Не первое и не последнее утро

Это не первое и не последнее утро, что я тебе подарю Мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро, я знаю что говорю

"Утро" — Дайте танк (!)

— И жизнь за меня отдашь, м? — спрашивает Алекс, и Матвей, будто всегда был к этому готов, кивает. — Ну скажи вслух. Не могу поверить, пока не услышу. — Отдам за тебя жизнь, — произносит он. тянется к нему, тянется... Вокруг пахнет спиртом и пивом, и почти ничего не слышно было бы, если бы они не могли так закрыться от всего мира и быть только друг для друга. Ценная способность, когда любовь твоя — лидер анархии, и поговорить с ним наедине бывает почти невозможно. Матвей смотрит ему в глаза, только не долго, никогда, с самой первой встречи, не мог долго смотреть на Алекса, сердце щемило и щёки горели, слова не вязались друг к другу, хотелось сбежать от него и сбежать в него, в его сердце, под его пальто. И пока ещё не знал, что впереди — взаимность, а не разочарование и стыд, пока ещё даже себе не мог смело сказать, что чувствует, не смотрел на друга лишний раз, чтобы сердце не мешало жить как жил. И всё же ему нравилось. Не мог перестать мучить себя этой влюбленностью, которая ещё не готова была отдать жизнь, но уже могла бы отдать пару поцелуев. — Хочешь, чтобы я тебе это сказал? — спрашивает Алекс. Хочется, хочется, хочется. Только этого и хочется, и Матвей самой-самой крайней мыслью думает: а что, если они так близко и так очевидно вместе, что все вокруг только на них и смотрят и только их и слушают, и всё-таки не может оторваться от Алекса, всё сознание в нём, в его словах и его взгляде. Хочется. Скажи, скажи... — Хочу, — кивает он, и ещё немного двигается к нему, ещё ближе, если бы он был девкой, Алекс уже поцеловал бы его, уже запрокинул бы назад его голову, потянув за волосы, и хотя больно и неприятно, Матвей бы покорился и потерпел, потому что это — особенное. И губы напротив приоткрываются и что-то говорят, но Матвей не понимает. Вроде бы и правда: "Я тоже отдам за тебя жизнь", а вроде бы и не то, расплываются, становятся одним пятном, отдаляются, приближаются, даже сердце не успевает вспорхнуть в ожидании прикосновения, не успевает расстроиться, когда ничего не случается. Пытается открыть глаза, будто они ему мешают увидеть Алекса. Пытается коснуться его — ничего не получается, руки ватные, ноги ватные, он словно и лежит на чём-то, и упирается в каменную стену... Я отдам за тебя жизнь, разве я один, разве ты не так же, разве не существует любви такой, какая она внутри меня? Скажи, скажи скажи... Матвей открывает глаза в тёмной комнате, где тепло, и тихо, и пахнет куревом и алкоголем, но ещё — досками и старой-старой тканью, которая постоянно зашивается и стирается, но никогда не выкидывается. И первые секунды не понимает, где он находится, но сразу чувствует: руку, лежащую на его талии, горячую и крепкую; дыхание в шею, сзади, под волосами, отчего хочется смеяться и отчего внизу всё напрягается, а в животе просыпается трепет; успокоенное биение сердца, которое уже поняло, где он и с кем, и ласково заставляло его проснуться и тоже увидеть. Так что он, глубоко осторожно вздохнув, ощущает, как к щекам приливает кровь, а в груди становится одновременно тесно и пульсирующе-широко, и от самого маленького и незаметного движения его тела горячие пальцы чуть соскальзывают, а дыхание приближается, и от одного ожидания случайного поцелуя хочется взвыть... Сон всё ещё мешается с реальностью и мешает реальности, но реальность гораздо лучше сна, так что вернуться сюда приятнее, и Матвей не сопротивляется. Он, рассеянными мыслями блуждая вокруг того факта, что заснул и проснулся здесь и с ним, улыбается и прячет улыбку в подушку: сам от себя не ожидал. Счастье любит тишину, так папа говорил, но это счастье почему-то всё ищет выхода в мир, такое оно огромное и беззаветно-честное. И Мотя вздрагивает и резко громко вдыхает, когда дыхание на шее у него становится осязаемым прикосновением губ. И ещё одним, и ещё одним, и ещё... — Проснулся? — пытается извернуться Матвей, и хватка на талии становится крепче, и его тело, как будто ничего не весит, оказывается прижатым к Алексу. Теперь уже рёбра к рёбрам и сердце к сердцу, и обнажённая грудь скользит по обнажённой груди, и хочется сбежать, как обычно, от этой обжигающей близости. — Нет, это мой естественный рефлекс. — При виде меня? — усмехается Мотя, и улыбка его и красные щёки вспыхивают ещё ярче, когда Алекс без слов ещё раз целует его, теперь уже в губы и совсем так, как хочется: резковато и бесповоротно, будто прижимает к стенке, так, что всё тело волной желания отвечает на его прикосновения, мысли одновременно мутятся и проясняются, а рот сам приоткрывается ему навстречу, так что можно ни о чём не думать, позволить ему, как в танце, вести за собой. И хоть они почти непрестанно целуются, как выпадает шанс остаться наедине, всё равно непривычно, когда дыхание сбивается, а язык Алекса мажет по губам. Когда это было в первый раз... Когда это было в первый раз, Матвей даже не сразу понял, что всё случилось и что теперь чувство, которое он собирался тихо хранить внутри себя и посвятить в него, может быть, только Алису, стало чем-то физическим и разлилось на двоих. Не сразу понял, зато почувствовал, что сердце колотится, как птица, закрытая в крошечную клетку. Он еще подумал тогда: "Куда руки?", — потому что впервые был в такой ситуации. Нет, в детстве он целовался с какой-то девчонкой, но это было не так, они просто ткнулись друг в друга носами и разошлись, и им было лет по восемь. А теперь Алекс вёл пальцами по его щеке и то чуть отстранялся, всего на мгновение, то снова касался, одновременно осторожно-нежно и решительно, и не хотелось сидеть просто так, застыв от неожиданности, но руки совсем не слушались. Матвей попробовал тогда положить ладони ему на колени, — они сидели под мостом на лестнице перед тем, как поехать к остальным. "Почти угадал", — шепнул ему Алекс этим своим тоном, от которого хотелось ударить его и выйти за него замуж. И переложил его руки себе на талию, прямо под пальто, так что расстояние резко сократилось, а сигнальный огонь в голове у Моти разгорелся ярче и приближался к тому, чтобы вообще все сжечь. "Неожиданно", — выдохнул он, когда любовь его позволила ему немного отдохнуть. На самом-то деле поцелуй длился всего секунд пятнадцать. "Разве? Я этого ожидал." Когда это было первый раз, Матвей боялся сказать ему, что любит. Потому что не так они строили отношения, чтобы можно было бросить это в любой момент и чувствовать, что сделал всё правильно. Он представил тогда, как говорит Алексу: "Я тебя люблю", — а тот ему: "Ага. Ладно." И оттого мог только смотреть на него и ждать, что через минуту после поцелуя друг просто рассмеётся и скажет, что пошутил. "Чего руки-то у тебя такие холодные?" — спросил вместо этого Алекс. "Так зима же", — ответил Матвей, пока в голове у него стучало: "Мы целовались. Мы с ним целовались. Он был первым. Мы целовались." И пальцы его лежали на талии у парня, а взгляд бегал от глаз к губам и обратно, потому что ни так, ни иначе было не удержаться от эйфорической улыбки. Алекс усмехнулся. Сердце упало в пятки, готовое отказаться от любой надежды, когда вдруг услышало: "Ещё?", — и он успел только спросить: "Что?", — когда горячие губы ещё раз прижались к его холодным и потрескавшимся, на этот раз уже без сомнений, и Алекс держал его за щёки и мельком проводил по шее сзади, так что тело вздрагивало, и между касаниями слышались обоюдные смешки и вздохи... И когда он отстранился, лизнул Матвея, задев даже нос, резко поднялся, отряхнул пальто и сказал: "Губы потрескаются. Тебе что, не говорили не целоваться на морозе?" Протянул ему руку. Помог подняться. "Хватит издеваться", — с плохо скрываемым наслаждением вздохнул Мотя. И ему показалось, что Алекс покраснел. Не могло такого быть, конечно, но свет фонаря, что ли, так упал, или просто на улице было настолько морозно, но уже было не спросить. Они ехали поодаль, но всё же вместе, и думалось, что любой, кто увидит их сейчас, поймёт, что случилось. Понять бы самому... Он отстраняется от Алекса и фыркает, упираясь ладонями ему в плечи, но не отталкивая. Смотрит в глаза, очень хочет смотреть дольше, но просто с ума сходит, если пытается. Удивительно, раньше не задумывался, что есть красота, — не до этих вопросов было, пока зарабатываешь на жизнь и не знаешь, поужинаешь ли вообще сегодня. А теперь, кажется, случайно узнал, что это, хотя никому никогда не признался бы в таких мыслях. Зато в других признался бы. — Снилось, что ты спрашивал, умру ли я за тебя, — голос спросонья ещё тихий и хриплый, и Матвей совсем не против: они всё-таки ни разу не проверяли толщину стен и сколько в досках трещин. Иногда казалось, что товарищи смотрят на него иронично после ночей, проведённых в каюте Алекса. Парень хмурится, правда, беззлобно, скорее в своей шутливой манере, и от этого тоже сердце щемит. — И ты, конечно, ответил. — Естестенно, — кивает Мотя, и с удивлением находит, что если не думать о том, что прижимается к своему мужчине полуобнажённым телом, то это даже не смущает... Если бы он об этом взаправду не думал! А он думает, и в животе всё сжимается, и кажется, что если Алекс заметит, то можно сквозь землю провалиться. Сквозь воду, точнее, потому что до земли ему ещё пешком шагать. — Какой я в твоей голове имперец. Феодал почти что, — хмыкает Алекс, и ладони его водят по спине, а пальцы рисуют какие-то узоры. Он невыносимый, быть с ним сложно и как-то особенно трепетно, как никогда ни с одним человеком раньше, в его голову никак не залезть, пока он не позволит, и Матвей всё пытается понять, можно ли ему. Хочется знать о нём что-то, что не будут знать другие. Видеть его так, как не видят другие. Нет, конечно, он в любом случае видит и знает больше, но... никто ведь не может дать гарантий, что их извечная компания не видела Алекса без одежды. Может, и видела. Вообще, это вполне вероятно. Сердце стучит как-то уверенно, равномерно, но быстро, будто рядом с ним не может по-другому. И кажется, что даже грудь дрожит от этого, что даже в кончиках пальцев ощущается ток крови. Ни одной нормальной мысли. Ни одной, не связанной с Алексом, мысли. — Не надо за меня умирать, ладно? — произносит он внезапно серьёзно и нежно, и Матвей, сам не понимая, как это случилось так быстро, оказывается лежащим на спине, под нависающим над ним опершись на руки Алексом. Смотрит ему в глаза и не находит там ни смешинки, которых всегда так много. Смотрит на маленькую складку между бровей, которую никогда не хочется разглаживать, потому что это — особенное, но которая точно свидетельствует о серьёзности слов парня. Во сне было вроде так же, только наоборот. Скажи, что умрёшь за меня. Скажи, что не будешь умирать за меня. Скажи, что никогда-никогда не умрёшь. — Да я не собирался, — пожимает плечами Матвей, и холод проникает под одеяло, так что он ёжится и, взяв одеяло по краям от Алекса, тянет к себе. Тело к телу теплее. И от смущения ещё жарче. — Хочешь, пообещаю? Алекс не пускает к себе в душу, так? Не объясняет своих поступков и эмоций, да у него вообще эмоции непонятные. И вслух о чувствах говорит редко, если это не чувства к буржуазии и прочим угнетателям. Не говорит... а Матвей вдруг осознаёт, что всё понимает. Когда выражение лица напротив меняется с озадаченно-нежного на игривое, он и сам выдыхает с облегчением. Тянет ладонь к лицу парня и приподнимается, чтобы затянуть в ещё один, и ещё, и ещё один поцелуй. Короткие и тихие, быстрые, чтобы не успеть засмущаться, чтобы не подумать, как это выглядит со стороны. Чтобы не понять, что "Я люблю тебя", — эти поцелуи, и говорить не нужно, потому что человек, который не любит, не вёл бы себя так, как он сейчас. И он останавливается и смотрит в глаза человека, который почему-то из всех стал ближе, настолько ближе, что и слёзы, и смех, и замешательство его видел, и говорил с ним о будущем, и учил его писать хотя бы печатными буквами. Последнее, конечно, самое страшное. Навык, как оказалось, совсем не важный в жизни. Вспоминает, глядя на Алекса, как раньше, когда руки мимолётно соприкасались, место касания горело целый день, и тоже думалось, что все-все видят и знают, и что из-за этого ничего не получится, потому что у него на лбу написано, как он хочет сделать лучше и больше, только бы ему улыбнулся его человек. Тот же, кто теперь наклоняется к нему и говорит тихо, как будто их подслушивают, и снова со своей интонацией, когда непонятно, шутит он или всерьёз: — А мне снилось, что мы покатили в Париж. Не знаю, к чему бы это... И отводит глаза, и по-лисьему улыбается, и рукой спускается по талии Матвея ниже, ниже. — Ну нет! — вспыхивает тот, не до конца осознавая, относится ли это к прикосновениям, ведь он не против, или к очевидно запланированной поездке в Париж, которой он тоже не против, но поверить в это не может, позволить себе поверить не даёт. — Да подожди! — Он мягко хватает парня за запястье, но тут же отпускает, слишком нравится, пусть будет что будет, с ним и на баррикады, и в пекло, только всё-таки хотелось бы в светлое будущее. — А когда? Он успевает вздрогнуть, как бы пытается увернуться, и в груди становится слишком жарко, когда понимает, что Алекс вот-вот коснётся губами его груди. Чувствует дыхание как будто на самой коже сердца, протяжно стонет и, ища хоть какого-то контроля, руки кладёт ему на плечи. — Сегодня вечером. Его голос какой-то особенно тёплый. А у Матвея пальцы больше не холодные, больше вообще не мёрзнут, а на улице, когда никто не видит, они суют руки друг другу в карманы. Губы в тот, первый, день и правда потрескались, но это не остановило ни одного, ни второго. И вся душа взметается, когда чувствует его рядом, становится щекотно и сладко, хочется не дышать, совсем, только слышать его и каждое его движение ловить, как историческое событие. Мимолётное прикосновение к сердцу, — откуда это он знает, где самый центр? Дорожка поцелуев ниже-ниже-ниже, несколько секунд ожидания, ожог между рёбер посередине, смешок, брошенный всего на мгновение взгляд, — а у Матвея уже кружится голова и все мысли улетучиваются. Только одна остаётся: он прекрасно понимает, что сейчас произойдёт, и сознательно не пытается прекратить это. Даже больше: он ждёт, что это случится. И ещё: Алекс тоже знает, что он ждёт. — И когда тебе пришла эта чудесная мысль? — спрашивает, и сразу сдавленно стонет, от неожиданности не успев проконтролировать, насколько это будет громко. Вообще редко прямо ожидаешь, что твой возлюбленный вдруг поцелует тебя в низ живота, одновременно забираясь пальцами под бельё по внутренней стороне бедра. — Ну когда ты про Париж говорил? Тогда и пришла, — отвечает Алекс, и всё желание что-то у него спрашивать вмиг улетучивается, потому что дыхание его при каждом слове мажет по самым чувствительным местам, и хочется то ли взвыть, то ли ударить его... — Ты с ума сошел, — успевает сказать Матвей, прежде чем приходится зажать рот ладонью и откинуться на подушки, всю энергию направив тольк на то, чтобы не быть слишком громким. Уж Алекс об этом заботиться не будет. Внизу всё накрывает жаром. Как-то слышал выражение "бабочки в животе", но не знал, что с ним тоже такое случится. — Будешь всю дорогу смотреть в окно? — спрашивает Алекс, когда они заходят в своё купе. Мотя думает: "Буду всю дорогу смотреть на тебя", а еще: "Хочу поцеловать", а ещё: "Как здесь тихо, и никого нет, и никто не знает, что он кто-то важный." — А что, ты хочешь? — ухмыляется он. Приятно ощущается иметь своё пространство, в которое никто не сможет вторгнуться. В котором можно и говорить о чём угодно, и не притворяться, что вы не вместе или вместе не в том смысле. — Ну вообще-то да, — отвечает парень. Иногда удивительно думать: его молодой человек, его возлюбленный; легче внутри себя называть его по имени или другом, как по привычке. — Хозяин-барин, — и Матвей играючи протягивает ему руку, будто помогает сойти с кареты. — Ваша светлость... — Какая жуть, — так же наигранно шокируется Алекс. — Ещё Величеством назови! И Мотя совсем не думает, когда отвечает: — Возможно, в другой обстановке. И улыбается, и подставляет щёку для поцелуя, и ловит руками его руки, потому что знает, что все можно. Ему с этим человеком всё-всё можно.