Чужой след к моему порогу

***

Вечер. Стихи дописаны. Последняя строка замерла на бумаге, и тут же за окном взметнулась, завыла метель. Есенин бросил косой взгляд на запотевшее стекло, задул свечу. В комнате воцарился полумрак, пропитанный тишиной и прохладой. Сергей натянул тёплый, колючий свитер, но озноб шёл изнутри — томление, смутная жажда чего-то неясного. Он чего-то хотел, а чего сам не понимал. Не раздумывая, он накинул пальто и вышел на улицу. Дверь захлопнулась за спиной, и с карниза на его светлые волосы рухнул снег. Он шёл, не ведая куда. Долго, может, час. Мороз щипал щёки В жёлтом пятне фонаря угадывался силуэт кабака — пристанище света и тепла в этой снежной пустыне. Есенин ускорил шаг. Открытая дверь обдала его шумом, густым запахом табака и перегара. На него упали десятки глаз — тяжёлые, чужие, слегка осуждающие. И среди них — один взгляд, который сразу выхватил его из толпы. Высокий, статный мужчина, выделявшийся мощью плеч и почти вызывающей осанкой. Маяковский. Тот обернулся, и их взгляды столкнулись, узнали друг друга. Без слов. Есенин направился к его столу. Владимир отодвинул стул и поднялся во весь свой гигантский рост. — Не против, если присоединюсь? Маяковский окинул его оценивающим взглядом с головы до ног. Есенин стоял уверенно, но в глазах плавал хмельной туман. —Сергей Александрович, вы пьяны? —Немного… С утра. Но разве это помеха для хорошей компании? — улыбнулся Есенин. —Думаю, нет, — отозвался Маяковский. Есенин тут же раздобыл две рюмки, налил виски доверху. Схватил свою и выпил залпом, даже не поморщившись. —Что ж вы так сразу? Хоть закусите, — протянул Владимир блюдечко с вяленой рыбой. Есенин лишь отвёл руку. —Спасибо, не надо. —Вижу, знатный ценитель, — с лёгкой усмешкой заметил Маяковский. —Бывает—пробурчал Есенин. Они разговорились. Часы текли незаметно. Есенин говорил много и сбивчиво, выплёскивая давно накипевшее. Маяковский слушал, и на его лице играла странная, почти знакомая улыбка, будто они и вправду были старыми приятелями. Владимир взглянул на часы. —Три. —Ещё рано, совсем рано, — пробормотал Есенин, слова его уже путались, а веки наливались свинцом. —Серёжа, — голос Маяковского прозвучал резко и громко. Есенин больше не держался. Он сползал в беспамятство, перебрал лишнего. Слишком. Маяковский видел это ясно. Бросить его нельзя — ограбят, замёрзнет в сугробе. Но где он живёт? Спросить? А как? Он едва в сознании. Владимир встал, подхватил его за воротник пальто. —Уснул. Чёрт меня дёрнул связываться! — сквозь зубы бросил он. — Вставай! Пьяница! Есенин лишь блаженно улыбнулся, пробормотав что-то неразборчивое. —Где живёшь-то? — потряс его Маяковский. —Тут… — прохрипел Сергей. —Где «тут»? — уже повысил голос Владимир. —Переулок… Двадцать четыре… дом. Маяковский знал это место. —Допросился, — проворчал он, с усилием поднимая Есенина на ноги. Тот беспомощно обвис на его могучем плече. —К-куда это мы? — засмеялся Есенин, уже ничего не соображая. Они вышли в метель. Есенин тут же поскользнулся и рухнул в сугроб. —Вставай! — приказал Маяковский. — Сам. Я тебя поднимать не буду. Тот нелепо барахтался, погружаясь сугроб, и тихо смеялся. Минуты через три всё же поднялся, весь в снегу. Они пошли. Снег падал крупными хлопьями. Есенин, пошатываясь, пытался поймать их ртом. Маяковский смотрел на него с нескрываемым отвращением и презрительной жалостью. Через час они были у дома. Снег на брюках Есенина растаял и превратился в ледяную корку. Маяковский подтолкнул его к двери. —Иди. Сергей шагнул в темноту, дверь захлопнулась. Из прихожей донёсся глухой удар — тело, рухнувшее на пол. —Упал, пьяница, — тихо, себе под нос, произнёс Маяковский и растворился в темноте. Наутро Сергей очнулся на пороге, весь промокший и разбитый. В памяти — зияющая пустота, лишь смутное ощущение, что куда-то уходил. Голова раскалывалась, в теле ломота. Он поднялся, опёрся о шкаф, схватившись за виски. Запах перегара от пальто ударил в нос, заставив скривиться. Он сбросил его на пол. Добрел до дивана и рухнул. В голове крутились обрывки мыслей: дошёл сам? Невозможно. Кто же тогда? И почему деньги на месте? Кто этот странный благодетель? Он встал, поставил чайник. Сидел за столом с пустым взглядом, прислушиваясь к тиканью часов. Он посмотрел на часы. —Восемь? — удивился он про себя. Он встал из-за стола. Он кое-как привёл комнату в порядок, нашёл градусник. Температура. Лекарств не было. Пришлось идти в аптеку. Пальто всё ещё смердело вчерашним позором. Накинув его, он вышел и увидел на снегу двойную цепочку следов: мелкие, путаные — его, и рядом — крупные, уверенные, глубокие. Чьи-то. Сердце ёкнуло. В ярко освещённой аптеке у прилавка стоял тот самый человек — высокий, широкоплечий, не спутать ни с кем. Маяковский. —Опять ты. И что меня вчера потянуло на эту авантюру? — бросил Владимир, заметив его. —Мы случайно не пили вчера? — искренне спросил Есенин. —Память отшибло? —спросил Маяковский. Всё сложилось в голове Сергея в один миг. —Значит, это вы меня привели… — тихо проговорил он, снова хватая себя за голову. Маяковский, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел. Есенин, забыв и о лекарствах, и о болезни, бросился вслед. — Подождите! — окликнул он, запыхавшись. Маяковский обернулся. —Могу ли я как-то отблагодарить вас? — выпалил Сергей. —Можете, — сухо ответил Владимир. — Не пейте со мной. И вообще — не пейте. Хотя кому я это говорю… — он буркнул это больше себе под нос. Есенин лишь молча кивнул. — Всего доброго, — коротко бросил Маяковский и зашагал прочь, его тень гигантски легла на искрящийся снег, а затем и вовсе исчезла в вечерней синеве.