Poison in the Garden of Eden

На этот раз Герта полностью проснулась, не с тем вялым возвращением к сознанию, как раньше, а настоящим пробуждением, когда ее когнитивные системы включились в нужной последовательности, и она смогла обрабатывать информацию об окружающей среде с уровнем аналитического мышления, приближающимся к ее обычным показателям. Первое, что она осознала, была полная тишина: ни окружающего гула системы жизнеобеспечения станции, пронизывающего каждый уголок космической станции "Герта", ни отдаленной вибрации серверов данных, ни шепота вентиляционных систем — просто ничего, за исключением едва уловимого дозвукового гула, который она скорее чувствовала, чем слышала, передававшегося через тело, к которому она все еще была прижата. …Вентиляторы охлаждения Скрюллума работали так тихо, что она бы их и не заметила, если бы не находилась в непосредственном контакте с его корпусом. Второе, что она осознала, это то, что он не двигался. Ее внутренний хронометр, все еще функционировавший, несмотря на катастрофические сбои системы прошлой ночи, выдал данные: 12,8 часов с тех пор, как она потеряла сознание. 12,8 часов он сидел именно так, обнимая ее именно в этом положении. Она знала, что он не двигался, потому что её тело зафиксировало бы это изменение; она, по-видимому, провела всю ночь, точно определяя точки соприкосновения металла с кожей, точный температурный градиент его пластин, конкретную частоту вибрации его тела. Её нервная система полностью изучила его и предупредила бы её о любом отклонении. Осознание этого должно было вызвать у нее облегчение и чувство удовлетворения, доказательство того, что он был терпеливым, уравновешенным, тем, кто мог спокойно переносить ее смятение, не дрогнув. …вместо этого это ее ужаснуло. Она остро осознала, что все еще обнимает его, прижав ноги к его торсу с обеих сторон. Они находились в телесном контакте семь часов, а он просто... смирился с этим. Она попыталась заставить себя встать, сделать что-нибудь, кроме как оставаться плотно прижатой к коллеге, словно он был единственным якорем в мире, но ее тело отказывалось двигаться. Ее организм стабилизировался несколько часов назад, запасы глюкозы частично восстановились, нервная система перенастроилась, но, по-видимому, комфорт был абсолютным, и она не могла заставить свои мышцы реагировать. Его тепло пропитало ее насквозь до самых костей, и ее биология решила, что отход от этого источника тепла будет фундаментальной ошибкой в управлении ресурсами. Ее тело отказывалось подчиняться требованию разума к отступлению. Она оказалась в ловушке собственного комфорта. Она просто... оставалась там, в тепле, тяжести и в состоянии, которое ее сознание никогда бы не одобрило. Ее взгляд снова скользнул к галстуку, где мокрый шелк высох за ночь, но там остался след в виде темного пятна на красной ткани, точно указывающего на то место, где ее рот находился в течение нескольких часов, — физическое доказательство уязвимости, которое нельзя было стереть или объяснить. Он назвал его использованным. Он прижал ее руку к этой массе и сказал, что шелк выполнил свою функцию, сдержав ее страдания, а затем переформулировал ее слюнотечение во сне как приемлемые эксплуатационные расходы, а не как свидетельство фундаментальной несостоятельности. Если бы он смирился с этим – с этим биологическим нарушением, отчаянной привязанностью, полным нежеланием соблюдать даже элементарные правила достоинства во время сна – у нее не осталось бы никакого оружия, никаких возможностей для эскалации, которые наконец-то доказали бы, что она слишком опасна, чтобы кто-либо мог ее терпеть. Она систематически проверяла его границы на протяжении нескольких недель, вторгаясь в его личное пространство, мешая его работе, требуя невероятного терпения, и каждая провокация была направлена на то, чтобы найти предел и заставить его дать понять, что отказ неизбежен. Он только что провел семь часов, оставшись на месте, излучая тепло, пока она пускала слюни на его нарядную одежду. Он смирился с худшим в ней: с ее биологическим сбоем, с истощением, с животным отчаянием в поисках тепла, и просто оптимизировал свои системы, чтобы приспособиться к этому. Ужас достиг апогея: если он будет это терпеть, у нее не останется никакой защиты, никакого способа оттолкнуть его, прежде чем он окончательно ее бросит, никакого контроля над тем, когда и как неизбежно произойдет отвержение. А потом, когда он её бросит, что неизбежно произойдёт, её оставит сокрушительное чувство уверенности в том, что её видели, обнимали, знали полностью, и всё же она оказалась недостаточной. Ее пальцы впились в его пластины, впиваясь в щели между ними с такой силой, что если бы он был органическим существом, она бы оставила синяки. Она держалась за него уже не ради утешения, а чтобы завладеть этим объектом, чтобы установить право собственности, прежде чем он сможет проложить пути к отступлению. Если ей суждено было оказаться в ловушке из-за отказа её собственной биологии отвергнуть безопасность, то и ему суждено было оказаться в ловушке из-за его собственного терпения и его решения извлечь максимум пользы из её страданий, из-за всех уступок, которые он предпринял, доказывая, что он способен справиться с последствиями. Она слегка приподнялась, ровно настолько, чтобы заставить его смотреть ей прямо в глаза, а не вниз на макушку. Это движение потребовало больше энергии, чем следовало, мышцы все еще были вялыми от истощения, но она справилась и вызывающе посмотрела на него, бросая вызов, чтобы он пожалел о своей доброте и признал, что совершил ошибку, будучи нежным с тем, кто кусается. — Возврат невозможен. – ее голос был хриплым от сна и надрывным от недавних криков, но слова звучали резко, каждый слог означал установление условия контракта. — Ты открыл коробку. Ты увидел повреждения конструкции. – она крепче сжала пластину под его пальто и наклонилась ближе, заставляя его смотреть ей в глаза и слышать, что она говорит, хотя ужас пронизывал все ее тело. — Ты не отвертишься, когда я снова стану невыносимой. Она использовала слово "когда", а не "если", признавая то, что они оба знали: это не последний срыв и не финальный кризис. Она собиралась вести себя невыносимо, испытывать его, поднимать шум, проливать слёзы и требовать невероятного терпения до тех пор, пока между ними что-то будет продолжаться. — Ты купил этот хлам, Скрюллум. – она смотрела ему в глаза, полные вызова, ужаса и решимости. — Теперь это твоя ответственность. Скрюллум замер под ней в абсолютной неподвижности, подобной той, что возникает при обработке неожиданных данных, а его оптические датчики оставались неподвижно зафиксированными на ее лице, не меняя своей яркости, но она чувствовала изменение в его внимании, перераспределение вычислительных ресурсов. Он анализировал только что сказанное ею, классифицировал его, определял соответствующие параметры ответа, делая паузу, достаточно долгую, чтобы ее сопротивление начало ослабевать, достаточно долгую, чтобы она начала выдвигать защитные аргументы о том, почему условия гарантии на самом деле разумны и что ему лучше не пытаться вести переговоры… Его оптические датчики загорелись. — Предложение принято. Его голос, низкий, размеренный и абсолютно сковывающий, пронизывал её тело, передаваясь сквозь его корпус. — Гарантийный срок... неограничен. Пауза перед последним словом имела вес. Он не увиливал, не оговаривал, не предлагал испытательный срок и не включал пункты о расторжении договора. Он принимал ее условия в точности так, как они были оговорены, принимая на себя полную ответственность за этот хлам, которым она себя назвала. — Я заархивировал эти условия. …это означало, что теперь это было зафиксировано в его постоянной памяти, помечено той классификацией приоритета, которую он использовал для обязательств, которые нельзя было отозвать или изменить, и хранилось в распределенных системах, так что даже если один сервер выйдет из строя, контракт сохранится. Она ожидала спора или того, что он укажет на логические недостатки ее подхода, отвергнет транзакционный подход, скажет ей, что она пытается использовать его заботу в качестве оружия, превращая ее в обязательство. Вместо этого он просто... смирился, воспринял ее агрессивное стремление к владению территорией как законное предложение и подписал контракт без переговоров. Скрюллум посмотрел вниз на ее руку, сжимающую его пластины, и нашел для этого единственную щель под его галстуком. Давление было значительным, приблизительно 8,3 ньютона силы, сконцентрированной на площади 4,2 квадратных сантиметра; если бы оно приложили к органическим тканям, остались бы следы. Ее костяшки пальцев побелели от длительного напряжения, сухожилия были видны под кожей, когда она вцепилась пальцами в щели между его грудными пластинами. Она напрягалась, готовясь к его спорам, к переговорам об условиях, к выявлению логических недостатков в ее концепции и использованию их для построения стратегии выхода из обязательств, которые она пыталась на него наложить. Ее поза излучала агрессивную, оборонительную позицию: плечи сгорблены, несмотря на усталость, челюсть сжата, взгляд прикован к его оптическим датчикам с той особой интенсивностью, которая означала, что она готова к эскалации, если он проявит хоть малейший признак отступления. Она считала, что таким образом наказывает его. Осознание пришло к ней с абсолютной ясностью: она рассматривала эту гарантию как бремя, которое сама же и создавала. Она считала, что загоняет его в ловушку своим ущербом, заставляя его брать на себя постоянную ответственность за систему, которая будет продолжать выдавать ошибки и требовать постоянного обслуживания. Она думала, что использует свою собственную несовершенность в качестве оружия. В его алгоритмах обработки эмоций произошли изменения, не в виде постепенной корректировки параметров, а в результате внезапной переосмысления всего набора данных. Она не обременяла его. Она передавала права. Заявив, что он "не сможет отвертеться", она фактически исключила из рассмотрения любые другие возможные варианты развития событий. Она закрыла все альтернативные пути: все другие возможные варианты, уединение, партнерство с кем-то другим, тщательно поддерживаемая дистанция в отношениях с коллегами по работе — всё это было исключено из числа возможных решений. Она предоставила ему исключительное право обращаться с опасным веществом, которым было её сердце. Он почувствовал мрачный всплеск удовлетворения, который тщательно отслеживал и подавлял с момента вспышки вируса в его процессоре. Она думала, что заманила его в ловушку. Хищник считал, что ей удалось загнать свою жертву в угол. Он хотел, чтобы его поймали. Она пыталась заманить его в ловушку… и ей это удалось, и теперь он будет воспринимать свое успешное поимку как достижение условия победы, а не как причиненный ущерб. Скрюллум наблюдал, как она устроилась. Она больше не цеплялась, она занимала, заявляла права на территорию, прижимаясь к нему с уверенной убежденностью человека, только что обосновавшегося на постоянное жительство и больше не нуждающегося в обосновании аренды. Она достала из кармана с привычной ловкостью планшет, свет экрана осветил ее лицо в темноте. Фиолетовые глаза скользили по потоку информации, пальцы двигались с постепенно возрастающей точностью, поскольку мелкая моторика продолжала восстанавливаться. Она принялась за работу, меняя положение так, чтобы ее спина прижалась к его груди, а ноги оказались на его коленях, словно стул, будто гениальные ученые, сидящие друг у друга на коленях во время технического анализа, — это совершенно нормальный протокол сотрудничества, а его единственной целью теперь было быть для нее мебелью. Обработчики Скрюллума извлекли из его архива ботанических метафор файл: Drosera angelica, росянка. Механизм был обманчив в своей красоте: листья были покрыты железистыми щупальцами, каждое из которых заканчивалось капелькой слизи, сверкающей, как жидкий алмаз, как нектар, как подарок; но в момент контакта с добычей реакция была тигмотропной: щупальца изгибались внутрь, лист сворачивался сам на себя, пока не перекатывался по жертве, чтобы максимизировать площадь поверхности для переваривания. Однако производство приманки требовало значительных метаболических затрат. Если растение сворачивалось в пустоту, при ложных срабатываниях, оно тратило влагу и ферменты, которые не могло позволить себе терять. Если же оно сворачивалось слишком часто в пустом пространстве, щупальца высыхали, «алмазы» теряли блеск, и растение увядало. Параллель была очень точной. Несколько недель Герта вытягивала свои шипы, сверкающие и опасные, ожидая контакта, и каждая ее провокация была похожа на скручивание листьев, агрессивность, удушье, всецело направленные на то, чтобы застать его в момент признания дискомфорта или потребности в соблюдении границ. Она садилась ему на колени, вторгалась в его рабочее пространство, отвлекала его внимание, касалась его горла требовательными пальцами, каждый раз ожидая застать его врасплох, заставить его оттолкнуть ее и доказать, что его терпение имеет пределы, и она наконец их нашла. Каждый раз он ни к чему не прибегал, потому что не хотел ей отказывать, просто впитывал каждое раздражение, превращал стеснение в объятие и ждал, пока лист снова развернется. Это обходилось ей дорого: энергетические затраты на постоянные проверки, метаболические издержки от продолжительной защитной агрессии, истощение от поддержания ловушки, которую он постоянно отказывался активировать, сопротивляясь ей. В конце концов, лист перестал разворачиваться просто потому, что у неё закончились силы поддерживать агрессивную позу, и когда она наконец перестала сопротивляться достаточно долго, чтобы это заметить... Добыча, которую она пыталась поймать, уже прилипла и намеренно попала в ее липкие объятия несколько недель назад, просто решила... остаться там, принимая ее удушающую хватку как утяжеленное одеяло. Она поймала его, и в ответ на поимку он заблокировал свои сервоприводы и позволил ей использовать его в качестве мебели, пока она работала. Его жадность, этот подпроцесс обработки информации, который он охарактеризовал как « джентльменскую жадность» , его эгоистичное желание, вновь пронзило его изнутри, став более честным в своей природе, и он признал ее истинность, не дрогнув: Он не просто выжил в ловушке, он хотел, чтобы его поймали. Он расположился именно там, где сцепление было бы наиболее сильным. Он сделал себя неизбежным, исключил все альтернативы, систематически следил за тем, чтобы, когда она, наконец, исчерпала свое сопротивление, единственным, за что ей оставалось бы ухватиться, был он. Он смотрел на нее сверху вниз, гениальную и опасную, которая сейчас обвивала его, словно виноградная лоза, покрывающая шпалеру, и все ее внимание было сосредоточено на работе, а не на мужчине, на котором она сидела. Она считала, что победила, что успешно заманила его в ловушку, заставив его нести ответственность за причиненный ей вред. Хищник был доволен. Однако он всё ещё был здесь по собственному выбору. Лист не обвился вокруг сопротивляющейся добычи, он закрылся на чём-то, что терпеливо ждало, пока она наконец перестанет проверять, останется ли он, и просто... примет тот факт, что он останется. Победа добычи заключалась в том, что ловушка стала её домом.

***

В темноте безопасной комнаты прошли часы, прежде чем очередь к Герте за планшетом наконец сократилась до приемлемого уровня. Она обработала сорок три сообщения, делегировала семнадцать проблем подчиненным, которые должны были решить их без ее участия, и отклонила три "срочных" запроса, которые на самом деле были всего лишь попытками администраторов обойти надлежащие каналы утверждения. Во время работы она была полностью сосредоточена, пребывала в глубокой концентрации, от которой вселенная сжималась до свечения экрана и прокручивающегося текста, но когда она завершила отправку последнего сообщения и интерфейс вернулся в режим ожидания, осознание своего физического состояния вновь дало о себе знать. Она все еще сидела на коленях у Скрюллума, все еще завернутая в его пальто и используя его как мебель, в то время как он оставался неподвижным под ней с терпением геологического образования. Ее внутренний хронометр выдал неприятные данные: прошло 13,3 часа с тех пор, как он принес ее в эту комнату. 13,3 часа он был заперт в этом положении, системы были оптимизированы для ее комфорта, а не для его собственной эффективности. Пытавшаяся проявиться благодарность тут же подавлялась. Признание её означало бы признание заботы, а это означало бы признание уязвимости, которая обусловила эту заботу, а это, в свою очередь, привело бы к тому самому эмоциональному стрессу, которого она успешно избегала, погружаясь в работу. Она выключила планшет, и комната погрузилась в кромешную тьму, лишившись даже этого небольшого источника света; лишь тусклое бирюзовое свечение его оптических датчиков обеспечивало минимальное освещение. — Нам пора уходить, — сказала она. Голос у нее все еще был хриплым, но дееспособным, слова звучали монотонно. Это было скорее констатацией факта, чем просьбой о разрешении. Скрюллум не двинулся с места сразу, и она почувствовала, как он обдумывает сказанное, проводя какой-то анализ, чтобы определить подходящее время для ответа. — Принято к сведению, — наконец сказал он. Его сервоприводы отсоединились с мягкими механическими щелчками, магнитные замки последовательно разблокировались от бедра до колена. Абсолютная жесткость, которая определяла его позу почти десять часов, растворилась, превратившись обратно в сочлененный механизм. Он осторожно переместился, поддерживая ее вес на протяжении всего перехода, чтобы изменение конфигурации не нарушило ее положение. Затем он плавно поднялся, с той непринужденной механической силой, благодаря которой поднять ее казалось пустым воздухом. В один момент она сидела на нем, в следующий – он прижимал ее к своей груди, поднимаясь во весь рост. Он аккуратно и точно поставил ее на ноги. Ноги у нее дрожали, мышцы все еще восстанавливались после длительного бездействия, но функционировали нормально, и она слегка покачнулась, ухватившись за его руку, прежде чем заставить себя встать самостоятельно. Он протянул руку мимо неё и активировал дверной замок. Панель со свистом открылась. Резкий свет заливал прихожую, и зрение Герты с трудом привыкало к нему. Она моргала, пытаясь справиться с яркостью, зрачки болезненно сужались, и, когда глаза адаптировались, она наконец смогла как следует увидеть Скрюллума впервые с момента пробуждения. Он выглядел... неуместно на фоне своего обычно безупречного внешнего вида. Его парадная одежда была помята от многочасового давления её веса, а ткань испещрена складками и морщинами, нарушающими её первоначальную форму. В беспощадном светодиодном освещении коридора пятно на его галстуке было отчетливо видно, доказательство было неоспоримым и не поддавалось истолкованию иначе, чем то, чем оно и являлось на самом деле: она пускала на него слюни во сне. В темноте, окутанные изможденностью и его теплом, повреждения казались абстрактными, фактическими, но не реальными в том смысле, в каком это имело значение, но это… это было публично. Это было доказательство, которое было бы видно любому, кого они встретили бы на пути отсюда до ее покоев. Это было документальное подтверждение того, что член Общества Гениев №76 Скрюллум, механический аристократ, правитель планеты Скрюллум и философ-дипломат, провел ночь, позволяя коллеге пускать слюни на себя, используя, по-видимому, его шею в качестве подушки. — Ты не можешь туда выйти. – слова прозвучали резче, чем она хотела. Она потянулась к его груди, пытаясь снова надеть пальто, которое было на ней несколько часов. Если бы ей удалось надеть на него пальто и застегнуть его, оно бы скрыло галстук и, по крайней мере, свело бы к минимуму видимые признаки ее биологической неполноценности. — Ты выглядишь... скомпрометированным. Надень это обратно. Мы... Его рука перехватила ее запястье в середине движения, и металлические пальцы с достаточной силой сжали ее руку, чтобы остановить движение, не причиняя дискомфорта, удерживая ее руки вдали от лацканов пальто, прежде чем она успела застегнуть пуговицу. — Отклонено. – его голос был спокойным и непреклонным, таким же тоном, каким он выносил вердикты, не подлежащие обсуждению. Он отпустил ее запястье и намеренно потянулся вверх, чтобы разгладить испорченный галстук, проводя пальцами по ткани, убеждаясь, что она плотно прилегает и хорошо видна на фоне пальто, чтобы пятно было видно, а не скрыто. — Поправка: протоколы архивирования требуют сохранения важных данных. Он смотрел ей прямо в глаза, его оптические сенсоры сияли, возможно, вызовом или удовлетворением, она не могла понять, что именно. — Это основной документ контракта, который вы только что подписали, мадам Герта. Основной документ. Он использовал её слюну, физическое доказательство того, что она спала на нём, нуждалась в нём, была настолько уязвима, что пролила её на его официальную одежду, как юридическое доказательство… чего бы то ни было между ними. — Я не буду уничтожать оригинал. – он точными движениями поправил воротник пальто, следя за тем, чтобы его внешний вид был безупречным, и давая понять, что пятно появилось не по невнимательности или незнанию, а по собственному желанию. Она смотрела на него, на потускневший шелк, который он намеренно демонстрировал, и на аристократическую уверенность, с которой он отказывался смущаться физическими доказательствами ее неудачи. — Скрюллик... — Коридор ждёт, — сказал он и шагнул в дверной проём, оказавшись в резком свете. Ей ничего не оставалось, как последовать за ним. Коридор был пуст, что статистически было вероятно для этого часа в закрытых секторах. Научные сотрудники находились в своих лабораториях, а административный персонал был сосредоточен вблизи коммерческих помещений, поэтому вероятность встречи с другим человеком между безопасной комнатой и ее личными покоями была низкой… но не нулевой. Герта, сгорбившись, шла сквозь эту ненулевую вероятность, пристально следя за каждым перекрестком и изображением с камер, навязчиво выискивая любые признаки свидетелей. Скрюллум шел рядом с ней с присущей ему элегантностью. Он не сутулился, не поправлял воротник пальто и не пытался скрыть пятно, а выставил свою фигуру вперед с той же аристократической уверенностью, которую демонстрировал на дипломатических мероприятиях, нося потемневший шелк как официальное украшение, а не как свидетельство интимного кризиса. Она с ужасом осознала, что он хотел, чтобы люди это увидели. Не в том смысле, что он активно надеялся на аудиенцию, а в том смысле, что если бы Аста или Арлан прямо сейчас выскочили из-за угла, или если бы кто-нибудь из старших исследователей случайно оказался в этом коридоре именно в этот момент, он бы не дрогнул. Он бы поприветствовал их с безупречной вежливостью и заставил бы их смотреть на пятно, будучи слишком напуганным своим статусом, чтобы спрашивать о нем. Он позволил бы улике говорить самой за себя, не предлагая никаких объяснений. Он передавал сигнал: Я приобрел исключительные права на это повреждение. От этого осознания у нее по коже пробежали мурашки, это было не совсем смущение и не совсем ужас, а скорее интуитивное понимание того, что он только что публично заявил на нее свои права, что это пятно — его трофей, заработанный часами, проведенными в объятиях ее измученной души, и он не намерен это скрывать. Она ускорила шаг. Он без труда подстраивался под ее темп, его более длинный шаг не требовал ускорения, чтобы не отставать от ее стремления развить скорость, достаточную для отрыва от нее. Три поворота, два перехода через перегородки, один контрольно-пропускной пункт, который сканировал их автоматически без участия человека. Весь маршрут был задокументирован камерами станции и заархивирован в видеопотоках, на которых они шли вместе: она сгорбленная и напряженная, он спокойный и с пятном. Они добрались до двери ее частной лаборатории без свидетелей; кризис публичного разоблачения был предотвращен исключительно благодаря статистической удаче. Она активировала дверной замок, ожидая, что он наконец признает необходимость минимизации ущерба, или скажет что-нибудь о переодевании, или о чистке шелка, или хотя бы признает , что ходил по станции, демонстрируя ее уязвимость. Вместо этого он проверил свой внутренний хронометр. — Полагаю, у нас запланирована совместная сессия на вторник. – его голос звучал совершенно ровно, словно на нем был безупречный деловой костюм, а не документальные свидетельства кризиса, словно последние двенадцать часов были обычными, а не катастрофическими. — Увидимся там. Он поправил манжеты точным, размеренным движением. Галстук он не трогал; он просто убеждался, что его внешний вид в остальном безупречен, а его потертости он носил как формальное украшение, затем повернулся и ушел по коридору, унося с собой весь беспорядок. Герта стояла в дверях, наблюдая, как он несёт улики, свидетельствующие о её уязвимости, обратно в свои покои, наблюдая, как он сохраняет эту безупречную аристократическую осанку, облачённый в шёлк, который она испортила из-за бессознательных биологических процессов. Он намеревался сохранить его и носить на протяжении всех коридоров, разделяющих их, мимо всех потенциальных свидетелей, которые могли находиться между её лабораторией и его судном. Осознание было сокрушительным: гарантия перестала быть абстрактным обязательством, а стала материальным доказательством, которое он бережно хранил, документом, который он ценил настолько, что выставлял напоказ. Она наблюдала за ним, пока он не завернул за угол и не скрылся из виду. Затем она вошла в свою лабораторию и закрыла за собой дверь, оставшись одна, понимая, что где-то на этой станции Скрюллум бродит по пустым коридорам, выставляя напоказ причиненный ей ущерб как трофей.