Сто имëн

Ноги горели не огнём, а ледяной, глубокой ломотой, будто кости начинали крошиться изнутри. Каждый шаг отзывался тупым ударом в висках. Воздух был густым от пыли, пота и страха – им можно было поперхнуться. Впереди, метрах в пяти, качалась в такт шагам спина в тёмно-серой толстовке. На ней белела цифра 72. И этот тип... он насвистывал. Какую-то дурацкую, фальшивую, детскую песенку. От этого свиста у Кадзухи сводило скулы. Хотелось заорать. Но орать было нельзя. Крики тратили кислород. Он перевёл взгляд на дорогу и заставил мозг выдать привычную, успокаивающую формулу: «4.2 мили в час. Запас: 0.3. Пульс: 134. Участников: 96. Следующий шаг. Ещё один. И так – до конца».

***

«Долгая Прогулка». О её происхождении ходили десятки слухов, как о древнем, полузабытом боге, требующем ежегодной жертвы. На уроках истории говорили, что это началось после Великого Коллапса – чтобы проверить, на что ещё способен человек. В новостях называли «испытанием духа нации». Отцы в бараках шептались, что это был гениальный способ избавиться от лишних ртов в голодные годы, который просто прижился. А по телевизору, за день до старта, улыбающиеся ведущие кричали о «добровольном подвиге во славу страны» и «шансе на вечную славу». Кадзуха не верил ни одной из этих версий. Единственная правда «Прогулки» была в его ногах, выворачивающихся от боли, и в правиле, выжженном в сознании: «Четыре мили в час. Медленнее – нельзя. Остановиться – значит умереть». Всё остальное было просто шумом, призванным придать смысл бессмыслице. Он шёл не за славой. Он шёл, потому что в день, когда погиб Томо, он замер. А здесь, на этой дороге, замирать было нельзя. Это и было его искупление — превратить ту паническую неподвижность в вечное, выматывающее движение.

***

Хлопок прозвучал негромко, почти вежливо. Пятый за сегодня. Кадзуха вздрогнул,не замедляясь. Его внутренний счётчик автоматически щёлкнул: Участников: 95. Но этот хлопок был ближе. Прямо перед ним парень в красной ветровке споткнулся, упал на колени, попытался подняться и замер, трясясь всем телом. — Эй, ребята! – голос упавшего был хриплым, но на удивление бодрым. — Всё окей! Просто ногу потянул! Сейчас встану! Над дорогой, из ниоткуда, раздался безличный, металлический голос: «Первое предупреждение участнику номер сорок один». Парень в красном, Итто, захохотал нервно, пытаясь подняться. Его нога не слушалась. «Второе предупреждение участнику номер сорок один». —Да я щас, чёрт побери... – его смех стал похож на рыдание. «Третье предупреждение участнику номер сорок один. Ликвидация». Второй хлопок – чуть звонче. Тело Итто дёрнулось и замерло на асфальте. Кадзуха прошёл мимо, глядя прямо перед собой. Он видел периферией яркое красное пятно. И тут голос. Чёткий, ровный, лишённый эмоций. Он принадлежал парню в серой толстовке под номером 72. — Сорок первый. Итто. Думал, что его воля сильнее пули. Ошибся. Слова повисли в пыльном воздухе. Кто-то сзади всхлипнул. Кадзуха почувствовал, как внутри него что-то надломилось – тихо, как трескается лёд на дальнем озере. Он ускорился, поравнялся с Семьдесят вторым. — Зачем ты это сказал? – выдавил он, глядя прямо перед собой. Тот на секунду повернул голову. У него были очень светлые, почти пустые глаза. Как два куска битого стекла, в которых ничего не отражалось. — Чтобы через час его хвастовство не забыли даже Солдаты, – так же ровно ответил он. — А сейчас его услышали девяносто пять человек. Это лучше, чем ничего. Ты – Шестнадцатый, да? Твой щит из цифр скоро треснет. Готовься. И он снова засвистел свою дурацкую мелодию. Кадзуха отстал, чувствуя, как гнев и непонятная обида комом встают у него в горле. Ночь накрыла дорогу чёрным, липким одеялом. Фонари были только у Солдат на джипах, которые ползли по обочине, как механические пауки. Их свет выхватывал из мрака бледные, потные лица, ноги, движущиеся как у марионеток. Щит Кадзухи треснул на втором часу темноты. Цифры расплылись, превратились в боль. Жжение в ступнях переросло в ощущение, будто он идёт по битому стеклу. Каждый вдох обжигал гортань. В голове, сбивая с ритма, застучала одна мысль: «Томо. Томо. Томо». Он видел его лицо – не то, что смеялось, а то, что застыло в последний момент. Он опоздал. Всего на несколько секунд. И этих секунд хватило, чтобы его мир рухнул. Его нога наступила на что-то скользкое – камень или, страшно подумать, чью-то потерянную "вещь". Он пошатнулся, балансируя на грани падения. Падение – это потеря скорости. Потеря скорости – смерть. В этот миг из темноты метнулась тень, и чья-то рука железной хваткой вцепилась ему в предплечье, вытягивая вперёд, помогая сохранить равновесие и роковой темп. Контакт длился не больше двух секунд. Рука была сильной, пальцы впились в мокрую ткань куртки. — Смотри под ноги, Шестнадцатый, – раздался рядом тот самый, ровный голос. — Здесь не место для красивых падений. Кадзуха, отдышавшись, кивнул в темноту, хотя вряд ли его видели. — Спасибо, – выдавил он. — Не за что. Просто расчёты. Ты пока что самый адекватный из того, что осталось рядом. Меня зовут Скарамуча, – сказал голос, и в нём впервые прозвучала не насмешка, а простая констатация. Он назвал имя, а не номер. В этом был вызов. — Кадзуха, – ответил он после паузы, нарушая своё же правило не тратить силы на слова. В темноте послышался тот самый короткий,сухой звук – что-то вроде смешка. — Ну что, Кадзуха, – сказал Скарамуча, шагая так близко, что их локти почти соприкасались. — О чём думаешь, когда боль становится белой? Кадзуха не ответил сразу. Он боялся, что голос сломается. — О друге, – наконец выдохнул он. — Я опоздал. Он погиб, потому что я замешкался. Я иду здесь, чтобы… не знаю. Чтобы наказать себя, наверное. — Глупо. Он бы не хотел, чтобы ты шёл на эту бойню. Значит, ты идёшь не ради него. Ты идёшь, чтобы перестать быть тем парнем, который опоздал. Я понимаю. Я иду, чтобы перестать быть вещью, которую собирали на конвейере. Мы оба здесь, чтобы умереть прежними версиями себя. Забавно, да? Никто не сказал больше ни слова. Но в темноте, после этого молчаливого спасения и обмена именами, между ними было что-то большее, чем договор. Это было признание. На третий день начала умирать надежда. Солнце пекло немилосердно. Участников оставалось меньше семидесяти. Смерти стали будничными. Их почти не замечали. Парень под номером 71, Итэр, начал бредить с утра. Он бормотал одно и то же, сбиваясь с шага: — Люмин… прости… я не дойду… я не смогу… Семьдесят второй, Скарамуча, шел рядом с ним, что-то нашептывая сквозь стиснутые зубы. Его лицо, обычно пустое, было искажено странным напряжением. — Держись, – шипел он. — Просто иди. Не думай. Но Итэр замедлялся. Его глаза были остекленевшими, смотрели куда-то сквозь дорогу. «Первое предупреждение участнику номер семьдесят один». Скарамуча схватил его за рукав,почти потащил. Итэр бессильно повис на его руке. «Второе предупреждение участнику номер семьдесят один». — Давай же! – крикнул Скара, и в его голосе впервые прорвалось отчаяние. Настоящее, человеческое. «Третье предупреждение участнику номер семьдесят один. Ликвидация». Хлопок. Итэр осел на землю, как тряпичная кукла. Скарамуча замер над ним, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он не плакал. Он издал звук, которого Кадзуха никогда не слышал – короткий, гортанный, животный рык, в котором была вся ярость вселенной, запертая в беззвучии. Потом он выпрямился и пошёл дальше, не оглядываясь. Он прошёл так метров десять, прежде чем сказал, обращаясь к пустоте, но громко, на всю дорогу: — Семьдесят первый. Итэр. Его сестру-близнеца зовут Люмин. Теперь вы все это знаете. Помните. И он посмотрел прямо на Кадзуху.Взгляд был приказом. Они стали хранителями. Когда споткнулся и пал парень под номером 56, Тома, тихо сказав что-то про запах маминого супа, Кадзуха, не сговариваясь, произнёс громко, чтобы слышали идущие рядом: — Пятьдесят шестой. Тома. Мечтал накормить всех голодных в своём городе. Скарамуча кивнул ему, едва заметно. Их бунт был тихим и страшным. Они отказывались позволить системе превратить людей в цифры. Они возвращали им имена. И с каждым именем часть их собственной боли как будто отступала, замещаясь чем-то твёрдым и острым – решимостью. Кризис наступил с Кадзухой на четвёртые сутки. Мир сузился до туннеля из боли. Его ноги были двумя столбами из раскалённого свинца. В висках стучало: «Томо-Томо-Томо». Он видел вспышки перед глазами. Внезапно земля ушла из-под ног. Он упал на колени, чувствуя, как асфальт прожигает кожу сквозь ткань. Он попытался встать. Мышцы живота свела такая судорога, что он скрючился, едва не крича. «Первое предупреждение участнику номер шестнадцать». Паника, холодная и липкая, залила мозг. Не сейчас. Только не сейчас. Он пополз. Камень врезался в ладонь. «Второе предупреждение участнику номер шестнадцать». Это конец. Он видел тело Томо перед собой. Я опоздал. И снова опоздал. Слёзы жгли глаза, но их не было – тело было обезвожено до последней капли. Он поднял голову. Перед ним стояли чьи-то сапоги, в потёртой серой ткани. Семьдесят второй. Скарамуча. Он не шёл. Он стоял. «Первое предупреждение участнику номер семьдесят два». — Иди… – прохрипел Кадзуха, и в горле что-то кроваво хрустнуло. — Ты должен… рассказать… про Итэра… про Тому… дойти… Скарамуча медленно, как будто против огромного сопротивления, присел на корточки. Он закрыл собой Кадзуху от далёких объективов на секунду, создав иллюзию укрытия. «Второе предупреждение участнику номер семьдесят два». — Я не собирался рассказывать их истории миру, – тихо сказал он. Его голос был спокойным, почти нежным. — Я хотел, чтобы кто-то помнил их вместе со мной. Чтобы они не остались совсем одни в этой… пустоте. И теперь это будешь ты. Левой рукой он сорвал со своей груди прямоугольник с цифрой72. Края пластика впились Кадзухе в ладонь. — Ты не опоздал с Томо, — сказал Скара, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни страха. Только странная, чистая ясность. — Ты просто был жив. И ты жив сейчас. Это не преступление. Выбрось этот гроб. Выбрось его здесь, на дорогу. Вместе со мной. А потом встань. И иди. Иди и помни нас всех. «Третье предупреждение участнику номер семьдесят два. Ликв» – Выстрел прозвучал раньше,чем диктор договорил. Скарамуча дёрнулся,будто от сильного толчка в плечо. Он осел на бок, его взгляд затуманился, но ещё секунду он смотрел на Кадзуху. И в этом последнем взгляде не было ни боли, ни сожаления. Было… облегчение. Как у человека, наконец-то поставившего точку в длинном, невероятно уродливом предложении. Потом взгляд погас. Кадзуха лежал, не чувствуя тела, сжимая в кулаке острый пластик. В его голове звучал тот самый, последний, спокойный голос: «Иди и помни». И тогда с ним случилось что-то. Не прилив сил. Нет. Это была ярость. Тихая, всепоглощающая, белая ярость. Не на систему, не на Солдат. На эту чудовищную, нелепую пустоту, которая только что поглотила единственного человека, который увидел в нём не номер, а соучастника. Ярость сожгла остатки боли. С рёвом, в котором не было звука, только хрип вырывающегося из пересохших лёгких воздуха, он поднялся. Он шагнул. Потом ещё. Он обошёл тело Скарамучи, не глядя на него, потому что не мог. И он побежал. Не к победе. От пустоты, которая осталась позади.

***

Он финишировал, когда солнце уже клонилось к закату. Больше никого не было. Только он, дрожащий, покрытый пылью и солью высохшего пота, и несколько Солдат у машин. Ему подошёл офицер в чистой форме,с безразличным лицом. — Поздравляем, победитель. По правилам, вы получаете «всё, что пожелаете». Ваше желание? Кадзуха посмотрел на него. Голос, который прозвучал из его пересохшего горла, был чужим, плоским. — Список. Всех ста участников. Их имена. И то… что они успели сказать. Офицер немного удивился, но кивнул. Через пятнадцать минут Кадзухе вручили папку. Он не стал искать своё имя. Он пролистал страницы. Вот строка 41. «Итто. Данных нет». Он взял ручку, которую дал офицер, и дописал: «Верил, что его воля сильнее пули. Ошибся». Строка 56.«Тома. Данных нет». Он дописал: «Умирал, вспоминая вкус домашнего супа». Строка 71.«Итэр. Данных нет». Он дописал: «Просил прощения у сестры-близнеца Люмин. Шёл за неё». Строка 72.«Скарамуча. Данных нет». Ручка замерла над бумагой. Потом он вывел: «Остановился, чтобы чьё-то воспоминание пошло дальше. Нашёл смысл в бессмыслице». Он закрыл папку. Его «награда» ждала где-то там, в чистом мире за пределами трассы. Дом, деньги, свобода. Всё, что пожелает. Кадзуха вышёл за ограждение,на пустое поле, усыпанное жухлой травой. В кармане его рваных штанов лежали два куска пластика, впившиеся острыми краями в ладонь: «16» и «72». Он сел на землю, прислонившись спиной к одинокому столбу. Вдали садилось солнце, окрашивая небо в цвет старой крови и сирени. Он выиграл. И от этого его победа пахла пылью,потом, озоном от выстрелов и абсолютной, оглушающей тишиной. Тишиной, в которой теперь навсегда жили сто имён, сто голосов, сто оборвавшихся историй. И один – спокойный, ровный, произносящий последний приговор и последнее благословение. Кадзуха закрыл глаза. Он не плакал. Слёз не было. Но внутри него что-то сдвинулось, встало на своё место, острое и невыносимо тяжёлое. Он понял, что его прогулка не закончилась. Она только началась. И идти ему предстояло долго. Со скоростью ровно четыре мили в час. Неся в себе всех, кого оставил позади. Чтобы помнить.