Мы причиняем боль тем, кого любим.

Сначала это были мелочи. Алиша стала чаще исчезать — то на вечер, то на целые выходные. Она объясняла всё просто: работа, дела, усталость. Но её голос звучал иначе, будто за словами пряталась тень. Я начал замечать перемены в её настроении. В один день она могла быть оживлённой, почти счастливой, а на следующий — холодной, закрытой, словно снова строила вокруг себя стены. И каждый раз, когда я пытался спросить, она уходила от ответа. Однажды, когда мы встретились у Голубого рифа, я заметил на её руке синяк. Небольшой, но слишком чёткий, чтобы быть случайным. Она быстро спрятала руку в карман, будто ничего не произошло. — Ударилась, — сказала она, не глядя мне в глаза. Через неделю — ещё один след, уже на ноге. Она смеялась, объясняя, что упала, что неуклюжая. Но её смех был натянутым, как тонкая струна, готовая оборваться. Я пытался убедить себя, что это совпадения. Что Алиша просто стала другой, что у неё новая жизнь, новые привычки. Но внутри росло чувство — тревога, тяжёлая, как камень на груди. Каждый её синяк был как знак, который я не мог игнорировать. И чем больше я смотрел на неё, тем сильнее понимал: что-то идёт не так. Каждый новый синяк, каждое её исчезновение складывались в картину, которую я не хотел видеть. Я вспоминал тот день в октябре, когда она впервые улыбнулась и сказала: «Кажется, я влюбилась». Тогда это звучало как чудо. Теперь — как приговор. Я ловил себя на мысли, что этот «другой», о котором она говорила загадками, не приносит ей радости. Он приносит ей боль. И чем больше я смотрел на её руки, на её глаза, тем сильнее понимал: она прячет правду. Алиша стала другой. Не той холодной и безэмоциональной, какой мы её знали, и не той радостной, какой она была в тот день. Она стала человеком, который живёт между страхом и надеждой. И я начинал догадываться, кто стоит за этим. Тот самый «другой». Тот, кто заставлял её чувствовать — но чувствовать не любовь, а боль. Я увидел их случайно. Алиша шла рядом с ним — высоким, крепким, с тем самым взглядом, который я уже однажды заметил. Он держал её за руку, слишком крепко, будто не отпускал. Она улыбалась, но улыбка была странной: натянутой, как маска. И в тот момент я понял — это он. Тот самый «другой». Вечером я рассказал Джеку. — Я видел её с ним, — сказал я, и голос дрожал. — Она не выглядит счастливой. Он держал её так, будто… будто она его пленница. Джек нахмурился, но потом усмехнулся, пытаясь разрядить. — Ты слишком много думаешь, Фаррин. Может, тебе просто показалось. — Нет, Джек. Я видел её глаза. Там не было радости. — Алиша всегда была странной. Может, это её способ любить. Ты же знаешь, она не такая, как все. Я замолчал, но внутри всё кипело. Джек говорил спокойно, уверенно, будто хотел меня удержать от лишних шагов. А я не мог отделаться от образа её руки в его хватке. От синяков, которые она прятала. От её улыбки, которая больше походила на просьбу о помощи. Я долго спорил с самим собой, но слова Джека звучали убедительно. — Ты слишком много думаешь, Фаррин, — сказал он. — Алиша всегда была странной. Может, это её способ любить. И я поверил. Я решил, что мои подозрения — лишь игра воображения, что синяки и её исчезновения не стоят внимания. Я перестал задавать вопросы, перестал следить за её глазами, перестал искать правду там, где она не хотела её показывать. С этого момента всё пошло быстрее. Алиша стала чаще исчезать, но я уже не спрашивал куда. Её настроение менялось, но я списывал это на усталость. Я позволил себе поверить, что всё в порядке. И именно тогда история начала набирать обороты. То, что я игнорировал, стало расти, как шторм на горизонте. Я не видел его приближения — потому что сам закрыл глаза.