теперь каждый день тяжёлый, так какая разница?”. Следом же пришло какое-то громкое отчаяние: “Не закрывайся от меня, мы же друзья, скажи что-нибудь ещё, поделись со мной.” А потом пришло чувство, по силе затмившее всё остальное, испытанное за этот бесконечный день. Благодарность. Осознание пришло внезапно, как пронзает острейший в мире нож. Андрей, будь он другим человеком, мог бы ревновать друга. Мог бы злиться на Лену и детей – за то, что они к Владимиру ближе, чем когда-либо станет он сам. Мог бы срываться на Зеленского в моменты ссор, не объясняя истинной причины своих срывов. Он многое мог бы. Но вместо этого запрятал все свои желания глубоко в себе – так далеко, что любая попытка достать их наружу причиняла боль едва ли не физическую. Скоростным поездом проносились бытовые, почти семейные моменты их будней. Как Андрей всегда брал кофе им обоим, заранее насыпая другу ровно необходимые два пакетика сахара. Как буквально сегодня напомнил ему про то, что стоит надеть куртку – на улице февральским вечером действительно холодно. Горячее всего пульсировала теперь в груди благодарность за то, что Андрей остался. Что не уехал, даже когда сам Президент его просил, не перешёл на сторону врага, имея возможность получить и деньги, и безопасность для собственной жизни. Андрей назвал его своей семьёй. И эта самая благодарность – Президент мысленно проклял её раз пятьсот, не меньше – толкнула его на новый вопрос. – Андрей, – и, зная, что Ермак только притворяется спящим, продолжил почти сразу. – Ты хочешь только посмотреть на меня? Или… больше? Красноречивым ответом ему послужил тяжёлый, рваный выдох. Будто до этого самого момента Ермак лежал, задержав дыхание, и вопрос выбил у него почву из под ног. Дрогнувшим голосом, так и не повернувшись к другу лицом, Андрей попросил: – Вова, не спрашивай ничего, спи. – Я имею право знать. Скажи мне. Зеленский понял: раньше, в начале их дружбы, Андрей бы закрыл эту тему. Буркнул бы что-то вроде “Не издевайся надо мной, отвернись и спи”. Так было бы в прежние времена, до войны. Но в последние дни вскрылось слишком многое, чтобы глава Офиса и дальше мог играть в нормальность. Ермак повернулся на постели, встречаясь взглядом с Президентом и, раздумывая не дольше пары секунд, ответил: – Только посмотреть. Владимир понял, что Андрей ему нагло и откровенно врал. Однако эта ложь необъяснимым образом успокаивала. В мыслях же у Зеленского трещал по швам последний рубеж. Вдруг подумалось: завтра их действительно может не стать, и что тогда? Что он когда-либо делал для Андрея, не считая мелких знаков заботы, таких редких, что и сам Ермак вряд ли о них вообще помнил. Если Андрею от этого станет легче, если он не будет больше смотреть на Владимира этим умоляюще-мёртвым взглядом – значит, так тому и быть. – Хорошо, – сказал Президент, выдыхая шумно и тяжело. И продолжил, видя, как Андрей готовится возразить: – Если переживём окружение, мы не будем вспоминать об этом разговоре. Ермаку оставалось только кивнуть, спрятав в груди все просьбы и все признания. Отдалённо прогремел взрыв – не сам грохот, но его тень добралась и в их укрытие. И вчера, и сегодня Андрей видел, чувствовал, что Владимир боится таких мгновений. Президент каждый раз реагировал на звуки тревоги одинаково: прикрывал глаза и втягивал воздух так глубоко, словно задыхался. А может, так оно и было. Глава Офиса насторожился, заметив, какими рваными стали движения у Владимира. Тот поднялся с койки так, будто что-то его обожгло; правая рука взметнулась к вороту кофты. Когда Зеленский оттянул этот самый ворот и замер, не зная, что делать дальше, Андрей вдруг понял: что-то совсем не так. Он тоже поднялся и сделал пару шагов, оказываясь теперь в сантиметрах двадцати от Президента. Ермак медленно отвёл ему руку от шеи и сразу же отпустил, не стал греть в своих ладонях чужие дрогнувшие пальцы. По напряжению, которое чувствовалось кожей, стало понятно: Зеленскому не нужны сейчас его касания. – Вов, посмотри на меня, – Андрей просил почти шёпотом. Ему искренне казалось, что любой звук способен в эти минуты напугать Президента ещё сильнее. Тот как-то заторможенно посмотрел сначала в сторону, на скучную бетонную стену, и поднял голову вверх, встречаясь взглядом с главой своего Офиса. Владимира здесь не было. Это осознание настигло их обоих резко и почти смертельно. Это было как гром посреди июльского дня, как первые ракеты из Беларуси, долетевшие до столицы. Андрей всё также видел перед собой знакомое лицо с проступившими следами усталости и отсутствия нормального сна за последние трое суток. Всё такими же карими и большими были глаза, смотрящие на него снизу вверх. Но вот взгляд – расфокусированный, смотрящий будто бы куда-то сквозь, не понимающий, где он и что происходит – выдавал болезненную правду. – Мне нужно отвлечься, – голос у Президента был таким севшим, таким неживым, что Ермак почувствовал: внутри него (должно быть, в самом сердце) что-то окончательно надломилось. – Я устал постоянно вздрагивать на каждый прилёт, мне…. мне нужно что-то, чтобы не думать ни о чём, чтобы не слышать эти сирены. На какой-то непродолжительный миг взгляд у Владимира стал почти осмысленным. Президент продолжил, уже замечая, как его ближайший советник меняется в лице: – Я сейчас разденусь, подожди немного, мне просто непривычно, мне нужно… Андрей среагировал скорее каким-то внутренним наитием, нежели разумом. Он прижал Владимира к себе крепко-крепко – так, что друг упирался теперь носом куда-то в район ключицы. Зеленский, поддаваясь странному рефлексу, попытался было отстраниться пару раз, но Ермак не отпускал его, только сжимая ещё сильнее. Единственной задачей вдруг стало сбить Президента с толку, заставить его забыть всё произошедшее в этой холодной комнате. Что угодно, только бы не слушать этот почти горячечный бред, не приносивший им обоим ничего, кроме боли. – Андрей, – произнёс Президент необычно-задушено. Даже родной хрипотцы было не слышно. – Пусти, ты что творишь вообще? – Тихо, – приказал Ермак, нарочно склоняясь прямо к покрасневшему уху. Какое-то тёмное удовлетворение на секунду охватило его, отмечая, как Владимир тут же действительно затихает, совсем как вчера. Андрей не стал врать хотя бы самому себе – ему вдруг захотелось, чтобы его Президент почаще был таким откровенно послушным. Но прямо сейчас, в этих странно-крепких объятиях, важным было совсем не это. – Ты отстранился, Вов. Я заметил, что ты как будто не здесь. – И что? – неожиданно твёрдо спросил Зеленский, теперь снова заглядывая прямо в глаза Андрею. – Эти ракеты нас всё равно добьют, не завтра, так через неделю. Или российский спецназ. Мы десять лет дружим, а ты у меня ни разу ничего не попросил. Я же вижу, как для тебя это важно, как тебе этого хочется. Отпусти меня и дай раздеться. Ермак подавил в себе спонтанное желание сделать так, как говорит ему Президент. Он мог бы и вправду его отпустить, вернуться на свою койку и наблюдать, как тот снимал бы с себя всю одежду. “Я бы потерял его. Он бы проснулся завтра с утра, и с ясной головой понял бы, что я им просто воспользовался. Я его знаю – ему гордость не позволила бы стерпеть такую обиду.” – Я не хочу так, – делая акцент на последнем слове, Андрей к собственному же удивлению понял, насколько редко он бывает таким честным в своих словах. – Я хочу, чтобы ты выполнил мою просьбу не в спешке, не из-за страха перед выстрелами или чем-то ещё. Мне нужно, чтобы ты сам хотел того же. Оба замолчали. Говорили друг с другом только руками, и разговор этот был совсем на разных языках. Владимир несмело обнимал в ответ, расположив ладони на широкой спине. Андрей же одной рукой перебирал жёсткие волосы на затылке, пока вторая рука проходилась вверх-вниз по напряжённой спине, вызывая мурашки и вырывая изредка горячие выдохи. – Андрей, – в голосе Президента слышалась какая-то особенно сильная грусть. Такая, будто бы ему самому было больно от того, что он собирался сказать. Накопив в себе всю силу, какая только оставалась, Владимир решился наконец признаться: – Так, как ты хочешь, никогда не будет. По совершенно разным причинам – но одинаково сильно – им обоим хотелось плакать. – Я знаю. На этом разговор был исчерпан.